ГЛАВА 25
Был июнь, но день, когда Кэнайна пошла с отцом на гусиную охоту, выдался холодный и свежий. С рассветом выступила Кэнайна с отцом и еще тремя охотниками со стоянки, легким паром вилось на морозце дыхание. Шли в затылок по волоку в сумрак ельника за болотом. Узкая, извилистая тропа — мокасины многих поколений охотников проторили ее во мху. Кэнайна тут еще никогда не заходила так далеко от реки, но знала, что тропа ведет к Кишамускеку, озеру мелководному, миль десять длиной и шириной в две мили, одному из крупнейших среди сотен озер, разбросанных по болотам подле Кэйп-Кри. "Кишамускек" означает на кри "Большое болото", и Кэнайна знала, названье дано по обширным топям на краю озера. Вместо обычных густых лишайников тысячи акров сырой топи поросли камышом и осокой. Болото было мелкое и рано оттаивало, гуси могли добраться до корней в жидком иле и, пока не было зелени, питались ими. Оттого топь на Кишамускеке полюбили весенние гусиные стаи, и индейцы облюбовали это место для охоты. От стоянки у реки Киставани до болота около мили, но ведущая туда тропа, наверное, вдвое длинней, потому как кружит и петляет меж бурелома и озер. Через полчаса с лишним быстрого хода Кэнайна с охотниками вышла из темного леса навстречу тусклому свету, к берегу озера. Кэнайна остановилась, осматриваясь вокруг. Шли на север, а теперь к западу от них тянулось озеро Кишамускек, грязно-серое ото льда, с поднимающимся клоками утренним туманом. Озеро пестрело островками. Справа, к востоку, размером чуть не с само озеро, раскинулась плоская низина, вся бронзовая от сухого камыша. Так вот она, топь Кишамускек. Прямо впереди, как раз напротив того места, где тропа выходит из лесу, тянулась узкая, поросшая ивами песчаная отмель; к западу лежало озеро, к востоку — болото. Сама отмель была футов сто шириной и, изгибаясь, уходила на милю с лишним на север, где терялась в тайге на том берегу. Двинулись вдоль берега. Гусей не было видно, но до слуха Кэнайны доносилось тихое, заглушенное утренним туманом гоготание. От охотников она знала, что гусиные стаи по ночам и среди дня отдыхают вдали, на льду озера или в полыньях, а каждое утро и каждый вечер летят через отмель кормиться на болоте. Там и устраивали на гусей засаду: между местами отдыха и кормежки их часто удавалось приманить на расстояние выстрела. Засидка Джо Биверскина была самая ближняя. Тесный, с дырою вверху шалаш из ивняка, сухой травы и камышовых листьев, где с трудом, сидя на корточках, могли укрыться двое. Кэнайна с отцом остались здесь, другие пошли дальше. Засидка располагалась на открытом месте: все озеро на виду. Джо Биверскин достал шесть деревянных чучел и отнес их на нерастаявшую полоску льда по краю болота. Птицы эти, грубое подобие сидящих гусей, резались из куска дерева и потом коптились на костре до черноты. Чтобы изобразить характерное пятно сбоку головы, часть обугленного дерева счищали, и тогда выступало белое, чистое дерево. Расположив чучела так, что они походили на маленькую стаю, отдыхавшую на льду, отец Кэнайны вернулся в засидку. Там они с Кэнайной сели на чурбак и стали ждать. Гуси появлялись, но высоко и казались рядками черных бусин, протянутыми поперек свинцового неба. Джо Биверскин будто не замечал их — с такой высоты не приманишь. Светало, утренняя дымка сошла, и на болоте раздались выстрелы охотников. С полчаса просидели в шалаше Джо и Кэнайна, и тут появилась пара летевших совсем низко, над самым озером, гусей. Птицы приближались, держа курс через отмель, к северу от них, но чересчур далеко, чтобы их можно было достать выстрелом. Джо Биверскин еще больше скрючился на своем месте и кивнул в ту сторону. — Ман-тай-о! — внятно прошептал он. На кри это значило "чужак", или "скиталец". Кэнайна кинула взгляд на отца. Тот сидел скорчившись, тяжелая брезентовая парка скрыла его целиком. Он ,был явно напряжен и взволнован. Потом Кэнайна взглянула на летящих гусей и заметила, что один из них меньше и окрашен светлее. Более крупная птица была типичная ниска, гусыня-канадка. Ее спутник летел легче, более упругим полетом, и брюшко у него было белее, но еще заметней была разница в оперении головы: под глазом у канадки виднелось небольшое белое пятнышко, а у гуся, что поменьше, оно занимало всю боковину головы, так что даже на таком расстоянии выделялось очень резко. — Ман-тай-о! — снова прошептал отец. — Тридцатую весну охочусь я на нискук, но еще ни разу не попадался мне такой ниска. Этот белолицый — чужак,издалека прилетел в страну мускек-оваков. Кэнайна увидела, что отец нервно снимает двустволку, и его волнение передалось ей. Она пригнулась еще ниже, так что над краем ивового шалаша выглядывали лишь ее глаза. Гуси приближались, продвигаясь вперед быстрыми мощными взмахами крыльев, но пролететь должны были на большом расстоянии от отмели. Внезапно отец издал басовитое, гортанное двусложное "Ка-ронк!" — изумительное подражание зову одинокой ниски. Зов прозвучал негромко, но слышен был далеко, и гуси, которые находились за несколько сот ярдов оттуда, замедлили полет, и Кэнайна заметила, как они с любопытством повернули головы в сторону засидки. - Ка-ронк! Ка-ронк! — опять поманил гусей Джо,на этот раз громче и настойчивее. Теперь гуси повернули, описали большой круг, держась, однако, на почтительном расстоянии. Пересекли отмель и очутились над болотом. Потом увидели на льду подсадных гусей, вновь резко повернули и полетели прямо на засидку. - Ка-ронк! Ка-ронк! Унк-унк-унк, - манил их голос, убеждая спуститься. Кэнайна увидела, как, расправив крылья, канадка отлого и плавно скользнула вниз, к подсадкам. Но белолицый, поотстав, сильно захлопал крыльями и резко взвился ввысь, призывая подругу странным, совершенно непохожим на гогот звуком, напоминавшим тявканье собачонки. Мгновенно канадка оглянулась, потом тоже повернула и взвилась ввысь. Рядом с Кэнайной негромко выругался в сердцах отец. Описав широкую дугу, гуси опустились на открытую водную гладь, совсем на виду, хотя и вне досягаемости выстрела. Терзаемые любопытством, птицы тревожно плавали взад-вперед, вытянув шеи вверх и внимательно разглядывая чучела. Джо Биверскин продолжал беседовать с гусями, и наконец канадка начала отвечать ему, звук за звуком, медленно подплывая поближе. С гордостью смотрела Кэнайна на отца. "Вот, — думала она, — индеец в присущей и подходящей ему роли. Не паразит в обществе белых, загнанный в жалкую резервацию и продающий корзинки белым туристам, а гордый первобытный охотник, с помощью привитых с детства дедовских хитростей и секретов добывающий себе пропитание". Джо Биверскин был простой, необразованный человек, но он глубоко постиг основной закон жизни, о котором большинство белых под заслоном своей искусственной цивилизации и понятия не имеет. Он ясно сознавал себя неотъемлемой частью природы. В его жизни не было сбивающих с толку циферблатов, табелей и расписаний, конвертов с зарплатой и продовольственных магазинов, заслоняющих от взора человека реальную и неизбывную зависимость человека от земли и того, что она производит. У него все сводилось к элементарным отношениям охотника и добычи. Если земля была щедра, а сам он искусен и ловок, он ел. Ну а если что не так — голодал. Кэнайна понимала, что неумолимое продвижение цивилизации на север изменит жизнь индейцев, и все же горячо надеялась, что паразитическое существование на подачки белых не вытеснит гордой независимости ее соплеменников, их единства с кормилицей-землей. Но, размышляя об этом, Кэнайна отчетливо сознавала собственную непригодность и неприспособленность к жизни мускек-оваков. В то время как отец ловко подманивал гусей ближе и ближе, она испытывала не трепет первобытного охотника, предвкушающего добычу, а безотчетное сочувствие к гонимой птице. Она знала, что для человека, принадлежащего к расе, которая живет охотой, это совершенно нелепое и сентиментальное чувство, но была не в силах подавить его. Ко все возрастающему ужасу Кэнайны перед смертоубийством, которое вот-вот должно было произойти, гуси подплывали все ближе, а больше всего было жалко ман-тай-о, того, белолицего. Явно растерянный и встревоженный непривычным окружением, он держался на большом расстоянии позади канадки. Когда-то Кэнайна тоже оказалась чужой в стране, от которой пришла в растерянность и ужас. Она понимала жуткое смятение в душе белолицего пришельца и надеялась, что отец не сможет застрелить его. Внезапно Джо Биверскин начал высоким голосом повелительно выводить "онка-онка-онка", подражая клекочущему зову гуся, только что открывшего обильное кормом место. Теперь канадка стремительно плыла к чучелам — страх ее улетучился от ласковых призывов Джо Биверскина. Она подплыла достаточно близко. Отчего же он не стреляет? Тут Кэнайна сообразила, что отец не обращает внимания на гусыню, стараясь подманить под выстрел чужака. Белолицый гусак поотстал от своей храброй подруги, но все же медленно продвигался следом за ней. Еще минута, и он тоже окажется на расстоянии выстрела. Кэнайну била сильная дрожь, неодолимое желание защитить чужака охватило ее. Медленно, не спеша она высунула голову из шалаша. Несколько секунд отец не видел, что творится, потому что сбоку его поле зрения было срезано меховой оторочкой капюшона его парки. Потом и он, и гуси одновременно увидели Кэнайну. Джо Биверскин сердито рыкнул, протянул руку и рывком затащил ее обратно в шалаш. С громким клекочущим криком гуси взмыли в воздух. Джо Биверскин вскочил, держа ружье наготове, но было слишком поздно, и он не стал стрелять. Низко пролетев над водой, гуси вскоре скрылись в камышах, а когда появились снова, были уже недосягаемы. Лицо отца исказилось от ярости, и он влепил ей крепкую пощечину; ничего подобного не случалось с ней в детстве - индейцы редко бьют детей. - Уходи! - воскликнул он. — Убирайся отсюда!Дура! Неужели нельзя поосторожней? Никогда из тебя не выйдет мускек-овак. Ступай назад, к белым и к их книжкам. Не говоря ни слова, Кэнайна медленно поднялась, растерянная и пристыженная. - Прости меня, — тихо сказала она и ушла. Медленно брела она назад ельником по тропе к стоянке на берегу Киставани, злясь на себя за свою слабость. Отец думал, что это неосторожность. А что бы он сделал, если б узнал, что это намеренно? Он никогда не узнает, не должен узнать. Но что из того? Они все равно уже снова стали врагами. А когда растерянность и стыд улеглись, Кэнайна усомнилась в том, что и на самом деле сожалеет о случившемся. Она не смогла забыть, что почувствовала облегчение при мысли, что чужак, ман-тай-о, остался в живых и до сих пор летает там, на болоте, со своею подругой, а не лежит в охотничьем шалаше кровавой кучкой мяса и перьев. С тревогой ожидала в тот день Кэнайна возвращения охотников. Под вечер, заслышав их приближение, пробралась в дальний конец лагеря, чтобы незаметно осмотреть добычу, когда они выйдут из леса. Охотники появились, неся каждый по два, по три гуся. Ни один не подстрелил белолицего чужака. С легким сердцем, счастливая возвратилась Кэнайна в вигвам Биверскинов. Отец уже вернулся, но не взглянул на нее и не сказал ни слова. Меж ними вновь разверзлась пропасть молчаливой вражды и презрения. В ту ночь, еще до того, как индейцы улеглись, ветер переменился, подул с юга, в воздухе потеплело, и стало ясно, что похолодание кончилось. Наутро солнце начало припекать, и охотники рано вернулись в лагерь, принеся весть о том, что лед на озере Кишамускек треснул и стай стало меньше. В тот день подстрелили мало гусей. Кэнайна вновь с волнением осмотрела добычу - чужака среди убитых птиц не оказалось. В тот день уже несколько охотников видели ман-тай-о, но он был пуглив и осторожен, говорили они, и подманить его никак не удавалось. Назавтра охотники вновь отправились к своим шалашам, но под теплыми лучами солнца почки на ивах быстро набухли, на дымящихся от испарений болотах повсюду пробивалась живая зелень, и чуть ли не в одну ночь корма для нискук стало хоть отбавляй. Для весенних стай это был знак, что пора разделиться и вить гнезда. В тот день охотники вернулись на стоянку с одними чучелами, не сбив ни одного гуся. Охота закончилась. На следующий день индейцы нагрузили каноэ и отправились вниз по течению в Кэйп-Кри, где им предстояло провести лето. Удачная выдалась охота. В каждом каноэ лежало по два-три стофунтовых мешка из-под муки, полных вяленого гусиного мяса. Кэнайна сидела в середине каноэ спиной к отцу. Она никак не могла забыть белолицего гуся, чувствуя, что какие-то странные узы тесно связывают их жизни. Удастся ли ему преуспеть в том, в чем она потерпела поражение? Удастся ли начать новую жизнь среди чужих, в чужом краю? Откуда явился он и почему? Рори Макдональд, наверное, знает. Она поняла вдруг, что надеется, того только и ждет, чтобы в один прекрасный день он вновь объявился в Кэйп-Кри.