Кружевной зонтик

Когда же рассвет заглянул к нему в окно,
он мысленно произнёс:
«Время призраков прошло,
пора подумать о живых».
Александр Дюма, «Сорок пять»

***

Италия, провинция Бергамо, январь 1903 года

Карета ехала по широкой дороге, ведущей прямо к воротам. Притоптанная земля перемежалась с остатками талого снега. Проделав долгий путь, когда лошадки без продыху неслись по лесным тропам, кучер дёрнул за поводья и остановился в нескольких метрах от ворот. В окошке появилась головка молодой женщины, которая, отодвинув плотную шторку, выглянула на улицу, чтобы осведомиться о причине их внезапной остановки.

— Закрыто, барышня! — крикнул кучер находившейся внутри кареты молодой женщине.

Та отпустила шторку, которую прежде легко придерживала рукой, и вновь оказалась в полумраке.

— Приехали, пани? — раздался тонкий голосок, который принадлежал пухлой темноволосой служанке, сопровождавшей в пути свою молодую хозяйку.

— Приехали, — кивнула в ответ та.

— А чего стоим? Не ждали нас?

— Должны были ждать, — растерянно пожала плечами девушка.

— А если бы пани вышли замуж за пана Левандовски, то не тряслись бы в почтовой карете так долго. Пани бы жили в большом доме и не пачкали бы юбки дорожной пылью, — оттараторила юная служанка, которой привычно было не следить за языком и встревать в разговор тогда, когда её об этом не просили.

— Не болтай лишнего, Аля, — осадила её молодая дама, вновь выглядывая из окна.

— Пан Левандовски любил пани, — почти неслышно добавила девушка, но острый слух её госпожи был способен расслышать эти тихие слова.

Она бросила красноречивый взгляд на служанку и даже в полумраке было видно, как сурово сверкнули её глаза.

— Если так тебе будет понятнее, Алиция, то я приказываю тебе никогда больше не вспоминать о пане Густаве Левандовском вслух. Ты поняла меня?

Служанка скрестила руки на груди и, надувшись, кивнула госпоже. Но девушка не видела этого движения. Она вновь стала вглядываться в окно, ожидая, что скоро их встретит привратник.

«Неужели письмо не дошло?» — размышляла девушка. В сердце её проникали неприятные сомнения.

Наконец за резными воротами показались две фигуры, видимо, сильно спешившие. Первая - толстая, в рыжем плаще, отороченном мехом, издалека походила на бочку и заслоняла собой вторую — высокую и тонкую. Обе эти фигуры были мужчинами. Первый, звеня тяжёлой связкой ключей, подбежал, если его быстрый шаг, дававшийся ему с таким трудом, можно было назвать бегом, к воротам и начал возиться с массивным замком. Тот не спешил поддаваться, но под сдавленный шум разнообразных ругательств, спустя минуту позволил ключу провернуться и отпереть его. Кучер, завидев открытые ворота, во второй раз дёрнул за поводья, и лошадки мелкой рысью поспешили вперёд.

Вблизи молодая дама смогла рассмотреть обе фигуры. Первой из них был седовласый полный старик, не смотря на возраст, сохранивший на своём лице черты настоящего северного итальянца. Вторым был юноша лет семнадцати, вероятнее всего слуга, который с любопытством выглядывал из-за огромного плеча походившего на бочку мужчины, разглядывая прибывший экипаж.

Молодая женщина подумала о том, что раньше никогда не встречала ни одного, ни другого в поместье, к воротам которого она прибыла. Верно, они заняли свои должности уже после того, как в роли хозяина этих владений выступил молодой и предприимчивый Дженарро Сарто.

Алиция придвинулась к своей госпоже и вновь с нескрываемым интересом выглянула из окна. Её маленькая хорошенькая головка, не прикрытая тенью от шторки, заставила пожилого старика принять девушку за ожидаемую гостью, и потому он поспешил махнуть рукой юнцу, стоявшему позади него, который, в свою очередь, открыв дверь кареты, по ошибке подал руку служанке. Та, хихикая, выпрыгнула из кареты, довольствуясь проявленным к ней вниманием, и послала юноше многообещающий взгляд.

— Buonasera, signora!* - воскликнул полный мужчина, разводя руки в стороны.

Замешкавшись, поскольку девушка не знала итальянского языка, а говорила только на своём родном, польском, Алиция обернулась к карете, в надежде, что её госпожа не сочла её шалость за дерзость, и тотчас разъяснит ситуацию.

— Buona giornata! - послышалось из кареты и вслед за своей служанкой оттуда выглянула другая дама.

Плотная вуаль была прикреплена к шляпке и больше не скрывала её лица с точёными чертами и бледной фарфоровой кожей. Светло-карие глаза девушки, блуждающие из стороны в сторону, выдавали её усталось после утомительного пути, но даже при этом она ничуть не теряла своей особой, кроткой и сдержанной привлекательности.

Старик перевёл взгляд со служанки на молодую даму и хлопнул себя ладонью по лбу, огорчаясь своей непростительной ошибке.

— Маттео!.. Ну что ты стоишь, Маттео? — шикнул он юноше, которого занимала скорее первая гостья, улыбающаяся ему своими пухлыми губками.

Наконец, тот собрался с мыслями и, почтительно поклонившись, подал руку ожидавшей его молодой даме, которая изящно и со всей своей врождённой лёгкостью движений вышла из кареты. Она расправила юбку тёмно-коричневого дорожного платья и сделала несколько шагов по направлению к пожилому мужчине.

— Леди Бонмарито, — учтиво поклонился он, припав к её руке, затянутой в перчатку. — О, прошу, простите мне мою оплошность.

— Не стоит извинений, — ответила молодая дама. — С такой прыткостью, как у Алиции, недаром вы приняли её за меня.

Ещё со времён, когда шестнадцатилетняя полька была отдана ей в услужение, повелось, что леди Бонмарито никогда не называла её служанкой. Она всегда называла её по имени — «Аля», когда была ей довольна, и «Алиция» тогда, когда юница совершала нечто непозволительное.

— Сеньор Грасси к вашим услугам, леди Бонмарито, — предствился мужчина, вновь кланяясь девушке. — С вашего позволения - управляющий.

— С моего позволения? Полноте, уже как три года Дженарро Сарто истинный владелец поместья.

— Владелец с вашего позволения, госпожа, — вдруг встрял в разговор юноша, оставшийся подле Алиции позади неё.

Девушка обернулась. Тот потупил взгляд. Аля же улыбалась ему, изображая, что понимала каждое произнесённое на незнакомом ей языке слово.

— Возможно и так, — усмехнулась девушка, вновь глядя на управляющего. — Но.., — она сделала паузу и в нерешительности продолжила, — я ожидала встретить его самого.

— О, это отнюдь не потому, что сеньор Сарто не ждал вас. Он не мог прибыть раньше, ибо сейчас находится на пути из Пьемонта. Он приказал встретить вас со всеми почестями, если вдруг какие-то обстоятельства помешают прибыть ему к этому времени, — замахал руками старик, будто пытаясь оправдать своего хозяина.

— Ладно, — улыбнулась девушка. — Вы проводите нас?

— Конечно, конечно, леди Бонмарито, — управляющий предложил ей руку и они втроём, так как Маттео было поручено разгрузить карету, направились по широкой дороге, пролегающей в стороне от некогда роскошного, поражающего своим разнообразием и пышностью, а теперь заснувшего на зиму, опустевшего сада, к дому.

И ни один обитатель усадьбы с высокими окнами, будь то даже слуга, оставшийся тут со времён, когда по её коридорам ходил ещё бывший хозяин, Эрнест Бонмарито, не узнал бы в вошедшей в дом статной даме жену вышеупомянутого господина, нежную и кроткую, как весенняя роза, Лили Эдинктон.

***

Сеньор Грасси сразу же настойчиво предложил уставшей с дороги госпоже занять подготовленную для неё комнату и, получив её согласие, повёл молодую леди Бонмарито в сопровождении любопытной служанки по коридору второго этажа, в восточное крыло усадьбы, где, по его словам, и находилась отведенная ей спальня. По пути туда, Лили старалась обратить внимание на каждую деталь, пытаясь пробудить в памяти воспоминания и сравнить, что изменилось в этом доме с тех пор, как она покинула его и надеялась больше не возвращаться. Но её уставшие глаза теряли свою прежнюю зоркость, и потому девушка оставила попытки разглядеть всё сразу и безмолвно пошла вслед за управляющим.

Ей была отдана просторная комната — гораздо больше её прежней опочивальни, с камином, который был растоплен ещё до её приезда, с высокой кроватью, массивным столом из тёмного дерева, книжным шкафом, уставленным старинными изданиями, и шелковым ковром с затейливым узором, застилающим почти весь пол. Лили едва заметно улыбнулась. Её новая спальня, если не внешним видом, то приглушённым светом, потрескиванием дров в камине и древесным вязким запахом напоминала ей мансарду в доме милой пани Гражины Левандовски, в которой она проводила так много времени последние три с половиной года.

Комната Алиции оказалась совсем рядом, хотя, точнее было бы сказать, что она находилась прямо в комнате её госпожи. Рядом с высокой дубовой кроватью, едва отличаясь по цвету от коричневой стены, находилась дверка, ведущая в скромно обставленное, но весьма уютное жилище Али.

Совсем скоро Маттео, запыхавшись, вошел в спальню, держа в обеих руках по чемодану. Казалось, отпусти он один из них, — и другой повалит его на землю. И тем не менее, он справился со своей тяжёлой ношей и постарался как можно тише опустить багаж на пол, поклонившись леди Бонмарито.

— Спасибо, — ответила девушка, и юноша просиял от гордости.

Отпустив ожидавших приказаний слуг и вовсе не чувствуя себя хозяйкой, Лили пожелала остаться одна. Приняв эту просьбу за первую волю своей госпожи, управляющий и черноволосый юноша удалились. Алиция выскользнула из спальни, желая как можно скорее осмотреть предоставленное ей жилище.

Лили подошла к окну, встревоженно играя кончиками пальцев с тоненьким локоном, щекотавшим её бледную щёку. Вид из спальни открывался вовсе не на сад, вопреки ожиданиям девушки. Окно выходило на противоположную сторону, где расстилалось тёмное зимующее поле, а в далеке, окутанные туманной дымкой, едва показывались островатые крыши домов. У подножья усадьбы сновали слуги: женщины кутались в шерстяные накидки, а мужчины старались двигаться как можно бодрее, чтобы согреться естественным теплом своих тел, не поддаваясь промозглому ветру.

Бергамские зимы зачастую были сырыми и серыми, окутанные невольной печалью. Поля чернели, теплолюбивые деревья сбрасывали листья, море приносило ветер, оставляющий во рту влажный привкус. Польские зимы были далеки от этой тоски. Они укрывались белым снегом, оставляли узоры на окнах, вынуждали кутаться в меха и наполнялись криками радостной детворы. Так зимы проходили и в доме пани Левандовски - доброй женщины с тонкими руками и длинной шеей, не снимавшей свой белый чепец, отороченный кружевом. Её нежный заботливый взгляд словно передался из поколения в поколение. Её сын смотрел на Лили так же тепло и нежно. Но девушку не трогал этот взгляд, и её сердце подсказывало ей навсегда исчезнуть из поля зрения этих глаз.

Быстро темнело. Голоса в доме замолкали, а свечи зажигались. Лили заглянула в щель приоткрытой двери в комнату её служанки и обнаружила Алицию спящей, положив голову на руки и оперевшись на высокий стол. Её кудри заслоняли почти всё её лицо и щекотали кончиками лоб, отчего сквозь сон девушка иногда невольно морщилась, пытаясь стряхнуть непослушные локоны. Бесшумно ступая, Лили выскользнула из своей спальни, тихонько захлопнув за собой дверь. Она замерла посреди коридора, глядя то направо, то налево, как путник, оказавшийся перед двумя дорогами, ведущими в разные стороны, и не знающий, где ожидает его лучшая доля. Следуя не столько любопытству, сколько пытаясь скрыться от одиночества, девушка свернула направо и быстрым шагом, спеша выбраться из сумрака и оказаться у главной лестницы, пошла вперёд.

Комнаты по обе стороны коридора были закрыты. Лили вспомнила, как в детстве не понимала, зачем в доме Эдинктон нужно столько пустующих комнат. Не понимала она этого и теперь, считая запертые двери в доме Бонмарито.

На лестнице, ведущей на первый этаж никого не оказалось. Лишь глухие голоса доносились из кухни. «Счастливые люди, у которых всё просто», — подумала Лили, не допуская мысль, что «счастливые люди», живущие только с дохода поместья и уповающие на то, что с приходом их старости они не останутся на улице, думали о ней то же самое, в той самой кухне обсуждая её долгожданный визит.

Минуя лестницу, Лили направилась в противоположное крыло усадьбы - такое же тёмное и нелюдимое. Ей было удивительно то, что Дженарро, юноша, не терпевший тишины и покоя, не преобразил его. В конце коридора был тупик, в торце которого темнела какая-то дверь. Лили помнила, что раньше там была кладовая, в которой никогда не было света, и в которую слуги всегда заходили со своей свечой. Теперь из щели внизу проникало какое-то мерцание. Девушка нажала на ручку, и та неожиданно поддалась ей. Осторожно открыв дверь, Лили ожидала увидеть какого-то слугу, например Маттео, или кого бы то ни было, кто встрепенётся при её визите и начнёт судорожно объяснять, что он там делает. Но комната пустовала, хотя в ней определённо витал едва уловимый отпечаток недавнего визита.

Лили замерла на пороге. То, что она увидела, превосходило все её фантазии. Это было жутко, пугающе и прекрасно. Напротив двери, во всю высоту стены висела картина, обрамлённая в роскошную широкую раму. Это был портрет, с которого на неё смотрела девушка с распущенными пепельно-русыми волосами, карими пытливыми глазами, бледной фарфоровой кожей и полуулыбкой на губах. Изящные руки девушки чуть скрывались в многочисленных складках пышной атласной юбки; голова была чуть опущена, будто изображение на портрете специально разглядывало того, кто нарушает его покой. По телу Лили пробежала мелкая дрожь. Незнакомка с портрета между тем была ей хорошо знакома. Она видела её каждый раз, когда утром умывалась перед зеркалом; когда Алиция заплетала ей косы, сидя за её спиной у туалетного столика; когда она наливала чай из металлического чайника, наблюдая в нём своё чуть искажённое отражение. Портрет и оригинал, замерев, смотрели друг на друга.

Позади девушки послышались тихие шаги. Но Лили была слишком зачарована увиденным, чтобы быть способной обернуться.

— Всё это может показаться тебе странным, понимаю.

Не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто тенью переступил порог комнаты вслед за ней. Это был человек, с которым она простилась почти четыре года назад и отчего-то не недеялась больше увидеть. Это был юноша, который приходился ей по нраву будучи сыном простой кухарки, и который стал для неё почти чужим, как только к ногам его, волей несчастного случая, прибило власть и богатство.

Сделав над собой усилие, Лили обернулась. Дженарро Сарто. Его имя прозвучало в её голове так, как будто оно было сказано чужим голосом. Таким голосом, какой предупреждал её, уберегая от разочарования.

Он стоял перед ней совсем не такой, каким она его помнила. Его от природы неестественно синие глаза приобрели стальной холодный блеск, фигура вытянулась и напоминала идеально натянутую струну лютни, которая, даже если прикоснёшься, даже если пустишь по ней лёгкую дрожь, примет прежнюю безукоризненную форму, тотчас останавливая рябь, пробежавшую по ней. На лбу юноши появилось пару незаметных морщин, а на висках едва заметный намёк на седину. Дженарро было всего около двадцати пяти, но, казалось, заставив время течь быстрее, теперь он видел своё отражение в зеркале как будто ещё пять лет спустя.

— Ты молчишь, моя милая Лили, — негромко сказал молодой человек, делая к ней несколько шагов и не замечая, как девушка сделала пол шага назад.

Дженарро взял её за руку, приподнимая ту к своим губам так легко, как дети без труда подносят поближе упавшую на их ладонь снежинку, чтобы рассмотреть её узор. Оставив на её пальцах едва ощутимый поцелуй и встретившись с девушкой глазами, Дженарро отступил назад, заводя руки за спину. Он медленно проскользил глазами по холсту, обрамлённому достойной его изображения рамой и сказал:

— Я пытался передать художнику на словах то, что на словах передать почти невозможно. Получилось довольно схоже, хотя теперь, когда ты так преобразилась.., — протянул юноша, окидывая взглядом похорошевшую и повзрослевшую девушку. — Надеюсь, ты не рада мне не потому, что моими скромными стараниями не удалось передать всю красоту оригинала.

— Я вовсе не.., — Лили запнулась. — Я скорее в растерянности, но я рада видеть тебя, Дженарро. Мне сказали, что ты не вернёшься сегодня. И, наверно, усталость с дороги сказывается на моих чувствах. Я трое суток, почти без продыху, ехала сюда.

— Вы не послали мне даже одной скромной улыбки, сеньора, — полушутя произнёс Дженарро.

— Прости, если я обидела тебя, — ответила Лили, удовлетворяя желание юноши и улыбнувшись ему.

Бледное в тусклом свете догорающих свечей лицо Дженарро, приобрело краски. Однако, девушка предпочла не заметить его радости и отвернулась к портрету. Юноша же прошёл к креслам, стоящим у стены, и жестом предложил Лили сесть. Девушка приняла его предложение. Они оказались напротив, сидя под самым портретом. Казалось, со стороны эта сцена приобретала некий тайный смысл, но ни он, ни она не хотели говорить о нём. Все мысли, теперь приходящие им в голову — такие непохожие, но одинаково суетливые, они оба предпочли бы утопить в глубине своего сознания.

— Когда я бывал здесь, а это случалось довольно часто, я думал о том, будешь ли ты ещё когда-нибудь сидеть вот так рядом со мной или то, что произошло, навсегда лишило меня этой возможности. Здесь, знаешь ли, временами бывает одиноко, поэтому через месяц, как ты уехала, я заказал его, — юноша кивнул на портрет. — А когда приходил сюда, казалось, что ты рядом.

Лили сдержанно улыбнулась.

— Здесь ты уединялся? — спросила она, предположив, что эта комната не предназначалась для посторонних глаз.

— Здесь я обретал подобие покоя, — грустно усмехнулся Дженарро.

Комната наполнилась молчанием. Лили смотрела на портрет, иногда кидая взгляд на Дженарро. Юноша не сводил с неё глаз, ни на миг не теряя странного выражения лица, которое он приобрёл, едва увидев девушку в своей тайной обители.

— Что с нами сделалось? — вдруг спросил он, будто прочитав мысли Лили. Она думала о том же, никак не понимая, почему теперь между ними пропастью пролегло молчание, когда раньше звучали разговоры и смех. — Раньше всё было иначе, - продолжил Дженарро. — Ты часто улыбалась, я... Я часто глупил, бежал за тем, за чем не стоило гнаться, но это были хорошие глупости, — он улыбнулся, пересаживаясь на самый край кресла, и запуская пальцы в копну смоляных волос. — И вот сейчас, когда мы встретились, мы говорим так, будто прошло много лет с тех пор, как всё было по-другому.

— Время всё меняет, — пожала плечами Лили так, будто её не взволновали слова юноши.

— Ты нашла своих родителей, я знаю, — сказал Дженарро. — Почему ты не осталась с ними?

Пальцы Лили невольно сжали плотную ткань юбки, и это незаметное движение не ускользнуло от зорких глаз Дженарро.

— Я теперь всегда с ними, где бы я ни была, — сказала она. — Они в порядке, счастливы в Польше, живут в большом доме, пускай пока не в своём собственном, но самом уютном и доброжелательном из всех, которые мне когда-либо доводилось видеть. Они счастливы, и я счастлива за них.

— Но ты уехала, — продолжил он. — Почему?

Лили промолчала, пожав плечами.

— Лили, — позвал её Дженарро тихим, непохожим на его, бархатистым голосом. — Мне тебя так не хватало. Я приходил сюда, смотрел на портрет и понимал, как же мне без тебя одиноко.

Лили не знала, что ответить. В последние годы она совсем о нём не думала. Её жизнь приобрела другое течение, далёкое от того, что сопутствовало ей первые восемнадцать лет. Она предпочитала забыть обо всём, что случилось с ней в Италии. Забыть о своём несостоявшемся муже, о его безумной любовнице и о своём друге, который не проявил к ней должного внимания.

Дженарро неожиданно встал и остановился напротив Лили. Он вновь взял её за руку, и девушка, повиновавшись этому движению, встала. Юноша перехватил её бессмысленно бегающий из стороны в сторону потерянный взгляд и привлёк к себе. В этом движении чувствовалось столько тихого страдания, что девушка окончательно разуверилась в том, что последние годы Дженарро был счастлив. Она обвила его шею руками, вложив в эти объятия последние остатки нежной дружбы, которые ей удалось сохранить. Тёплые губы юноши скользнули по щеке девушки и она невольно задрожала. Инстинктивно Лили попробовала отстраниться, чувствуя, что братский поцелуй значит для юноши нечто большее. Его руки только крепче обвили плечи и талию девушки. Он ласкался о её шелковистые волосы, негромко приговаривая:

— Мне кажется, что я влюбляюсь в тебя, Лили. Уже давно ты постоянно в моих мыслях. Твои глаза, твой голос... Как я мог счесть возможным не сделать даже попытки помешать вашему браку с Эрнестом?

— Нет, Дженарро, нет.., — сопротивлялась Лили, не желая слышать ни слова о сеньоре Бонмарито и о любви, какой бы та ни была.

— Лили, мои чувства к тебе...

— Нет никаких чувств! — вскричала Лили, вырвавшись из его объятий.

Дженарро отпрянул в сторону. Он тяжело дышал, запустив дрожащую руку в волосы.

— Нет никаких чувств, — уже тише повторила Лили. — Может ты и правда влюбился, но в образ, в портрет. Не в меня. Не поступай так со мной. Не говори мне о чувствах, — она замолчала и отступила в сторону двери. — Мне лучше уйти. Доброй ночи.

И девушка выскользнула за дверь.

***

Утром тусклый круг зимнего восходящего солнца прервал покой туманного неба. Тихое безветренное утро растеклось по всем окрестностям.

Дженарро, как и любой довольный собой буржуа, объезжал поместье по немногочисленным улочкам, которые, стоит заметить, приумножились за последние пару лет, с удовольствием ловя на себе радостные взгляды их обитателей. Их повозки, которые следовали в город, были сполна забиты плодами, чтобы позже продать их на рынке, а, как известно, земли поместья Бонмарито — ныне Сарто, были весьма плодовиты.

— Сеньор Сарто! Храни вас Бог, сеньор Сарто! — слышалось с разных концов улицы, когда вороной конь молодого буржуа проезжал по брусчатой дороге мимо домов и лавок.

Поместье бывшего хозяина Дженарро Эрнеста Бонмарито постепенно превращалось в маленький провинциальный городок, славящийся своим сочным виноградом, отменным бергамским вином, конной фермой и рисом. Почти всё это было его заслугой — сына кухарки, слуги на протяжении двадцати своих лет, хорошего ученика и теперь почти дворянина.

Дженарро не сразу заметил, что вслед за ним следовала девушка в тёплом плаще, скрывавшая своё лицо в глубоком капюшоне. Её белая лошадка ступала аккуратно и тихо, будто нащупывая перед собой твёрдую почву. Юноша увидел свою тайную спутницу лишь тогда, когда она дёрнула за поводья и остановилась рядом с ним, удерживая лошадь на одном месте.

— Мне сказали, где тебя искать, — прозвучал её мягкий голос.

— И ты нашла, — негромко ответил Дженарро, невидящим взглядом всматриваясь куда-то вдаль. Вчерашний разговор с этой девушкой оставил внутри него неприятное щемящее чувство, которое не позволяло ему избавиться от волнения, когда её голос звучал так близко. — Ты получила мою записку? — спросил он, и в голове у него всплыло всё её содержание. Случайно или намеренно он выучил её слово в слово.

«Прости, Лили. Это было какое-то наваждение. Вчера я едва ли получил трёхлетнюю отсрочку по выплате некоторых векселей, которые не были оплачены прошлым хозяином и легли грузом обязательств на меня.

Дженарро».

— Да, — коротко ответила девушка и больше не добавила ни слова, чем облегчила душевные муки юноши. — Я хотела поговорить с тобой.

Дженарро кивнул, разворачивая своего коня.

Девушка сбросила капюшон и приглушённые лучи зимнего света осветили уставшее от прерывистого сна, но не потерявшее своего очарования, лицо Лили Эдинктон.

Дженарро бросил на неё короткий взгляд, но даже этого мгновения хватило для того, чтобы пробудить ото сна его сердце. Единожды оно сильно сжалось, а после забилось быстрее прежнего. Он отвернулся.

— Что? — негромко спросила Лили, но её вопрос, вовсе не звучавший как упрёк, не требовал ответа. Ей было известно, отчего юноша внезапно охладел к ней.

Дженарро сбоку объехал её изящную лошадку и, остановившись совсем близко, накинул капюшон её плаща обратно, вновь скрыв её пепельные локоны.

— Не нужно, чтобы тебя здесь видели, — лаконично сказал он.

— Не волнуйся, во мне не признают хозяйку, — усмехнулась девушка. — Здесь всё так изменилось, — протянула она, оглядываясь по сторонам. — Ещё с вокзала я отправила человека с письмом для Вивьен Клод в Париж. Это мой слуга, который последовал за мной вместе с Алей. Я надеюсь, совсем скоро он доставит мне ответ, и я уеду. Через несколько дней, — добавила она, — если ты позволишь.

— Тебе не нужно спрашивать. Ты — Бонмарито. Это твой дом.

— Мой дом теперь у пани Левандовски под Краковом. Ещё немного мой дом в Париже. Но не здесь.

Дженарро больше не видел её лица, но почувствовал, как девушка грустно, но ласково улыбнулась.

— Ты всё ещё желаешь открыть свою школу в Париже? — с улыбкой покачал головой юноша.

— Наверно, в этом и суть дарованной мне жизни. Не жена, не вдова, не юная дебютантка, ищущая себе достойную партию... Уж видно не судьба мне выйти замуж, — засмеялась Лили, но в её заливистом смехе сквозили едва уловимые нотки разочарования: она вспоминала о Густаве Левандовском.

Девушка пустила лошадку галопом, вырвавшись вперёд. Остаток дороги Дженарро, не обгоняя её, неспеша скакал следом.

Порывы ветра не были холодными, как не бывают холодными ветра на юге, но обжигали щёки Лили, которая, дёргая за поводья, заставляла свою лошадку перейти на галоп. Мысли её унеслись в недавнее, но, казалось, очень далёкое прошлое.