Кружевной зонтик

Любовь прогоняет страх,
а благодарность способна победить гордость.
Луиза Мэй Олкотт, «Маленькие женщины»

***

Польша, осень 1900 года

Лили приехала в Польшу в то время года, когда краски вокруг по природе своей тускнеют и из летних, буйных, пропитанных жарой, превращаются в осенние, окутанные туманом. Шёл сентябрь. Холодало. Поезд ознаменовал свой приезд длинным гудком и вокзал, и без того шумный и суетливый, наполнился ещё несколькими десятками прибывших пассажиров. Взгляд Лили растерянно блуждал по Краковскому вокзалу, в инстинктивном поиске кого-то, кто её ждал. Руки девушки похолодели. Она сильнее сжала ручку чемодана. Куда ехать? Куда идти? Девушке не было это известно. Она не двигалась, не замечая, как проходящие мимо люди, говорящие на жестком, непонятном ей языке, задевают её, пытаясь сдвинуть с дороги. С каждой минутой мысль о том, что её письмо не дошло, укреплялась в ней всё больше.

В суетящейся толпе, суета которой, к слову, в каждом её участнике выражалась по-разному, девушку вдруг привлекла вырисовывающаяся высокая фигура. Женский силуэт с пышной прической, сжатыми руками и широким пальто. Эта строгая статная фигура заворожила Лили. Медленно, словно поддаваясь гипнозу, она пошла ей навстречу неуверенной, но ровной походкой. И чем ближе девушка подходила к этой фигуре, чем меньше шагов оставалось между подолами их платьев, тем сильнее сердце Лили трепетало и благодарило Небо за то, что оно позволило её наскоро написанному письму дойти до получателя.

— Матушка.., — сдавленный шёпот слетел с губ девушки.

Мадам Варвара Эдинктон стояла перед ней, медленно раскрыв руки, чтобы заключить побледневшую девушку в объятия. Поставив чемодан на землю, Лили сделала ещё несколько шагов и уже громче вскрикнула:

— Maman!

Не замечая вокруг себя зевак, остановившихся, чтобы разглядеть разворачивающуюся сцену и послать вслед прильнувшим к друг другу женщинам взгляд, полный доброй грусти или откровенной радости, Лили прильнула к широкой груди той, кого она назвала своей матерью. Они крепко сжимали друг друга в объятиях, будто не желая больше отходить друг от друга, и что-то несвязно шептали друг другу.

— Встретились, встретились! — повторяла высокая женщина.

— Я нашла... Всё было не зря, — говорила молодая девушка.

— Дай я посмотрю на тебя немного, — отстранившись первой, мадам Варвара обхватила ладонями, затянутыми в перчатки, лицо дочери, и глаза её приняли обычный строгий оценивающий вид. — Ты повзрослела. Настоящая женщина. Маленькая женщина. Странно, отчего ты так повзрослела?

— Но ведь прошло так много времени, maman, — улыбнулась Лили, внимательно внимая каждому слову женщины, чтобы насладиться её голосом.

— Нет-нет, не поэтому. Ты повзрослела слишком сильно. Это беспокоит меня. Тебе есть что рассказать мне, правда?

Лили хотела было ответить, но запнулась. Да, она могла бы многое рассказать: о своей свадьбе и вдовстве, о первой любви и открывшейся ей правде, о цене, которую она заплатила за то, чтобы оказаться на польском вокзале... Но вместо этого она вдруг беспечно пожала плечами.

— Решительно ничего интересного, мама, кроме как о моих денных и ночных треволнениях о наших с вами судьбах.

— Моя девочка, — грустно улыбнулась женщина, проводя рукой по щеке Лили. — Если бы ты знала, какие волнения мне довелось испытать, думая о тебе. Как я боялась, что мы разлучены слишком надолго.

Заметив, как голос женщины задрожал, девушка обхватила руку матери своей рукой и сказала:

— Я здесь, я с вами, матушка, я приехала и ничто больше не заставит меня вернуться назад.

— Ты была в Париже? — улыбнулась женщина, желая почувствовать скорее любопытство, чем вспомнить всё то, что терзало её сердце месяцами ранее.

— Нет, я была в Италии, — грустно улыбнулась девушка и добавила. - Среди Бергамских лесов и полей. - Мадам Варвара вопросительно посмотрела на дочь. — Я гостила у Дженарро, — поспешила пояснить девушка, решив, что такое объяснение прозвучит лучше всего. — Вот уж кто точно изменился за это время, так это он.

— Этот маленький Сарто, — протянула женщина. — Я так давно его не видела. Ещё задолго до.., — женщина осеклась. — Ещё дома, он давно исчез.

— Он теперь хорошо живёт, — улыбнулась девушка.

На миг между ними повисло молчание, заполненное шумом вокзала. Мадам Варвара протянула руку к щеке дочери и нежно, тыльной стороной ладони, подобно лёгкому нежному пёрышку, коснулась её бархатной кожи. После она опустила руку ей на плечо, и проскользила до самой кисти, в конце взяв девушку за руку и крепко сжав её пальцы. Она многозначительно улыбнулась — улыбнулась так, будто бы обещала что-то важное: обещала надежду, радость, перемены. Она обещала то, во что хотелось верить. Лили подняла глаза вверх. Сквозь щели навеса, укрывавшего перрон, пробивались белые осенние лучи солнца, которые ещё немного грели. Прищурившись, Лили разглядела и небо. Голубое, чуть затянутое лёгкой дымкой. И это зрелище показалось ей надёжным и успокаивающим. Это небо было не итальянским, и не французским. Это было новое небо, на которое девушка возлагала большие надежды.

— Поедем домой, — сказала мадам Варвара, возвращая девушку на землю.

— Домой? — растерянно переспросила Лили.

— Пока наш дом у прекрасной милосердной женщины, которая каким-то невероятным чудом узнала меня спустя тридцать лет. Она была моей детской подругой. Мне было десять, а ей пятнадцать. Какое-то время мы учились в одной женской гиманзии — улыбнулась женщина, увлекая дочь за собой, уводя её с вокзала. — Нас ждёт экипаж.

— Ты никогда не рассказывала о своём детстве и о Польше, — с интересом, который часто проявляется в детстве перед любой маленькой тайной, спросила Лили.

— Это длинная история, — с улыбкой вздохнула мадам Варвара. — Мне её всю жизнь рассказывать.

Но интерес Лили внезапно притупился. Она почувствовала, как её плечо коснулось материнского, и больше ей ничто не было важно: только бы и дальше касаться её руки и не отходить больше ни на шаг.

Экипаж ехал неспеша: кучер не отличался расторопностью, в отличие от кучеров французских — невероятно шустрых. Весь путь Лили лежала на плече у матери, не желая ни о чём говорить, чтобы не отстраняться от неё. Варвара Эдинктон тоже молчала. И тишина эта действовала на них обеих успокаивающе. Казалось, весь шум слов, которые они обе втайне желали сказать друг другу при встрече — затих. Больше не осталось его отпечатков на их возбужденных устах. Но с ними рядом присутствовало полное любви молчание.

Они ехали час или полтора. Карета всё время проезжала местность отдаленную от города. Опустевшие поля, совсем недавно вздохнувшие свободно, избавившись от груза пышных зарослей зерновых, чернеющие вдали леса, деревеньки в пятнадцать домов и пыльные дороги. Это зрелище подчёркивалось сырыми порывами ветра, вздымающими дорожную пыль, щемившуюся внутрь экипажа.

Прошло достаточно времени до того момента, как экипаж свернул в очередную из деревень, на одну из её дорожек — необычно широкую, с утоптанным песком, будто едва ли ни каждый день по ней разъезжали экипажи.

— Куда мы едем? — эти слова стали первыми, что произнесла Лили за всю дорогу.

Мадам Варвара, легко отдернув шторку, выглянула в маленькое окошечко, и губы её озарила тёплая улыбка.

— Мы почти приехали, — ответила она. — В Лазах у пани Левандовски остался дом. Родовая усадьба, если так можно сказать. Она уехала из города сюда, к природе. Лекари сказали, что её слабым лёгким сосновые леса пойдут на пользу.

Лили вновь выглянула в окно. Дорога постепенно расширялась и становилась всё ровнее.

— Maman, — вдруг встревоженно обратилась к матери Лили.

— Да, ma chere, — отозвалась мадам Варвара на французский манер, улыбнувшись тому, как давно из её уст не звучала французская речь.

Лили задёрнула шторку, и оперевшись на спинку жёсткого сиденья, начала перебирать пальцами складки дорожной юбки.

— Она примет меня? Пани Левандовски, она... — девушка осеклась, чувствуя, как смятение охватывает её сердце. — Я бы могла, вероятно, найти работу, найти себе жильё. Я не хочу входить в дом нежеланной гостьей, даже если мне об этом не скажут.

— Лили, — женщина отняла руку дочери от юбки и крепко сжала её, надеясь, что это движение способно вселить в заметно побледневшую девушку уверенность. — Ты всё ещё наследница хорошей и уважаемой фамилии, благородной и...

— Абсолютно разорённой, — закончила за неё Лили и почувствовала, как мать резко стиснула пальцы, сжав её ладонь во много раз сильнее.

— Я не хочу слышать от тебя таких слов, — сказала женщина и отпустила руку дочери. — Будь учтива, приветлива, ласкова. Пани Левандовски полюбит тебя. Она очень милосердна.

Лили потупила взгляд и глубоко вздохнула. Сердце её беспокойно стучало, порождая внутри грудной клетки неприятное болезненное чувство. В карете вдруг показалось очень душно. Лихорадочным движением Лили отбросила шторку со своей стороны и жадно вдохнула холодный свежий воздух.

Пейзаж заметно изменился. Они въехали в резные ворота, и карету едва ощутимо наклонило набок. Объехав нечто похожее на фонтан, который при плохой погоде переставал работать, экипаж остановился, и кучер радостно заявил:

— Прибыли, пани!

Мадам Варвара с непонятным для Лили облегчением выдохнула.

— Что такое, матушка? — обеспокоенно спросила Лили.

Женщина повернулась к дочери, и её рука, затянутая в перчатку, коснулась подбородка девушки. Легким движением она приподняла его вверх и улыбнулась.

— Ты здесь, я здесь, я каждый день молюсь о том, чтобы твой отец тоже был с нами рядом и простил меня...

— За что простил, мама?

Мадам Варвара заменила ответ длинным тихим вздохом.

— Я просто хочу верить, что весь этот кошмар закончился, — негромко сказала она.

— Мама.., — Лили хотела было продолжить, расспросив мать о том, что на самом деле заставило её однажды покинуть Польшу, а после Италию, почему Жули Авронская так легко расправилась с их мирной жизнью, почему они вынуждены гостевать, но женщина, будто предчувствуя эти вопросы, выскользнула из кареты, мягко ступив на землю.

— Душа моя! Варвара! Ну что? Ну что? Приехали?

На улице послышался звонкий высокий женский голос и торопливый стук каблуков. Лили снова сделала глубокий вдох. Она неплохо знала польский, благодаря тому, что мать всегда рассказывала ей сказки и пела на родном языке. Слова, произнесённые женщиной, внушали Лили уверенность, что её всё же ждали.

Выйдя из кареты, она сразу увидела, как быстрым мелким шагом к ним спешила женщина лет сорока пяти - не слишком высокая, но с очень длинной шеей и такими же длинными узенькими сухими руками. Она была настолько худенькая, и кожа её была так нездорово бледна, что в её окружении часто задавались вопросом, как в этом хрупком тонком теле помещается такая большая и живая душа. Уже через несколько секунд она подошла к ним так близко, что Лили смогла раглядеть её нежное лицо с лучистыми глазами.

— Графинюшка так ждать вас изволили, — добродушно пробурчал сквозь усы кучер.

Мадам Эдинктон протянула женщине руку, и та сердечно пожала её, скромно, но радостно улыбаясь.

— Вот она, — мягким, но уверенным голосом, на несколько тонов ниже её обычного, вдруг сказала Варвара, подводя Лили к пани Левандовски. - Вот она, моя дочь, Лили.

— Лили! Лиля! В крещении Елизавета? — улыбаясь воскликнула женщина. - Позволь звать тебя Лиза, милая.

— Как вам будет это приятнее, — учтиво ответила девушка, всё ещё чувствуя, как каждая клеточка тела её напряжена.

— Пройдёмте же! Холодает, — будто в подтверждение этим словам женщина запахнула накинутый на плечи голубой платок и, отдав несколько поручений приказчику, ожидавшему её у двери, проводила обеих Эдинктон в дом.

В доме пани Левандовски было два этажа и монсарда. Его стены были выкрашены в белый, а над лестницей и входом нависал балкон. Внутри всё было обставлено с некоторым вкусом, но пестрило тяжёлой красотой заморских фарфоровых ваз, высоких напольных часов с мелкой резьбой и разноцветных гобеленов.

Увидев свою подготовленную комнату, в которую поспешила проводить её пани Левандовски, будто желая произвести на неё ещё большее впечатление своим гостеприимством, Лили выдохнула с некоторым облегчением, увидев, что интерьер в ней прост и обычен.

Ужин же, в честь её приезда, был поистине пышен. Во главе длинного стола, накрытого плотной льняной скатертью, сидела пани Левандовски. Через несколько пустующих стульев от неё, одетая в нарядное платье с более глубоким декольте, чем она обычно носила, уставшая, но с улыбкой полной умиротворения и радости, сидела Варвара Эдинктон. Рядом с ней расположилась Лили, будто желая спрятаться от хозяйки дома за силуэтом матери. А напротив, к удивлению множества гостей, когда-либо прибывавших к пани Левандовски, сидели, как равные, те из немногих слуг, которые служили при этом небольшом и уютном поместье.

Разговор, завязавшийся между Варварой Эдинктон и Гражиной Левандовски, и лишь поначалу казавшийся непринужденным, постепенно приобретал всё более длинные паузы и скоро совсем затих. Лили, как в детстве, время от времени поднимала на мать глаза, желая заручиться её поддержкой и опытом, оставаясь в тени. Наконец, первый ужин в новом доме закончился. И Лили, вежливо поблагодарив свою благодетельницу, в сопровождении матери направилась в свою комнату, где последующие полтора часа провела в объятиях мадам Эдинктон. Они отрывисто и сумбурно, стараясь обойти все печальные эпизоды, пересказывали друг другу то, что происходило с ними в последние годы. Лили хотела было попросить остаться мать на ночь с ней и снова вернуться в детство, когда, пускай редко, но ей удавалось перед сном уткнуться в мягкие бронзовые волосы матери и заснуть у неё на плече. Но почувствовав всю абсурдность своего желания, не решилась. Ещё около часа Лили растерянно просидела на своей высокой кровати, глядя в пустоту. Она чувствовала, что ей стоило бы лечь, но сон никак не приходил.

На беду Лили, свет, струящийся из её комнаты, заметила пани Левандовски, и, неожиданно постучав, вошла к ней, приведя с собой некую особу в строгом сером платье. Лили поспешила встать, и принять позу столь почтительную, будто она стояла перед монаршей особой. С женщиной пришла совсем юная мадмуазель, лет шестнадцати-семнадцати, с островатыми формами фигуры, присущими ещё не взрослым девушкам, но уже повзрослевшим девочкам. Она стояла рядом с пани Левандовски, время от времени поднимая на Лили свои большие круглые глаза, темнеющие из-под густых бровей, и снова опускала их вниз, заливаясь румянцем.

—- Быть может для тебя сегодня слишком много нового, но позволь мне представить тебе Алицию — дочку нашей кухарки. Она очень шустрая и смышлёная девочка. Она прежде начинала служить горничной. Я подумала, милая Лиза, тебе будет приятнее, если рядом с тобой сейчас окажется кто-то, кто сможет всегда тебе помочь. Она может стать твоей femme de ménage*, кажется так говорят в Европе, — спокойно сказала она, наблюдая за тем, как лицо Лили постепенно смягчается.

— Благодарю, пани, — улыбнулась девушка. — Однако я чувствую себя здесь на правах гостьи. Мне кажется неправильным...

— Милая Лиза, — начала было пани Левандовски, но тут же замолчала, кивнув головой стоящей рядом с ней девушке. Та коротко присела в маленьком поклоне, исподлобья сверкнув глазами на Лили, и выскользнула из комнаты, закрыв за собой дверь.

Лили вдруг стало очень душно, и лёгкая испарина выступила у неё на лбу. Имя «Лиза», слишком ласковый взгляд женщины, совсем не сочетающийся с её строгим лицом, отсутсвие кого бы то ни было рядом, давили на неё. Она отошла на несколько шагов назад и хотела было сесть на край кровати, но тут же замерла. Она не могла позволить себе этого в присутствии хозяйки.

Пани Левандовски неожиданно легким движением руки предложила ей сесть. Сама она сделала тоже самое, и оказалась так близко к Лили, что та уловила запах её розовых духов.

— Ты несчастлива?

— Отчего же мне не быть счастливой? Вы так тепло приняли меня!

— Ты так смущена, милая Лиза. Что так сильно тревожит твоё сердце? — пани Левандовски внимательно смотрела на девушку.

— Что вы, я так благодарна вам, что вы приняли меня у себя в доме, и мою матушку! — тут же воскликнула Лили, чувствуя как сердце её забилось в лихорадке. — Чем же я могу не довольствоваться? Стол всегда накрыт, да так, что всего вдоволь, моя комната так хороша, я в безопасности и рядом с maman. Я счастлива, пани.

— Ты вполне благодарна мне, я не сомневаюсь в этом, хотя благодарности я не требую, — улыбнулась женщина, накрыв своей ладонью ладонь девушки. — Мне кажется, в тебе нет гордости, которая мучила бы твоё сердце. А если её в тебе так мало, то значит в тебе много доброты. Поверь, что и в сердцах других есть добро. Твоя мать была единственной моей подругой. Я не встречала таких людей, как она: таких мудрых, таких сильных и таких бесстрашных. Ты здесь не гостья. Ты и твоя мать здесь родные. Пожалуйста, будь здесь счастлива. Для меня это станет большой радостью, — легонько пожав на прощание Лили руку, пани Левандовски не стала дожидаться ответа и оставила девушку наедине с собой. И Лили ощутила, как тихая благодарность начала заполнять её сердце, вытесняя страх и гордость.

Так, медленно и неуверенно, Лили осваивалась в чужом доме, стараясь почувствовать его родным. Алиция почти всегда крутилась с ней рядом, и молодая Эдинктон, никогда прежде не имевшая камеристки, удивлялась своей новой привилегии. Юная служанка оказалась именно такой, какой описала её пани Левандовски. Она была ловкой и проворной и умела, едва касаясь волос Лили, создавать из её локонов прически по последней моде, и незаметно и легко затягивала ей корсет платья. Она относилась к своей госпоже с должным почтением, но часто забывала о своей роли и проявляла искреннее любопытство, неустанно расспрашивая девушку о жизни и последней моде Парижа, о побеге её матери из Польши и возвращении спустя пятнадцать лет. Лили с улыбкой старалась развлечь её своими историями, и, между тем, втайне надеялась, что до ушей любопытной служанки не дошли слухи о её жизни у Эрнеста Бонмарито и о её печальном замужестве.

Так наступил октябрь: сухой и солнечный. В Лазы пришло настоящее бабье лето. Лили была счастлива просыпаться и видеть, как через окно в её комнате пробиваются неяркие и нежные лучи осеннего солнца, и постепенно она начала замечать, что радостных дней в её неприметной жизни стало больше, чем печальных.

Одним таким утром Лили проснулась не от солнечных лучей, играющих на её щеке, а от голосов, звучавших за дверью раньше обычного. Суета не была присуща этому дому, и потому девушка почувствовала что не может больше лежать в полусне, ибо её любопытство было сильнее сладкой дрёмы. Вызвав Алицию, спавшую в соседней комнате, она спросила у неё, что такого могло случиться, что нарушило привычный уклад жизни пани Левандовски. Однако черноволосая девушка лишь коротко улыбнулась, пожав плечами, и, тонкими пальчиками быстро расправилась со шнуровкой корсета, предложив одеть своей госпоже в этот день новое платье, совсем недавно привезённое от портной, и сделать причёску, которая, по её мнению, шла ей больше всего. Умиляясь восторженности своей служанки, которая порой будто бы воспринимала Лили как куклу, созданную для красивых нарядов и нуждающуюся в том, чтобы её украшали, молодая Эдинктон не противилась Алиции, а полностью повиновалась ей.

Спустя полчаса приготовлений, девушки спустились вниз, в столовую. Алиция ещё раз игриво улыбнулась и поспешила выскользнуть в соседнюю комнату.

— Постой, — окликнула её Лили. — Разве ты не позавтракаешь с нами?

— Я позавтракаю позже, пани, — ответила ей девушка и закрыла за собой дверь.

Ненадолго остановившись у зеркала, висевшего у входа в столовую, девушка расправила юбку нового белого платья из плотной ткани, с маленькими пуговками на манжетах узких рукавов и невысоким воротничком, плотно прилегающим к шее. Она была очень хороша. Однако не склонная к тщеславию, Лили лишь коротко улыбнулась своему отражению и вошла в столовый зал.

Первым делом её взгляд привлекла внезапно переменившаяся обстановка. Шторы на окнах были раздёрнуты, посреди стола стояла ваза с букетом последних осенних цветов.

За столом, вопреки её ожиданиям, сидело не два, а три человека. Варвара Эдинктон, как и прежде, была на своём месте, впрочем, как и пани Левандовски также занимала место во главе стола. Однако теперь соседний с ней стул, обычно пустовавший, был занят.

Рядом сидел высокий, худощавого телосложения юноша, но при этом со здоровым весенним румянцем на щеках и живым тёплым взглядом — таким же, как у пани Левандовски. Увидев спустившуюся к завтраку девушку, он поднялся со своего места и поспешил отодвинуть её стул, чтобы той было легче усесться за стол, ни за что не зацепившись длинной юбкой. Ненадолго задержавшись поодаль, пытаясь незаметно изучить его взглядом, девушка поблагодарила молодого человека и присоединилась к трапезе.

Лили и не подумала о том, что сев на своё место, она окажется прямо напротив юноши и сможет хорошенько его рассмотреть. Пшеничного цвета густые волосы, светлые, чуть раскосые глаза, острый волевой подбородок и две заметные родинки на правой щеке. Этот странный юноша в целом был весьма привлекателен — не красотой, как это часто бывает, а тем, что черты его лица казались абсолютно чужими друг другу, но в то же время создавали интересную композицию.

— Лиза, милая, это мой сын Густав, — сказала женщина, выводя девушку из оцепенения.

Теперь Лили совсем не стесняясь посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

— Я очень рада познакомиться с вами, — сказала она. — Пани Левандовски так часто рассказывала о вас.

— Я тоже рад встрече. Матушка писала мне о вас так же много, как, полагаю, и рассказывала вам обо мне.

Несколько секунд молодые люди неотрывно смотрели друг на друга, и этот взгляд послужил для них чём-то вроде продолжения знакомства. Удивительно было то, что Лили отнюдь не чувствовала себя смущенной в обществе второго хозяина дома.

В каждом движении юноши сквозила некая мягкость и умение вести себя в любом обществе, при том никого не стесняя.

— Ты помнишь, Лиза, я рассказывала тебе. Густав военный. Он редко бывает дома...

— Я военный врач, — тихонько поправил мать юноша, вновь посмотрев на сидящую напротив девушку так, будто эти слова обязательно должны были быть ею услышаны. — Я не считаю себя солдатом и не люблю, когда мне переписывают заслуги военного, — улыбнулся он.

— Однако, мне кажется, что ваша роль на поле битвы не менее важна, — с непривычной пылкость сказала Лили. — Вы спасаете жизни тем, кто проливает за отечество кровь. Разве это не заслуживает хвалы и благодарности?

— Густав — герой, — в тон девушке продолжила пани Левандовски. — Но он не любит, когда я говорю об этом. Быть может, тебя он послушает, дорогая? — женщина улыбнулась, накрыв руку сына своей ладонью, и была в этом движении какая-то особая материнская красота. — Только месяц назад он служил в Приамурье. Это в Китае. К счастью, он был там вместе с отцом, и моё сердце не так болело по ночам. Однако, это ужасное восстание... Слава Богу, всё обошлось и он вернулся ко мне живым и здоровым, — окончила она с глубоким вздохом.

Густав, казалось, внезапно смягчился к матери и, поднявшись со своего места, тихонько опустился перед ней на одно колено, поцеловав её руку. Женщина коснулась свободной рукой его светлых волос и шепнула что-то слышное лишь им двоим. Эта сцена была пропитана такой спокойной нежностью, что даже тревожное сердце Лили, случайно растерявшее на время способность запечатлять в себе всё ярко и в красках, вдруг по-особенному затрепетало. И это радостное мгновение положило начало её долгому знакомству с молодым паном Левандовским.

***

Италия, провинция Бергамо, январь 1903 года

Возвращаясь из долгих поездок, которые уместнее было бы назвать побегами, Дженарро часто чувствовал себя привидением, вынужденным блуждать по огромному дому. В периоды, когда в поместье Сарто не было гостей, или он не был занят очередными расчётами и бумагами, когда он не беседовал часами с виноделами, обсуждая по много раз привкусы вина, которое они умело создавали из плодов его виноградников, и когда он не заключал новые торговые договоры, этот умелый плантатор, в полном расцвете своих лет, запирался в одной из пустующих комнат или мерил шагами гостиную. Он отвечал на приглашения к званому ужину только для того, чтобы снова совершить очередной побег, он беседовал с прекрасными темноглазыми дамами только для того, чтобы забыться. Многим из этих богинь он давал обещания, которые не мог сдержать, и каждое его обещание часто бывало забыто им в тот же вечер. Дженарро много путешествовал и предпочитал не оставаться нигде надолго. Он пил много вина и скоро почувствовал, что это не доставляет ему никакого удовольствия. Иногда Дженарро навещал родителей, которые жили теперь уже в большом доме, недалеко от его владений, но и там он задерживался лишь ненадолго. Он не мог смотреть на стареющих отца и мать, всё так же улыбающихся и с одинаковым радушием принимающих у себя сына, будь он графом или простым слугой. А между тем время шло, а пылкое сердце юноши всё каменело.

Он велел вынести и сжечь все портреты Фабианы и Эрнеста Бонмарито, злых гениев и страстных любовников, чтобы ни одно напоминание о них никогда больше не могло всколыхнуть его чувства. На их месте появились новые картины: дорогие и совсем дешёвые, которые часто привлекали гостей Дженарро своей незатейливостью. Мсье Сарто почти ничего не понимал в искусстве и принимал картины только с самыми простыми и светлыми пейзажами с изображением просторных весенних полей, голубых речек или маленьких деревень, которые были бездумно развешаны слугами по всему дому. Единственным сохранившимся портретом в стенах усадьбы оставался портрет Лили Эдинктон, но и он был в шаге от того, чтобы однажды его поглотило пламя.

В один из таких пустых вечеров, Дженарро, не то по собственному желанию, не то ведомый рукою Провидения, оказался у дверей спальни своей старой подруги. В голове его мелькали разные противоречащие друг другу мысли. То ему казалось, что вот-вот он зайдёт к ней, чтобы попросить прощения, то его одолевало желание попросить её поскорее уехать и не возвращаться. Лишь оказавшись у самых дверей юноша почувствовал, как мысли его заняла одна простая тихая песенка, которая лилась из комнаты.

Лили напевала какой-то романс, сидя у окна и бездумно листая страницы книги. Дженарро тихонько прислонился к дверям, наблюдая за девушкой сквозь тонкую щель, случайно оставленную хозяйкой. Он невольно улыбнулся. Тонкий невинный голосок девушки наконец разбавил томительную тишину, насквозь пропитавшую усадьбу. Дженарро не вслушивался в слова романса, а только усмехнулся и подумал: «Наверно о любви».

И тут же он вздрогнул от того, с каким легкомыслием рассуждает о состоянии души и том сладостном безумии, которому поэты слагают свои стихи. Он задумался о том, что ему никогда не доводилось чувствовать нечто подобное. Пожалуй, он не мог назвать чем-то похожим на любовь и тот порыв страсти, который он испытал при встрече с Лили после долгой разлуки. Вероятно, чуть больше походили на это чувство нежность и восхищение, с которыми он вечерами смотрел на портрет девушки, написанный по его рассказам одним из самых искусных бергамских художников.

«Что со мной сделалось?», — думал Дженарро. — «Что же со мной сделалось? Какое ужасно неприятное чувство появляется у меня внутри, когда теперь я вижу её. Нужно, чтобы она скорее уехала. Нет, нет, я не знаком с любовью. Я обманул её, сказав ей о любви. Она, должно быть, знает это чувство. А я не знаю. Должно быть, я даже не верю в него. Нет, нет, пожалуй, не верю», — мелькали мысли в воспаленном уме Дженарро. Он встряхнул густыми черными волосами и прикрыл дверь. Но судьба сыграла с ним злую шутку, заставив задеть скрипящую под его весом половицу. Тихий, но вполне заметный в тишине звук, достиг и чуткого слуха девушки. Она вздрогнула и уронила книгу. Дженарро, подобно вору, пробравшемуся в пещеру сокровищ из «Тысячи и одной ночи», замер, опасаясь сделать даже тихий вдох. Он прикрыл глаза, уповая на то, что останется незамеченным. Юноша слышал, как Лили подняла с пола книгу и убрала её в шкаф, хлопнув дверцей, затем сделала несколько осторожных растерянных шагов по комнате. Совсем скоро щель, из которой он наблюдал за ней, и из которой проникала тоненькая струйка мерцающего света потухла. Девушка плотно закрыла за собой дверь и повернула ключ на один оборот. Вскоре послышался звонкий голос её служанки и тихое распоряжение девушки готовиться ко сну.