Глава 17 "Плата скорбью и склоками"
― Мне трудно представить то, что пережила Каролина и что чувствовали Вы после её кончины. Всё это действительно ужасно и тяжело укладывается в голове. Однако, простите, как сложилась Ваша жизнь после этого?
― На этом, к сожалению, не закончились трудности в моей жизни. Как Вы понимаете, я до сих пор вспоминаю о том детстве, которое проводил рядом с Каролиной. Я не успел привыкнуть к тому, что этого человека нет в живых, и до сих пор не могу свыкнуться с этой мыслью и каждую ночь думаю о ней. А как-то после недели смерти Каролины я услышал разговор своей матери с её подругой у нас в обеденной. Они твердили лишь о том, что моя подруга всегда была странной, но а самоубийство заставило сделать выводы за себя, ведь какая же это глупость не любить жизнь в таком юном возрасте. Я был ошеломлён, так как они чуть ли не смеялись над Каролиной. Никто так и не смог разглядеть в ней всё то, что видел я, к тому же, заставив и меня усомниться в собственном мнении. Несколько дней я просыпался и засыпал с одной только мыслью: «Что если все вокруг правы, а я глупец, который попытался увидеть свет во тьме, когда его там просто нет?» Помимо этого, в нашей семье начались постоянные раздоры между отцом и матерью. Мне было тяжело это выносить, я давно уже выучил все их излюбленные репликами, которыми они со злостью отвечали друг другу, ведь даже, когда мне было лет пять они яро спорили и кричали. Однако тогда они могли быстро успокоиться и наконец помириться, до сих пор мне трудно понять, что пошло не так, но теперь они не здоровались, проходили мимо друг друга и вздорили из-за мелочей. В момент их ссор я чувствовал себя лишним, виноватым в том, что натворил, даже тогда, когда не сделал ничего дурного. Мне постоянно казалось, что любой причиной ссоры был я, даже если из их криков я понимал, что речь вовсе не обо мне. Возможно, так стало после того, что в детстве все скандалы происходили именно из-за меня? Иногда в моей памяти всплывают те самые моменты, когда отец подходил ко мне и с горящей яростью в глазах говорил: «Ну что доволен чем всё закончилось, а всё из-за твоих проделок, плакса!» И я пытался сдержаться, чтобы снова не зарыдать, но моей силы воли практически не хватало на это. И после этого мне прилетал удар по руке, после чего двери в соседнюю комнату закрывались, и я снова слышал эти обвинения в сторону друг друга. Быть может, родители никогда не понимали, что вместе с их раздорами становится дурно не только им. Наверное, в момент ссоры человек становится настоящим эгоистом, который забывает про всех вокруг и пытается доказать своё правосудие, притом не считаясь с чувствами других. Мне бы не хотелось обвинять родителей, ведь и моей вины во всём это предостаточно, но всё же никто так никогда и не поймёт то, что чувствует ребёнок, когда видит, как рушится вся его опора на его глазах, кроме человека, который всё это испытал на себе. Я захлёбывался в эмоциях, дёргал маму за одежду и просил остановиться, вставал между ними, но милосердия так и не получал. Правду нужна была им больше, чем осознание того, как больно всё это видеть мне. Я прятался под стол, пытался выползти на улицу, чтобы не слышать, не думать об этом, но редко, когда что-либо выходило. Целый год я прожил с повисшей ненавистью в воздухе и нагнетённой атмосфере дома, пока после моего четырнадцатилетия нечаянно не нашёл бумагу о развое своих родителей. Всё было решено без меня, и через несколько месяцев предстоял суд. Я пытался успевать в школе, делать домашнее задание и ко всему прочему ходить на все эти заседания, где приходилось выбирать кого я должен любить больше. И мама, и папа смягчились в этот период, пытаясь переманить каждый на свою сторону, мне разрешалось есть, что захочется, ходить куда хочется и не отчитываться за то, что я делаю. Я никак не хотел быть частью всех этих разборок, но эта лживая свобода позволили мне хоть иногда сбегать от проблем. Я мог без никого уйти в лес или сходить на поле полное лютиков, на котором мы резвились в детстве с Каролиной. Я срывал букет тех самых солнечных цветков, но мне некому было их подарить, потому мне пришлось научиться плести никому ненужные венки. Я смотрел на всё это и понимал, что остальные были неправы, ведь моя подруга хоть и отличалась от других, но это был вовсе не изъян, а особенность. На поле редко кто-либо ходил, поэтому там я мог быть собой, мне было разрешено и зарыдать, и завопить на всю округу и упасть на зелёный ковёр. Я часто поднимал голову к небу и говорил: «Каролина, надеюсь, тебе лучше там, чем было здесь. Они неправы, они все такие сумасбродные глупцы, что не хотят увидеть простую истину. А ты была непонятым ангелом, прости нас всех. Я знаю, что тебе было больно, тебе было плохо, а я дурак... Но сейчас я плачусь за это скорбью и родительскими склоками». Я говорил эти слова искренно, практически навзрыд в надежде услышать ответ, которого просто не было и не могло быть.