Глава 15 "Ведь всё имеет причину"
― Что же стало с Вашей подругой потом?
― Уже через пару месяцев после моего дня рождения я наконец начал замечать изменения в весе Каролины. Она заметно похудела, можно даже сказать истощала, взгляд её, как и кожа, заметно потускнели. Она всё больше говорила, что толстая, еда лишь дурманит её, говоря об этом как-то с разочарованием и ненавистью к пище. В школе девушка не смела брать в рот даже и крохотного кусочка провизии, а если кто-то и впихивал в неё хотя бы грамм того же печенья, то она его не проглатывала и уходила в туалет. С каждым днём кости всё больше торчали на её теле, а огромные фиолетовые синяки делали из её лица изнурённое существо. Её тонкое, льняное платье практически ничего не скрывало, к тому же она гордилась этими выступающими скулами и с улыбкой на лице проводила по рёбрам рукой, которые стали уже очертаниями скелета под тонюсенькой кожицей. Я думал, что стоит как-то остановить это, говорил, что такая худоба ей ни к лицу, но вспыльчивая особа вздрагивала и с невиданной яростью вопила о том, что я не считаюсь с ней и ничего не смыслю в женской красоте. Волосы её совсем поредели, и чтобы хоть как-то скрыть это, она отстригла их до подбородка и ходила с короткой причёской, которая как раз была очень в моде в то время. А шоколадный ободок закрывал проплешины в центре головы. Волосы так нещадно выпадали, что оставались практически повсюду: на одежде, столе, полу. Я почему-то начал думать, что это какой-нибудь лишай или ещё какая болезнь, о которой не принято говорить и молчал лишь для того, чтобы не сделать хуже Каролине, я надеялся, что так остальные не заметят этих недостатков и перестанут оскорблять её. Однако и здесь я провалился, истина оказалась гораздо проще, а я глуп и не догадлив. Пока я оставался наедине с детской гордостью и обидой на свою подругу из-за её гневных речей, она осталась там совершенно одна с болезнью, о которой я даже не мог предположить. Я хотел защитить её, но притом был слишком горделив для того, чтобы предложить свою помощь, пока она глотала таблетки, увиденные в рекламе обложек журнала.
Чуть позже я стал замечать, как за весь день Каролина доставала булку и отламывала лишь четверть, а то и вовсе меньше, от всей остальной массы мучного изделия. Она начинала его жевать, но вместо того, чтобы проглотить сплёвывала либо на землю, либо на салфетку. И только этим она стала питаться ничего большего она смела положить в свой рот и уж тем более проглотить, однако иногда запевала кефиром. Где бы она не была всегда она носила с собой в сумке бутылку с водой, чтобы, по-видимому, заглушить голод.
А однажды я шёл по улице и встретил сестру Каролины, которая в очередной раз собиралась к кому-то в гости, иногда я думал, что это ей хобби и даже немного завидовал, ведь какое число друзей должно тогда быть. Мы поздоровались, и я спросил: «Как там Каролина? А то гулять отказывается, думаю, может что-то случилось». На что она закатила глаза и произнесла: «Да что она ещё может делать, только мается дурью, считает граммы съеденного и просит взвесить её чуть ли не каждые полчаса. Что с неё взять, дура она просто, не хочет есть да ещё этим и мозги всем промывает, мать достаёт, но зато остальным больше достаётся. Скажу по секрету, но ты эту жируху не жалей, она всего лишь бесполезная да безмозглая дрянь, портит только нервы окружающим. А ты вроде ничего, начни лучше общаться с Мией, она хотя бы всей этой ерундой не занимается. А то Каролина нашла себе проблему на пустом месте. Пускай вон лучше больше плачет в закрытой ванной, никому мешать не будет и может даже одумается, а если нет, то хоть утонет эта идиотка в собственных слезах.» Она закончила, достала свою бомбилью и закурила, пока я стоял в оцепенении и пытался понять за что так ненавидят все несчастную Каролину. Я не понимал кто вообще может заслуживать таких гадких слов; разве только те люди, что их говорят. Сердце моё определённо разрывалось от всего этого смрада, который вылился на меня тогда. Лишь тогда я смог наконец перешагнуть через гордость и одуматься и понять, что Каролина не виновата в своём гневе, это был её единственный способ попытаться выжить среди таких отвратительных индивидов. Я принёс с запиской со словами извинений и постучал в дверь, но оттуда лишь раздался грубый, прокуренный, женский голос, который закричал контральто о том, что никого не ждут и выругался матом. Мне ничего не оставалось, как положить записку под дверь и уйти, ведь, как назло, мы даже не могли встретиться в школе из-за летних каникул.
― Скажите, Кьяртан, смогли ли Вы потом пообщаться с Каролиной?