Глава 14 "Одурманена обществом"
Может однажды я отвечу на эти вопросы или кто-то подскажет ответы, а пока мне стоит отправиться к Кьяртану и понять, что было дальше. И вот я вновь в его палате, где он уже почти не бредит и с улыбкой смотрит на меня, будто узнал кого-то в моём облике, как я разглядела Готтфрида в Мартине. Впрочем, вернёмся же к нашему диалогу с пожилым мужчиной.
― Кьяртан, как Вы? Вас так внезапно увезли на операцию, что я даже ничего не успела понять.
― Вам не стоило так переживать из-за старика. Меня решили срочно оперировать, флегмона такая себе вещь, сейчас мне лучше, не беспокойтесь. Я так и не успел закончить свой рассказ, думаю, на этот раз придётся поторопиться, если Вы хотите услышать его до конца. Если, конечно, Вы всё ещё желаете слушать бредни пожилого мужчины.
― Ну что Вы! Конечно, продолжайте!
― Хорошо. Каролина всё больше закрывалась от чужих глаз, она была подобно расцветающему цветку, который, наоборот, превращался в бутон. Разумеется, были и прекрасные дни, когда мы сбегали вместе с ней от забот и прятались в поле лимонных лютиков. В какой-то момент это стало нашим любим местом, где мы могли быть свободными детьми, хоть и время мастерило из нас подростков. Это поле дарило нам настоящие крылья, и мы, словно птицы, хватались за воздух руками и отрывались от земли. Цветы пачкали всю нашу одежду, но все эти янтарные следы становились воспоминаниями, который отделяли нас от тьмы. Однако с каждым годом этих добрых моментов становилось всё меньше и меньше, а Каролина уходила в себя. Она всё чаще стала произносить вслух случайные фразы, которые я не мог понять. Моя подруга могла повернуться ко мне и с насмешкой сказать: «Ты, наверное, как и они думаешь, что я толстая. И даже не отмахивайся, я ведь знаю, что сильно жирная, вон как всё од платьем торчит. Знаешь, за неделю я перешила его уже два раза, потому что она ужасно полнит меня, видимо, придётся делать это вновь». Она быстро тараторила, чтобы никто кроме меня не смог расслышать, но, когда я пытался опровергнуть все эти глупости, она отходила от меня и садилась за парту, и медленно отрывала жвачки, которые успели ей прикрепить одноклассники, но одна из них всё равно оставалась на стуле и приклеивалась к подолу её платья. Тогда все сбегались и начинали дразнить её, как только не обзывая. Каролина не обращала никакого внимания, тогда мне казалось, что она уже смирилась со своей участью. Однако я должен был догадаться, что все эти противные слова съедали её изнутри и заставляли верить в сущий бред. Уже почти девушка обращала внимания на стройные фигуры своих сверстниц и засматривалась на худых особ женского пола. Она с поглощающим взглядом смотрела на них, окликала меня и говорила: «Кьяртан, ты только взгляни на их тоненькие фигуры, какие узкие лица у них, она ведь совсем, как ангелы. А как хорошо сидят на них эти чудные льняные платьица, через даже проглядывает талия. Они так прекрасны, не то, что я». Её речь всегда оканчивалась тяжёлым вздохом и поникшей головой. Мне бы так хотелось избавить её от всех этих болезненных суждений, я видел, что она практически ничего не ест, и как дурак считал, что это просто болезнь живота. Если бы хоть кто-то предупредил, вразумил меня тогда, может я смог остановить это тление.
Иногда Каролина приходила к нам в гости, и мама угощала её различными салатами, подавала курицу вместе с картофелем. Моя подруга всегда с радостью приступала к трапезе, предварительно всех поблагодарив. Однако, когда мне исполнилось тринадцать, я пригласил её на день рождения, мы как обычно обнялись при встрече, после я забрал подарок и указал на стол. Видимо, из вежливости Каролина села за стол пила чай, но не смела притронуться к угощениям. Она говорила, что плотно поела и не хочет вновь наедаться. Я знал, что семья Каролины жила в недостатке, ведь в семье их было пятеро детей и только мама, которая плохо зарабатывала. Отца у девушки не было, ведь он давно погиб. Я просил съесть хоть кусок пирога, но мама отдёрнула меня и запретила настаивать. Затем я съел конфету, и мы вновь убежали на наше поле. Всё было так просто, а может так только казалось. Да, впрочем, я был самым обычным идиотом, который во что-то верил и надеялся, думал, что счастлив и потому был спокоен.
― Что же стало с Вашей подругой потом?