Глава 26 "Обогнуть судьбу"
- И цена надежде велика безмерно, велика настолько, что многие согласились на первородный яд без искусства розовых очков.
- Как долго Вы пробыли в детдоме? Случалось ли что-то с Вами там?
-Всё же, к счастью, я провёл в детдоме не столь много времени, за которое ничего толком не успело произойти. Уже через четыре месяца после смерти своего отца, я оказался в новой семье. Мои новые родители подарили мне новую фамилию и имя, и история Хьюберта Маркуса Андерсона навсегда осталась где-то в далёком прошлом, которое ещё даст о себе знать. На её замену пришёл новый облик – Мартин Кевин Эллисон, который должен был по совету психотерапевтов позволить мне приобрести шанс обогнуть судьбу и выйти на свет по новой тропе. Впрочем, это лишь больше поселило в мой разум смуту, ибо я не раз спрашивал себя о том, кем же всё-таки я являюсь. Однако те люди, что взяли меня к себе, оказались довольно милой и добродушной парой, которым было более сорока пяти лет, но они безуспешно пытались завести ребёнка и прибегнули к тому, чтобы взять и воспитать из детдома. Женщина, просившая назвать себя ласково "мама", была довольно хилой, худенькой и низенькой дамой. Её седые волосы с каждым годом становились всё белее, пока цвет пепла полностью не заполнил всю голову. Глаза у неё были совсем невзрачные, не запоминающиеся, оттого я не смогу более точно описать их, нежели словом "светлые". На руках выступали сосуды и вены, а кожа на удивление была совсем дряблой и не эластичной, словно она давно была старухой. С каждым годом, проведённым рядом с ней, я стал замечать, как жутко и в тоже время сильно тряслись её руки, в какие-то дни тремор овладевал ею полностью, и она не могла поднести даже посуду к губам. Пальцы часто синели на её конечностях и немели, и потому она скрывала их под перчатками, а ноги хорошо укутывала. Губы тоже были синевато-сливового цвета и только, когда она улыбалась, кровь приливала к ним, окрашивая в сочно-алый оттенок. Женщина часто сутулилась, и горб в такие моменты появлялся и выпирал. Мне так и не довелось испытать к ней чувств истинного сына, и именно из-за этого я называл её просто Хейли. Мужчина, гордо заменивший отца, был крепкого стана, абсолютна противоположность Хейли. На вид ему нельзя было дать больше тридцати и иногда его считали моим братом, но на самом деле ему шёл пятьдесят второй год, когда я попал в их семью. Волосы в отличие от случая с Хейли окрасились в седину лишь к пятидесяти шестому году, но всё равно долго оставались свежими. Он уделял должное внимание своему виду и всегда поддерживал форму, но только так, как положено мужчине, заставшему военное время. Носил он исключительно костюмы и сильно недолюбливал современную моду. Мой новый отец был довольно строгим и воспитывал меня чуть ли не в одиночку, но всегда, ругая меня за провинность, вспоминал о том, что я не родной ему и оттого, возможно, смягчал свой пыл. Глаза его всегда горели ярким огнём, и то пламя было видно издали. Он мог быть жестоким, если того требовала жизнь, однако никогда не нарушал нравов своих и руку на Хейли не смел поднимать, даже в самом озлобленном положении своего характера. Мне бы хотелось назвать его своим отцом и сделать это мог я не в укор судьбе, но дурное прошлое помнится мне с горечью на сердце, и потому отец в моём разуме звучит не столь приятно. Я всегда называл его Чарлз, и тот в свою очередь принимал меня, хотя и был консервативен до боли.
- Какова была Ваша в жизнь в новой семье?