🥀Записки депрессника🥀

- Так могло длиться неделями или даже месяцами, разве кто-то следил за датами в то время… 
- Неужели всё так и продолжилось? Что стало с Вашим отцом в конце концов?
-

Дни монотонно проходили, превращая отца в ещё более безобразное животное, а меня в хилого мальчика с бременем на спине. Я всё больше должен был убирать за своим родителем, который стал похожим на опухшего медведя с безобразным красным лицом и непомерно толстыми пальцами, которыми он еле обхватывал бутылки. От него разило страшнейшей вонью и каждый метр вокруг него заполоняла рвота, которую я еле успевал оттирать. Я был ещё совсем юным ребёнком и мечтал гулять на улице, подобно всем остальным, но только мне удавалось пробраться за дверь его спальни, отец, прихрамывая доходил до меня и всей своей массой упирался, закрывая проход. "Вы только взгляните на этого щенка! Проклятый ребёнок весь в свою упрямую мать-кукушку. Подкинули мне этот сумасшедшим сброд, теперь я должен нести за собой обузу. Не буду я этого делать. Сиди тут! Да принеси рому, чтоб неповадно было шариться по углам," - так обычно он твердил мне, смотря в сторону, отчего я не понимал видит ли он меня вообще, или же всё это просто плод его воображения. В разговоре со мной он всё чаще стал возникать и называть маму различными неприятными фразами без причины. Однако всё же иногда у меня получалось бесследно прокрасться мимо отца и оказаться на улице. К одиннадцати лет я искусно научился лгать и красть. Я воровал только еду или малые деньги, чтобы хоть как-то прожить всё то время, что мне оставалось терпеть. Образы сестры и матери нередко являлись ко мне во снах, отчего мне никогда толком не удавалось полностью выспаться. Я ходил заспанный, что придавало ещё большей тяжести моему лицу и сделало меня дворовым, бездомным мальчишкой. Рост мой был совсем невелик, что придавало мне ловкости, и потому только я никогда не был пойман за кражу. Несколько раз я находил в себе силы сбежать из дома, но всё это было безуспешно от того, что совесть руководила мной сильнее всякого здравого рассудка. Впрочем, в двенадцать лет я потерял последнего своего члена семьи, и потому остался одинок. Я скитался по дворам и улицам, но местные ребята не позволяли мне находиться рядом с ними, да и их родители не были счастливы от того, что какой-то «грязный мальчуган» гуляет по окрестностям, заражая их детей не пойми чем. В школе я почти не появлялся, впрочем, там, где я учился все прекрасно знали из какой я семьи, а потому не являли желания помочь. Вскоре после моих скитаний меня всё же нашли работники детдома и отвели в их приют. Мне не хотелось находиться там, потому что вся обстановка напоминала мой потерянный дом: все также были безразличны к друг другу и вони было не меньше, только шум был повсюду, что сводило меня с ума. В детдоме была своя школа и специалисты, которые часто посещали нас. Всех их тесты казались мне глупыми уже тогда, все эти рисунки и цвета казались наигранными и вызывали лишь жалость, смешанную с тошнотой. Но несмотря на это, какое-то светлое чувство жило во мне, я надеялся хотя бы на то, что всё это рано или поздно кончится. Однако как известно, надежда – это забвение, которое дарит мимолётное чувство счастья, за которым скрывается ужас познания, что и есть правда. Такое чувство согревает нас в самые трудные минуты и позволяет не сойти с ума, но после, когда не останется сил верить в небылицы и ждать то, чего никогда не произойдёт, мы поплатимся за то, что отложили своё безумство на потом. И цена надежде велика безмерно, велика настолько, что многие согласились бы на первородный яд без искусства розовых очков.