Сожженные до тла

7 глава
Зейд Касым.

10 лет спустя

Я повернул голову и тихо дал салам, завершая утренний намаз.

- Ас-саляму алейкум ва рахматуллах...

Голос растворился под сводами маленькой мечети, тёплой от дыхания людей и запаха старого дерева. Несколько секунд я просто сидел неподвижно на коврике, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается после молитвы. В мечети было тихо - только где-то в углу шуршал метлой старик Аднан, да за стеной кто-то кашлял. Я смотрел в пол. После суджуда всегда приходило это чувство - будто внутри всё промыли прохладной водой. Мир становился тише.

Я поднял глаза к окну. За стеклом небо только начинало светлеть. Такой цвет бывает только на рассвете - светло-серый с первой золотой полоской на востоке. Птицы пели: сначала одна, потом подхватили другие. Я вслушивался в этот звук и понимал, что больше не жду взрыва. Десять лет прошло, а привычка проверять небо на наличие налёта оставалась до прошлой весны.

Беру Коран. Он лежит на низком столике справа от коврика - в кожаном переплёте, потёртый на углах, с закладкой из высушенного кленового листа, который уже пожелтел по краям. Помню, как этот лист подарил Самир. Сказал: «Клён держится дольше, чем мы». Я тогда не понял, а теперь, кажется, начинаю.

Открываю на суре «Аль-Фатиха». Нет. Я уже несколько дней читаю «Аль-Бакара». Дошел до 255-го аята - знаменитого «Аль-Курси». «Аллаху ля иляха илля хува-ль-Хайю-ль-Кайюм». Я шевелю губами, произношу слова медленно, почти по слогам, как учил меня мой первый учитель - папа. Иногда останавливаюсь и смотрю в одну точку, чтобы вдуматься в смысл. Слова текут спокойно, привычно, как вода в старом ручье. Иногда ловлю себя на том, что знаю их наизусть настолько глубоко, что они звучат внутри ещё до того, как язык успевает произнести.

Кто-то садится рядом со мной. Я даже не вздрагиваю - знаю это тяжёлое дыхание с присвистом. Рияд.

- Никак не дочитаешь эту суру, - говорит он. - Третий день уже.

- Пусть не торопится, - вставляет Самир, поднимаясь с коврика.

Глаза снова бегут по строкам. Двести пятьдесят девятый, двести шестидесятый, двести шестьдесят первый. Голос внутри звучит чётче, чем если бы я читал вслух. На двести шестьдесят третьем я делаю паузу и перечитываю дважды - смысл открывается не сразу, как узел на старой верёвке, который надо распутать пальцами, а не разорвать зубами. Двести семьдесят шестой аят заканчивается.

Я закрыл Коран, положил ладонь на обложку, прислушиваясь к тишине. Потом поднялся - и доски под ногами заскрипели в разной тональности. Я не запоминаю, на какую лучше не наступать, хотя бываю здесь довольно часто. Перед самой дверью останавливаюсь и поправляю стопку ковриков, которую Рияд задел плечом, проходя.

- Завтра поможешь? - говорит Рияд, уже переобуваясь у входа, одной рукой опираясь на стену. - Инструменты надо перенести из старого сарая. Кузнец Дауд отдал, я тебе говорил. Там пятнадцать ящиков, мне одному не утащить. А спину я вчера потянул, когда доски таскал.

- Хорошо помогу.

Рияд кивнул, а Самир, уже натягивая куртку, подмигнул мне:

- Зейд, тот кривой нож, что ты делал для лесника... продай мне такой же. Только рукоять, чтобы не скользила. А то тот, который я сейчас ношу, вечно из рук вылетает, когда масло на нём остаётся после завтрака. Я уже дважды себя порезал, потому что этот кусок железа ведёт себя как норовистый осёл. Кстати, смотри, как меня вчера порезали.

Он задирает рукав и показывает длинную красную полосу на предплечье. Я приглядываюсь:

- Ты это ножом?

- Нет, это я о забор поцарапался, когда от твоего бешеного кота убегал. Но ножом я порезался вчера. Картошку чистил, а нож выскользнул - чуть палец не отхватил. Клянусь, это проклятие! Ну так что сделаешь?

Я усмехнулся и скрестил руки на груди.

- Принеси кожу или заплати. Друзьям скидка - одна монета.

- Одна монета? - Рияд притворно возмутился и прижал руку к сердцу. - Ты грабитель, Зейд. Я тебе прошлый раз помогал крышу латать целый день, а ты теперь с меня деньги просишь? Где братство, где исламское братство?

- Братство не означает, что я работаю бесплатно, - ответил я, но улыбка уже расползалась по лицу. - Тем более ты тогда крышу так залатал, что у меня до сих пор в комнате капает после каждого дождя. Я должен тебе не монету отдать, а потребовать компенсацию!

Самир, который уже стоял в дверях и грел руки в карманах, повернулся и добавил:

- Рияд, ты не спорь с ним. Он Коран знает лучше нас, он любой аят против тебя найдёт. Найдёт такой аят про честную торговлю, что тебе мало не покажется.

- Коран не для споров, Самир - напомнил я.

- Я и сам Коран читаю, между прочим, - обиженно сказал Рияд, перекладывая нож из одной руки в другую.

- Читаешь, но...

- Ладно, ладно, - я поднял руки, останавливая их перепалку, потому что знал: если не остановить, они будут спорить до полудня, а у меня дела. - Я шучу, брат, не обижайся. Так уж и быть, сделаю это для тебя бесплатно. Но рукоять сам принесёшь, а ты взамен поможешь нам с Самиром с инструментами.

- Договорились. Знал, что ты сделаешь. Я всегда говорил: Зейд добрый, просто строгий.

Самир хлопнул себя по карманам, проверяя, не забыл ли что-то, и усмехнулся:

- Ладно, братцы, мне пора, пока жена не прислала племянника меня искать.

Мы вышли из мечети, и воздух сразу изменился. Внутри пахло коврами, остывшим воском и древностью - как в любой мечети на рассвете. А здесь, на улице, прохладно до мурашек по спине. Утренний ветер тянет с полей, и я делаю глубокий вдох.

- Давай, кузнец, - Самир машет рукой и сворачивает направо. - Не забудь завтра, после утренней молитвы.

Самир уходит, насвистывая. Рияд просто кивает и идёт в свою сторону, сунув руки в карманы.

Я иду по знакомой тропе. Лес здесь редкий, утренний - деревья стоят влажные, с росой на нижних ветках, которая переливается в первых лучах солнца. Земля твёрдая, я ступаю бесшумно. Пахнет ягодами - кажется, где-то рядом кусты малины, ещё зелёной. Грибами, прошлогодними листьями - этот запах всегда ударяет в нос, острый и чуть терпкий.

Я делаю глубокий вдох.

Десять лет назад здесь нельзя было идти одному. Даже утром. Ведь лес был другим - тревожным. В каждой тени мерещились патрули, чужие сапоги, оружие, которое я до сих пор вижу, когда закрываю глаза. Люди говорили шёпотом и закрывали ставни ещё до заката. Шёл по этой тропе с ножом за поясом и каждые десять шагов оглядывался. А сейчас...

Сейчас поют птицы, я останавливаюсь, закрываю глаза и слушаю. Иволга. Потом где-то далеко дятел. Чириканье воробьёв обычное, спокойное. Субханаллах - как прекрасно творение.

Я открываю глаза, потому что слышу шорох слева. Из кустов, раздвигая ветки и стряхивая с усов капли росы, бесшумно выходит кот.

Серый, почти сливающийся с утренним туманом и только рыжая передняя лапа выдавала его присутствие - единственное тёплое пятно во всей его пепельно-белой шерсти. И глаза... Я смотрел в них, и каждый раз замирал: один - ярко-зелёный, другой - голубой. Рваное ухо, разодранное в старой драке с соседским рыжим, лишь добавляло ему суровости. Старый бродяга, которого мы подобрали два года назад. Он тогда шипел на всех, кусал Закарию за палец и спал только на моих коленях.

В зубах у него что-то тёмное. Я присматриваюсь.

Крыса.

Идёт он гордо: хвост трубой, голова поднята, будто совершил самое важное дело в своей жизни. Я не улыбаюсь, но внутри теплеет. Этот кот никогда не был ласковым. Он уважает только тех, кто его не трогает. Он смотрит на меня своими разными глазами. Только тогда я замечаю, как его маленькая рыжая лапка чуть дрожит от напряжения.

- Машаллах, какой охотник, - пробормотал я.

Мы идём рядом. Кот иногда останавливается, смотрит в кусты - то ли на ящерицу, мелькнувшую между камней, то ли на белок среди деревьев. Но всегда возвращается ко мне. Шагает справа, чуть позади, чтобы видеть мою ногу.

В какой-то момент я чувствую тычок в лодыжку. Мягкий, но настойчивый, совсем как просьба Джонни, когда он хочет, чтобы я помог ему с уроками. Поворачиваюсь - кот положил свою лапу поверх моего ботинка, смотрит снизу вверх. Потом аккуратно, с чувством исполненного долга, выплёвывает крысу прямо мне под ноги.

Я стою в недоумении, глядя на серый комок шерсти у своих ног.

- Ты... это мне? - спрашиваю я в пустоту.

Кот моргнул.

- Брат, я ценю подарок, но у нас немного разные вкусы в еде. Попробуй принести яблоко в следующий раз.

Кот не ответил, развернулся и снова скрылся в кустах. Через минуту, когда я уже собираюсь идти дальше и решаю, что крысу оставлю птицам, из тех же кустов выходит кот. Снова гордый. Но теперь в зубах у него не крыса.

Цветок.

Обычный полевой - не знаю, как называется, синий с тёмной сердцевиной, на тонком стебле. Напоминает мне о лугах, где мы с братьями собирали цветы для нашей мамы. Кот подходит, приподнимает морду, словно преподносит корону, и протягивает цветок мне. Серьёзно. Я смотрю на него, и тут меня прорывает.

Я смеюсь. Может, это знак от Аллаха, что сегодня будет хороший день

Джонни научил его этому года два назад вроде. Сначала ради шутки, а потом этот меховой действительно запомнил. Теперь каждый раз после удачной охоты он приносил либо дохлую крысу, либо цветок. Иногда оба сразу. Если не находил - приносил палку. Один раз принёс перчатку кузнеца Дауда.

- Вот это уже лучше, - сказал я, принимая маленький синий цветок.

Кот довольно замурлыкал.

- ДжазакаЛлаху хайран, о великий добытчик. Пусть Аллах наградит тебя за твое усердие.

Он моргнул и потёрся о мою ногу. Это высшая степень его любви. Я поднял кота на руки. Он лениво упёрся лапами в моё плечо, но не вырывался. Только издал тяжёлый выдох - как усталый работник.

- Тяжёлый ты стал, - пробормотал я.

Кот прищуривается. Не спорит. Я иду дальше, держа на руках урчащий комок шерсти. Небо уже светлеет полностью, солнце ещё не показалось из-за горизонта, но его свет уже золотит верхушки деревьев, делая листву прозрачной по краям. Где-то вдали слышен петух - соседский, горластый, который будит полдеревни каждое утро.

Вдали замечаю фигуру. Женщина. Пожилая, в тёмном длинном платье, подоткнутом, чтобы не месило грязь, и белом платке, завязанном особым узлом. Она ведёт на верёвке козу. Белую, с чёрным пятном на боку. Это же наша соседка, тётя Васна.

- Ассаламу алейкум, - говорю я, подходя ближе, и кот на руках лениво открывает один глаз, чтобы оценить угрозу.

- Ва алейкум ассалам, Зейд, - она останавливается и смотрит на кота с лёгким осуждением. - Опять ты его носишь как ребёнка.

- Он заслужил, - отвечаю я. - Принёс цветок.

Тётя Васна качает головой, но уголки губ подрагивают. Её коза тычется носом в мою ногу, нюхает кота. Кот не обращает внимания. Для него любое животное меньше медведя - несущественно.

- Как братья? - спрашивает она.

- Спят ещё.

- И правильно, - кивает она, перехватывая верёвку, потому что коза решила свернуть к кусту с подозрительно вкусными листьями. - Молодёжи нужно спать. Не то что мы, старики - нам и пяти часов хватит. А ты к нам в пятницу приходи на обед. Возьми с собой Али, пусть они вместе с Билалом помогут с забором, а ты контролируй, а то мне обещали, да вот никак их не найдёшь - то один занят, то второй пропал то у одного живот болит, то у второго внезапные дела. И кот пусть приходит, я ему косточку оставлю.

Я усмехнулся, поправляя кота на руках. Тот, услышав про «косточку», лениво шевельнул ухом, но глаз не открыл.

- Передам, Али дома будет, никуда не денется. А Билала, думаю, ты быстрее найдешь, чем он тебя.

Тётя Васна хмыкнула.

- Этот-то? Да он как ветер сегодня тут, завтра уже у реки с мальчишками. Но как работа - так сразу пропадает.

- Они с Али всегда такие, - ответил я. - Сначала бегают, потом делают.

- Вот ты и смотри за ними, - строго сказала она, но в голосе уже звучала мягкость. - А то мой забор скоро сам уйдёт, если его не починить.

Я киваю.

- Хорошо, тётя Васна. Приду.

- Цветок поставь в воду, - говорит она мне вслед. - Засохнет ведь.

- Поставлю.

Коза окончательно побеждает тётю Васну и вырывается к кусту. Та вздыхает, поправляет платок и идёт за ней, что-то бормоча про упрямство и невоспитанность. Я смотрю им вслед и думаю: хорошо, что такие люди ещё есть. Те, кто зовёт на обед просто так, кто ругается с заботой.

Выхожу на знакомую улицу. Вот он - наш дом. Двухэтажный, деревянный, стены потемнели от времени, но держатся крепко. Ставни выкрашены в синий - старая работа Закарии, который никак не может перекрасить их в зелёный, хотя купил краску ещё летом. Банка с зелёной краской так и стоит в подвале, запылённая и забытая. Под крышей висят пучки сушёных трав - мята, зверобой, чабрец.

Я подхожу к крыльцу. Ставлю кота на землю, он сразу садится и начинает мыть лапу, делая вид, что ему всё равно. Я засовываю руку под рубаху, нащупываю шнурок, на котором висит ключ. Тёплый от тела металл, снимаю его через голову.

Взгляд падает на старый стол под навесом. Мы с братьями поставили его прошлым летом, сколотив из досок, которые Закария нашёл у старой мельницы. Сколько чашек чая выпито за этим столом - не сосчитать.Даже сейчас, утром, я почти слышу звон кружек и голос Али, рассказывающего очередную историю.

Поднявшись на крыльцо, я тут же спотыкаюсь о рваную половицу, она торчит на два пальца выше остальных. Обычно я перешагиваю, но сейчас... сейчас я задумался о коте, смотрю на него, а не на ноги, и спотыкаюсь.

- Чтоб тебя, Закария, - бормочу я, хватаясь за дверной косяк.

Прикрываю глаза. Этот человек уже сто раз обещал её починить. «На следующей неделе», «до пятницы», «вот дожди кончатся». Мысленно ставлю ему новый срок - до пятницы.

Кот смотрит на меня с высоты своего кошачьего превосходства и перешагивает. Будто говорит: «Человек, ты слаб».

Вставляю ключ в замок. Замок старый, нужно чуть надавить вниз, а потом повернуть. Я открываю дверь, в коридоре пахнет сушёной мятой - пучок висит над дверью, связанный синей лентой. Кто-то из братьев обновляет его каждую осень. Кот сразу идёт к своей миске, трётся об угол. Миска металлическая, с царапинами, вмятинами и потёртостями. Я сам её ковал, когда только учился, и миска вышла кривоватой, но кот её любит. На ней выцарапано слово «Барака» - благословение. Выцарапал Самир в тот вечер, когда мы напились чая с мятой и решили, что коту нужно имя.

Снимаю обувь. Ставлю ботинки на коврик у двери - там уже стоят три пары, вешаю куртку на гвоздь. Гвоздь торчит криво, но держится. Закария клялся починить его ещё прошлым летом.

На кухне на столе - открытая банка с оливками. Джонни. Он всегда забывает убирать еду. Оливки плавают в рассоле, рядом лежит вилка - она вонзилась в одну из них.

Я решаю никого не будить. Накрываю банку перевёрнутым блюдцем. Потом достаю медный чайник, ставлю на огонь. Пламя сначала синее с оранжевым язычком, потом успокаивается.

Я открываю хлебницу. Плетёная, из ивовых прутьев, достаю вчерашнюю лепёшку. Край чуть подсох, но середина мягкая.

Сажусь у окна, которое выходит во двор. Вижу кусты, которые давно пора подстричь. Где-то там, в кустах малины, мелькнул чей-то хвост - собака соседей, серый пёс. который вечно лает на нашего кота, но боится подойти ближе чем на три метра. Вдалеке запел петух, следом другой, и третий - целый оркестр проснулся в деревне.

Чайник начинает свистеть. Я встаю, завариваю чай: просто насыпаю горсть ягодной заварки - сушёных ягод шиповника, смородины, малины - в глиняную кружку и заливаю кипятком. Смотрю, как поднимается пар. Кружка, с трещиной - не помню, когда появилась, сажусь обратно. Кот запрыгивает на подоконник, сворачивается клубком, закрывает глаза.

Я открываю Коран на закладке. Читаю до конца суры. В этот раз дышу глубже.

За окном уже совсем светло. Деревня просыпается. Я слышал, как где-то за стеной заскрипела телега, мужской голос читает новости. Кто-то чинит забор - стук молотка эхом разносится по улице. Пахнет свежим хлебом из пекарни на углу.

Я отпиваю чай, лепёшка хрустит. Кот приоткрывает один глаз, смотрит на меня, вздыхает и засыпает снова.

Я смотрю на него, потом на цветок, который всё ещё держу в пальцах.

Надо поставить в воду.

Но сначала - дочитать последний аят. Не торопясь.