Сожженные до тла

5глава.
Ибрагим Касым.

Ибрагим, облачённый в военную форму, крался по полю, пригнувшись в седле. Каждая мышца была напряжена, взгляд цепко выхватывал детали: примятая трава могла означать недавний переход врага, сломанная ветка — засаду, неестественно тихий участок леса — снайпера. Лошадь мягко ступала по сухой, потрескавшейся земле, её копыта лишь слегка нарушали тишину, но Ибрагим чувствовал, что любой звук здесь, на нейтральной полосе, может стать последним, который он услышит в этой жизни.

Достигнув перелеска, Ибрагим осадил коня, спрыгнул и быстро привязал поводья к низкорослому кустарнику. Похлопав коня по тёплой, взмокшей шее, он прошептал, чувствуя, как под ладонью бьётся сердце животного:

— Спокойно, дружок. Скоро вернёмся. ИншаАллах.

Ибрагим вслушивался в каждый шорох, каждый треск. Ветер доносил обрывки звуков - далёкий гул боя, карканье воронов, заставля быть вдвойне бдительным. Он скользнул между деревьями, сливаясь с сумраком под их кронами. Каждая ветка, каждый куст казались потенциальной угрозой.

Внезапно из-за поваленного дерева, поросшего мхом и грибами-трутовиками, выскочил силуэт. Вистальский солдат, потный и запыхавшийся, с безумными от страха глазами, судорожно пытался вытащить из кобуры свой пистолет. Это была роковая ошибка. Ибрагим, действуя с молниеносной скоростью, выхватил своё оружие. Короткий, глухой хлопок выстрела разорвал тишину. Пуля попала точно в цель. Враг рухнул на землю, так и не успев произнести ни слова.

Второй солдат, увидев гибель товарища, с яростным, почти животным криком бросился в атаку, метнув в Ибрагима нож. Лезвие тускло блеснуло в пятне солнечного света, пробившемся сквозь листву. Ибрагим, повинуясь инстинкту, резко отшатнулся назад, и сталь просвистела в дюйме от его лица, разрезав воздух. Не теряя ни секунды, он вскинул пистолет, произведя ещё два выстрела. Солдат споткнулся и замер, глядя на Ибрагима с немым вопросом в угасающих глазах.

Ибрагим обернулся, услышав шорох позади — осыпалась известка с древней кладки. У каменной арки, ведущей к старой крепости, заросшей плющом и диким виноградом, стоял ещё один человек. Один.

— Руки вверх! Бросай оружие! — крикнул Ибрагим, его голос был твёрдым и решительным, несмотря на усталость и напряжение последних часов. В его глазах читалась готовность к любому развитию событий.

Человек у арки медленно поднял руки, словно подчиняясь неизбежному. Затем дрожащими пальцами отстегнул пистолет от кобуры и с глухим стуком бросил его на землю.

— Назад! — крикнул Ибрагим, не сводя глаз с солдата. — Шаг назад, к арке! Медленно! Чтобы я видел каждое твоё движение!

Человек, дрожа, подчинился. Ибрагим, сохраняя бдительность, медленно подошел ближе. Его пальцы скользнули по земле, нащупывая брошенный пистолет. Резким движением он подхватил оружие, взвел курок и направил его на солдата у арки.

— Поднимайся! Лицом ко мне! Руки за голову! — голос Ибрагима был холоден.

Солдат, тяжело дыша, поднялся и подчинился. Лучи солнца упали на его лицо, высвечивая знакомые черты. Ибрагим замер. Не может быть. Этого не может быть.

— Командир? — прошептал он, не веря своим глазам.

Перед ним стоял командир Остальской армии, человек, чьи портреты висели в каждой казарме. Тот, кто клялся защищать родину до последней капли крови.

В голове Ибрагима проносились обрывки воспоминаний: слова клятвы, отданной родине, примеры мужества, которыми командир всегда вдохновлял солдат. И все это рушилось, как карточный домик, под тяжестью увиденного предательства.

За каменной аркой, среди вековых руин, стояло несколько огромных, окованных железом сундуков. Время оставило на них свой неизгладимый отпечаток — ржавчина, сколы, мох — но даже сквозь это запустение пробивался отблеск неимоверного богатства. Один из сундуков был приоткрыт, и в образовавшуюся щель вырывался поток ослепительного света, игравшего на пылинках в воздухе тысячами бликов. Золото, алмазы, рубины, изумруды — драгоценные камни всех цветов и размеров, казалось, искрились самой жизнью, бросая причудливые отблески на потемневшие от времени стены крепости.

— Командир, — глухо выдавил Ибрагим, поворачиваясь обратно к остальскому командиру. В его голосе не было ни страха, ни уважения, а только ледяная ненависть. — Неужели ты осмелился продать остальские земли?

В глазах командира вспыхнула злоба, но её тут же сменил липкий страх. Он понял, что попал в ловушку, которую сам же и сплёл. Понял, что этот юный солдат, которому он так доверял, стал свидетелем его предательства.

— Ибрагим… — прохрипел командир, отводя взгляд. — Пришлось… Пришлось пойти на сделку. Отныне Осталия — не наша страна. Мы проиграли.

Ибрагим рассмеялся горько и зло. Этот смех эхом разнёсся по руинам, пугая птиц и нарушая вековую тишину. Смех этот звучал как погребальный звон по их общей родине.

— С каких пор мусульмане проигрывают, не воюя? — перебил Ибрагим, не глядя на командира. Перед ним был не герой, а жалкий предатель, готовый продать свою веру, свою землю, свою честь за горсть золота. — С каких пор мы, забыв о заветах предков и слове Всевышнего, продаём свою землю, политую кровью наших отцов, за золото неверных?

Ибрагим вновь прицелился, направив пистолет на командира. Солнце пробивалось сквозь листву, отбрасывая на лица обоих мужчин причудливые тени, словно подчёркивая их двойственность: воин и предатель, верность и алчность, свет и тьма.

— Ты должен понять! — взмолился командир, отчаянно жестикулируя. — Мы не выживем, мы всё потеряем! Мы проиграем эту войну. Посмотри на карту, Ибрагим! Вистальский Совет контролирует все крупные города, все заводы, все пути снабжения. Мы и так лишились всего, что у нас есть, лишились родины, какой мы её знали. И, как будто этого мало, мы будем опозорены, наши имена будут прокляты в веках… ради чего? Ради пустоты? Ради иллюзии победы, которой никогда не будет?

Ибрагим усмехнулся, его лицо исказила гримаса отвращения. Он опустил пистолет на долю секунды, но лишь для того, чтобы сплюнуть на землю, прямо под ноги командиру.

— Это то, что ты называешь пустотой? — прорычал Ибрагим, вновь поднимая оружие, и голос его зазвучал с новой, пугающей силой. — Эта земля, этот воздух, эта пыль под ногами — это и есть мусульманская родина! Земля наших отцов, политая кровью предков!

— Послушай, Ибрагим, мальчик мой… — пролепетал командир, стараясь говорить как можно убедительнее, взывая к чему-то человеческому, что, как он надеялся, ещё осталось в солдате. — Мы можем поделиться. Будем жить как короли. Забудем обо всем этом кошмаре. Никто никогда не узнает. Это останется между нами.

— Жить как короли? — наконец произнес Ибрагим, его голос был тих, но в нем чувствовалась сталь. — На крови своих братьев, что пали в бою? Ты… ты думаешь, золото может купить честь? Может смыть позор? Как ты Всевышнему в глаза собираешься смотреть в Судный день, когда каждый из нас ответит за свои деяния? Думаешь, предъявишь Ему эти сундуки как оправдание?

— Этот выбор может стоить тебе жизни, Ибрагим.

— Жизнь без чести — мёртвая жизнь, — резко оборвал Ибрагим. — Лучше умереть стоя, чем жить на коленях, вымаливая подачки у тех, кто убивает наших детей.

— Ибрагим, у тебя же семья! Дети! Пятеро сыновей! Что ты будешь делать? Отправишься в изгнание? В Висталию? В Абракс? Думаешь, там тебя ждёт счастье? Допустим, мы будем сражаться, и нам опять велят исполнить очередной приказ, и что ещё потеряют Остальцы? Семьи? Дома? Жизни? Что ещё заберёт эта проклятая война? Ради чего? Ради твоей гордости?

Командир сделал шаг вперёд, его голос стал мягче, почти умоляющим.

— С Остальцами покончено, Ибрагим. Покончено! Это не мои слова, это приговор истории! Мы проиграли! Я продам то, что ещё можно продать — память, руины, прошлое — за несколько сундуков, и всё закончится! Вистальцы оставят нам наши дома. Мы будем управлять здесь от их имени. Да, мы будем марионетками, но наши дети не будут сиротами. А твои — будут, если ты продолжишь стрелять.

Командир замолчал, тяжело дыша. А потом вдруг добавил тихо, почти про себя, глядя куда-то в сторону:

— У меня тоже сын. Восемь лет. Он в доме сидит уже третьи сутки. Я обещал ему, что вернусь.

Он обвёл рукой вокруг, указывая на сундуки, полные сокровищ. Золото манило своим блеском, но для Ибрагима оно было лишь символом гнили и разложения. Он видел в нём не богатство, а кровь, слёзы и предательство.

— И этого золота… Его ещё хватит на всех. Вистальцы нас не тронут. Не смогут! У нас будет власть, влияние, безопасность. Давай, Ибрагим, давай переходи на эту сторону. Забудь о своей клятве, о своей чести. Всё это — пустые слова! Выживает сильнейший. А мы можем стать сильными вместе.

— Вчера здесь лилась кровь мусульманских храбрецов, — процедил Ибрагим сквозь зубы. — Кровь моих братьев, отдавших жизни за эту землю, за свою веру, за свою родину! А сегодня… сегодня ты предлагаешь продать её за горсть блестящего металла? Ты предлагаешь предать память павших? Ты плюёшь на их жертву!

Он замолчал, переводя дыхание. Слова давались с трудом, словно каждое из них вырывалось из самого сердца, оставляя за собой кровоточащую рану. В глазах стояли картины недавнего боя: вот Амир, смеясь, делится последним куском чёрствого хлеба у костра; вот Юсуф, прикрывая его спину, падает, пронзённый вражеской стрелой, его взгляд угасает, направленный в серые, равнодушные небеса. Вот лежит бездыханное тело его друга, Саата, с которым они вместе росли в одной деревне, делили хлеб и мечтали о мирном будущем для своих детей. У Саата осталось трое, а у него, Ибрагима, пятеро сыновей.

Он помнил хрип умирающих братьев, шептавших на прощание слова молитвы, помнил лица друзей, навеки оставшихся лежать в этой земле. Каждая песчинка пропитана их кровью, каждым вздохом ветра звучит их предсмертный крик. И теперь, когда боль утраты ещё жгла нутро, ему предлагали предать их, запятнать их память грязным сговором? Кто защитит их, если он сейчас согласится на предательство? Если продаст кровь своих братьев за блеск золота? Как он посмотрит в глаза своим сыновьям, если предаст их память? Как объяснит им, что честь и веру можно купить за золото, что идеалы ничего не стоят? Нет, тысячу раз нет — лучше смерть, чем такая жизнь в позоре.

— У Саата тоже было трое, — глухо сказал он. — Он вчера прикрывал меня. Лежит сейчас в поле. И ты предлагаешь мне торговать его смертью?

— Ты глупец, Ибрагим! — выплюнул тот. Ты живёшь в мире иллюзий, в мире героев и легенд, в мире, которого никогда не существовало! Этот мир давно умер, если вообще когда-либо жил! Сейчас время Висталии. Ты думаешь, твоя честь кому-то нужна, кроме тебя самого? Ты думаешь, твоя вера что-то значит перед мощью Вистальской армии? В этом мире правят деньги и власть! И эта власть принадлежит Вистальцам.

— Знаешь, что самое отвратительное? — начал Ибрагим. — Не то, что ты предал родину, а то, что ты осмеливаешься считать свой поступок правильным, пытаешься оправдать его ложью, прикрываешься заботой о детях, о будущем.

Ибрагим поднял пистолет, глядя командиру прямо в глаза. Взгляд его был спокоен и твёрд, как у человека, принявшего окончательное решение.

— Командир, от имени Остальского государства я приговариваю тебя к смерти за совершённое преступление — государственную измену. Произнеси шахаду, если в тебе осталась хоть капля веры.

Тишина. Лишь шелест листьев и карканье ворон нарушали покой. Командир замер, его лицо было белым, как полотно.

Вдруг тишину разорвал оглушительный выстрел. Но этот выстрел был не из пистолета Ибрагима.