Сожженные до тла

4глава
Ибрагим Касым

Пока мальчики мирно спали, Ибрагим и Сара не спеша ужинали на кухне. На столе уютно потрескивала свеча, отбрасывая танцующие тени на стены. На столе, покрытом вышитой скатертью, которую Сара постелила ещё утром, стоял простой ужин: лепёшки, прикрытые чистым полотенцем, чтобы не остыли, глиняная миска с сыром и тарелка с маслинами, собранными ещё в прошлом месяце.

Ибрагим отломил кусок лепёшки, положив сверху сыр, и, жуя, слушал жену. Сара рассказывала о том, что случилось днём в лавке у соседа, — негромко, с лёгкой усмешкой, делая историю живой и забавной. Ибрагим допил остывший чай, потянулся за ещё одной лепёшкой. В доме было тихо, только её голос оживлял наступающую ночь.

Вдруг резкий, оглушительный стук в дверь разорвал эту тишину, словно выстрел. Ибрагим вздрогнул, рука его замерла на полпути ко рту.

Стук повторился — громче, настойчивее.

Муж и жена обменялись озадаченными взглядами.

— Кто это может быть в такой час? — прошептала Сара, приподняв бровь.

Ибрагим, нахмурившись, отложил лепёшку и вытер пальцы о салфетку. Движения его были спокойными, но Сара знала мужа — она видела, как напряглись его плечи под рубашкой.

— Сейчас узнаем, — сказал он тихо, но твёрдо и направился к выходу.

Он осторожно приоткрыл дверь и увидел на пороге остальского солдата. Тёмно-зелёная форма, эмблема Остальского государства на рукаве — Ибрагим знал этот знак. Лицо солдата было серьёзным, даже суровым, но взгляд выдавал крайнюю усталость. Солдат прислонился одной рукой к косяку и жадно глотал воздух, грудь его тяжело вздымалась — было видно, что он бежал без остановки.

— Ассаляму алейкум, брат. Не ожидал увидеть тебя в такое время, — произнёс Ибрагим, стараясь скрыть волнение. — Что-то случилось?

— Ваалейкум ас-салям, Ибрагим. Очень важные новости, — ответил солдат, нервно оглядываясь по сторонам, словно боялся быть услышанным. — Всем приказано немедленно собраться в штабе.

— В связи с чем? — Ибрагим напрягся, пальцы сами сжались в кулак. Он уже знал ответ, но надеялся, что ошибся.

— Власти получили информацию о передвижениях Висталийской армии, — солдат понизил голос, хотя вокруг не было ни души. — Двадцать тысяч солдат направляются к столице Корвентии. Мы должны быть готовы.

У Ибрагима внутри что-то оборвалось и рухнуло вниз, в живот, холодным тяжёлым камнем.

Корвентия…

Он представил карту. Представил, сколько вёрст от их деревни до столицы. Представил, как быстро пройдут двадцать тысяч сапог это расстояние. И представил Сару. Мальчиков.

— Хорошо, сейчас же иду.

Он торопливо вошёл в дом, плотно прикрыв за собой дверь. Повернулся и увидел Сару. Она стояла в проёме кухни, прижимая руки к груди.

Ибрагим подошёл к ней, взял за руки. Ладони у неё были холодными, несмотря на тепло кухни.

— Это солдат, — начал он тихо, глядя в глаза. — Висталийская армия идёт на Корвентию. Нам нужно быть готовыми.

Сара замерла. Её дыхание перехватило, она побледнела так, что даже в полумраке это стало заметно.

— О Аллах, — выдохнула она. — Что же будет? Что будет с нами? С детьми?

Ибрагим, заметив, как дрожат её губы, как она пытается сдержать слёзы, шагнул вперёд и порывисто обнял её. Прижал к себе так крепко, будто хотел защитить от всего мира, от этой страшной новости, от самой судьбы. В его объятиях она всегда чувствовала себя в безопасности. Всегда. Даже когда вокруг гремела прежняя война. Даже когда Зейд болел и врачи разводили руками. Сейчас — нет.

— Всё будет хорошо, Иншааллах, — прошептал он ей в волосы, гладя по спине. — Я должен идти. Защитить наш город, наших детей. — Он отстранился чуть-чуть, заглянул в глаза, полные слёз. — Береги мальчиков, Сара. Ты у меня сильная.

Ибрагим быстро вошёл в комнату и направился к шкафу. Рывком распахнув дверцы, он принялся лихорадочно перебирать одежду. Наконец выудил оттуда военную форму — аккуратно сложенную, пахнущую нафталином и прошлыми битвами. Надел её поверх рубашки, расправил воротник.

Повернувшись, Ибрагим подошёл к небольшому шкафчику, открыл дверцу и вынул оттуда пистолет. Не новый, но ухоженный — маслянисто поблёскивал воронёной сталью в свете свечи, которую Сара принесла из кухни. Он профессионально проверил магазин, убедился, что патроны на месте, и передёрнул затвор. Сухой, металлический лязг прозвучал в тишине комнаты как предвестник беды — резко, неумолимо, страшно.

Сара стояла в дверях, наблюдая за ним. Каждое его движение отзывалось болью в её сердце. Она видела, как он снова проверяет оружие, как прячет его в кобуру, и не могла сдержать дрожи.

— Будь осторожен, пожалуйста.

— Обещаю, я скоро вернусь, — пообещал Ибрагим, подойдя к Саре и нежно коснувшись её щеки. — Береги себя и мальчиков.

Ибрагим поцеловал её в лоб — долгим, прощальным поцелуем. Потом отстранился, собрался с духом и, спустившись вниз, уже хотел выйти из дома, как вдруг услышал звук шагов на лестнице.

Он обернулся.

Зейд, сонный и растрёпанный, спустился на первый этаж, протирая глаза кулаком. Волосы его торчали в разные стороны, рубашка была мятая, штаны сбились набок. Он щурился от света свечи, которую Сара всё ещё держала в руке.

— Папа? — голос его был хриплым со сна. — Что случилось? Почему ты так рано встал? — Он зевнул, прикрывая рот ладошкой, и только тут заметил, что отец одет в форму. Глаза его расширились, сон как рукой сняло. — Пап, ты куда?

Ибрагим почувствовал, как сердце сжалось ещё сильнее. Он присел на корточки, раскрыв объятия.

— Зейд, иди сюда, сынок.

Мальчик подбежал к отцу, и Ибрагим обнял его — крепко, как в последний раз. Потом отстранился, держа за плечи, и заглянул в глаза.

— Нужно, чтобы ты был сильным и смелым, — сказал он серьёзно, но мягко. — Папа должен уйти на некоторое время, чтобы защитить наш дом и нашу землю. Ты теперь старший мужчина в доме, пока меня не будет. Ты должен заботиться о маме и братьях. Слушайся маму во всём. Помогай ей. Ты понял меня, сын?

Зейд, обычно жизнерадостный и непоседливый, сейчас смотрел на отца серьёзными глазами. Он чувствовал, что происходит что-то важное, что-то, что меняет привычный порядок вещей.

— А куда ты уходишь, пап?

— Я ухожу, чтобы помочь защитить наш город, наши дома, наши семьи, — Ибрагим кивнул на стены, на окна, за которыми спали соседи. — Ты ведь знаешь, что такое долг, сынок.

— Знаю, — кивнул Зейд, и в голосе его послышалась гордость. — Ты всегда говорил, что нужно защищать честь и родину. И слабых защищать. И что мужчина — это тот, кто отвечает за своих.

Ибрагим улыбнулся. Он поднял голову, всё ещё держа сына за плечи, и тихо сказал:

— Ты всё запомнил, сынок. — Он провёл ладонью по взлохмаченным волосам Зейда, поправляя непослушные вихры. — Я горжусь тобой. Ты растешь настоящим мужчиной.

— Зейд, сынок, — начала Сара. Голос её дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Слушайся папу. Будь сильным, как он говорит. И помни, что Аллах всегда с нами.

— Ну вот и отлично, — Ибрагим, встал расправляя плечи, словно собираясь с силами. — А теперь послушайте, что я вам скажу. Зейд, ты должен быть смелым. Не бойся трудностей, но всегда помни о чести и достоинстве. А ты, Сара… — он посмотрел на жену, и в глазах его блеснула влага, которую он тут же смахнул, — береги себя и мальчиков. И молись за нас. За всех нас.

Сара кивнула, не в силах произнести ни слова. Она кусала губы, сжимала руки в кулаки, но слёзы всё равно текли по щекам. Она знала эту войну. Знала, что каждый раз, когда Ибрагим уходит, она может увидеть его в следующий раз только завернутым в саван, с бледным лицом и закрытыми глазами. Эта мысль разрывала сердце.

Ибрагим достал из внутреннего кармана куртки небольшой кожаный мешочек, потемневший от времени, с вытертыми краями. Развязал шнурок и бережно извлёк оттуда кольцо — старинное, серебряное, с большим чёрным камнем. На камне был искусно выведен полумесяц — символ ислама, веры их предков. Кольцо было фамильной реликвией, передававшейся из поколения в поколение.

— Это кольцо принадлежало ещё моему прадеду, — Ибрагим, протянул кольцо Зейду. — Оно напомнит тебе о нашем роде, о наших предках, которые тоже защищали эту землю. Носи его с честью и достоинством, сынок.

Зейд взял кольцо дрожащими пальцами. Глаза мальчика загорелись — он никогда не видел такой красивой вещи. Он надел кольцо на указательный палец, но оно оказалось велико — болталось, готовое соскочить.

— Оно очень красивое, пап, — выдохнул Зейд, с восхищением разглядывая чёрный камень. — Я буду носить его всегда. — Он сжал пальцы в кулак, чтобы кольцо не упало. — Спасибо…

Ибрагим мягко улыбнулся, потрепал сына по голове, взлохматив и без того растрёпанные волосы.

— Подрастёшь — будет впору, а пока носи на шнурке, на шее. Чтобы не потерять.

А потом Ибрагим наклонился к уху сына. Сара видела, как он что-то шепчет — долго, почти минуту. Губы Ибрагима едва шевелились, но слов было не разобрать. Зейд замер, слушая, и лицо его становилось всё серьёзнее. Он несколько раз кивнул, впитывая каждое слово, как сухая земля впитывает воду.

Ибрагим потрепал Зейда по голове и в последний раз обнял его.

— Ну всё, мне пора, — закончил он, направляясь к двери.

Сара подбежала к нему и крепко обняла; она уже не смогла сдержать слёз, покатившихся по щекам.

— Ты вернёшься, Ибрагим? — прошептала она.

Ибрагим заключил её в последнее, отчаянное объятие. Прижал к себе так сильно, словно хотел навеки запечатлеть в памяти каждую чёрточку, каждый вздох, каждый стук её сердца. Запах её волос — смесь ромашки и клубники, тепло её кожи, солёный вкус её слёз на своих губах. Он закрыл глаза — и увидел её всю. Ту, с которой прожил столько лет. Ту, без которой не мыслил себя.

— Обещаю, иншааллах, вернусь, — ответил он. — И мы ещё будем смеяться над этими временами.

А потом отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Взял в ладони её мокрые щёки, вытер слёзы большими пальцами — бережно, как вытирают росу с лепестков.

— Сара.

Она подняла глаза.

— Ты знаешь, что самое страшное на войне?

Она покачала головой.

— Не смерть, не боль. Самое страшное — это умереть и не успеть тебе сказать. А я чуть не ушёл молча.

— Сара, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Я тебя люблю. Всегда любил. — Он добавил чуть слышно: — И всегда буду. Что бы ни случилось.

Дверь закрылась с глухим стуком. Навсегда. И сразу стало тихо. Так тихо, что слышно было, как догорает свеча и как всхлипывает Сара, прижимая к себе Зейда.

А Зейд стоял, сжимая в кулаке тяжёлое кольцо, и в ушах его всё ещё звучал отцовский шёпот — тайна, которую он унесёт с собой в самое сердце и не расскажет никому. Даже маме. Особенно маме.

***

Ибрагим, облачённый в военную форму, крался по полю, пригнувшись в седле. Каждая мышца его тела была напряжена, взгляд цепко выхватывал детали: примятая трава могла означать недавний переход врага, сломанная ветка — засаду, неестественно тихий участок леса — снайпера. Лошадь мягко ступала по сухой, потрескавшейся земле, её копыта лишь слегка нарушали тишину, но Ибрагим чувствовал, что любой звук здесь, на нейтральной полосе, может стать последним, который он услышит в этой жизни.

Достигнув небольшого перелеска, Ибрагим мягко осадил коня, спрыгнул на землю и быстро привязал поводья к низкорослому кустарнику. Похлопав коня по тёплой, взмокшей шее, он прошептал, чувствуя, как под ладонью бьётся сердце животного:

— Спокойно, дружок. Скоро вернёмся. ИншаАллах.

Ибрагим вслушивался в каждый шорох, каждый треск. Ветер доносил обрывки звуков - далёкий гул боя, карканье воронов, заставля быть вдвойне бдительным. Он скользнул между деревьями, сливаясь с сумраком под их кронами. Каждая ветка, каждый куст казались потенциальной угрозой.

Внезапно из-за поваленного дерева, поросшего мхом и грибами-трутовиками, выскочил силуэт. Вистальский солдат, потный и запыхавшийся, с безумными от страха глазами, судорожно пытался вытащить из кобуры свой пистолет. Это была роковая ошибка. Ибрагим, действуя с молниеносной скоростью, выхватил своё оружие. Короткий, глухой хлопок выстрела разорвал тишину. Пуля попала точно в цель. Враг рухнул на землю, так и не успев произнести ни слова.

Второй солдат, увидев гибель товарища, с яростным, почти животным криком бросился в атаку, метнув в Ибрагима нож. Лезвие тускло блеснуло в пятне солнечного света, пробившемся сквозь листву. Ибрагим, повинуясь инстинкту, резко отшатнулся назад, и сталь просвистела в дюйме от его лица, разрезав воздух. Не теряя ни секунды, он вскинул пистолет, произведя ещё один выстрел. Солдат споткнулся и замер, глядя на Ибрагима с немым вопросом в угасающих глазах.

Ибрагим обернулся, услышав шорох позади — осыпалась известка с древней кладки. У каменной арки, ведущей к старой крепости, заросшей плющом и диким виноградом, стоял ещё один человек. Один.

— Руки вверх! Бросай оружие! — крикнул Ибрагим, его голос был твёрдым и решительным, несмотря на усталость и напряжение последних часов. В его глазах читалась готовность к любому развитию событий.

Человек у арки медленно поднял руки, словно подчиняясь неизбежному. Затем дрожащими пальцами отстегнул пистолет от кобуры и с глухим стуком бросил его на землю.

— Назад! — крикнул Ибрагим, не сводя глаз с солдата. — Шаг назад, к арке! Медленно! Чтобы я видел каждое твоё движение!

Человек, дрожа, подчинился. Ибрагим, сохраняя бдительность, медленно подошел ближе. Его пальцы скользнули по земле, нащупывая брошенный пистолет. Резким движением он подхватил оружие, взвел курок и направил его на солдата у арки.

— Поднимайся! Лицом ко мне! Руки за голову! — голос Ибрагима был холоден.

Солдат, тяжело дыша, поднялся и подчинился. Лучи солнца упали на его лицо, высвечивая знакомые черты. Ибрагим замер. Не может быть. Этого не может быть.

— Командир? — прошептал он, не веря своим глазам.

Перед ним стоял командир Остальской армии, человек, чьи портреты висели в каждой казарме. Тот, кто клялся защищать родину до последней капли крови.

В голове Ибрагима проносились обрывки воспоминаний: слова клятвы, отданной родине, примеры мужества, которыми командир всегда вдохновлял солдат. И все это рушилось, как карточный домик, под тяжестью увиденного предательства.

За каменной аркой, среди вековых руин, стояло несколько огромных, окованных железом сундуков. Время оставило на них свой неизгладимый отпечаток — ржавчина, сколы, мох — но даже сквозь это запустение пробивался отблеск неимоверного богатства. Один из сундуков был приоткрыт, и в образовавшуюся щель вырывался поток ослепительного света, игравшего на пылинках в воздухе тысячами бликов. Золото, алмазы, рубины, изумруды — драгоценные камни всех цветов и размеров, казалось, искрились самой жизнью, бросая причудливые отблески на потемневшие от времени стены крепости.

— Командир, — глухо выдавил Ибрагим, поворачиваясь обратно к остальскому командиру. В его голосе не было ни страха, ни уважения, а только ледяная ненависть. — Неужели ты осмелился продать остальские земли?

В глазах командира вспыхнула злоба, но её тут же сменил липкий страх. Он понял, что попал в ловушку, которую сам же и сплёл. Понял, что этот юный солдат, которому он так доверял, стал свидетелем его предательства.

— Ибрагим… — прохрипел командир, отводя взгляд. — Пришлось… Пришлось пойти на сделку. Отныне Осталия — не наша страна. Мы проиграли.

Ибрагим рассмеялся горько и зло. Этот смех эхом разнёсся по руинам, пугая птиц и нарушая вековую тишину. Смех этот звучал как погребальный звон по их общей родине.

— С каких пор мусульмане проигрывают, не воюя? — перебил Ибрагим, не глядя на командира. Перед ним был не герой, а жалкий предатель, готовый продать свою веру, свою землю, свою честь за горсть золота. — С каких пор мы, забыв о заветах предков и слове Всевышнего, продаём свою землю, политую кровью наших отцов, за золото неверных?

Ибрагим вновь прицелился, направив пистолет на командира. Солнце пробивалось сквозь листву, отбрасывая на лица обоих мужчин причудливые тени, словно подчёркивая их двойственность: воин и предатель, верность и алчность, свет и тьма.

— Ты должен понять! — взмолился командир, отчаянно жестикулируя. — Мы не выживем, мы всё потеряем! Мы проиграем эту войну. Посмотри на карту, Ибрагим! Вистальский Совет контролирует все крупные города, все заводы, все пути снабжения. Мы и так лишились всего, что у нас есть, лишились родины, какой мы её знали. И, как будто этого мало, мы будем опозорены, наши имена будут прокляты в веках… ради чего? Ради пустоты? Ради иллюзии победы, которой никогда не будет?

Ибрагим усмехнулся, его лицо исказила гримаса отвращения. Он опустил пистолет на долю секунды, но лишь для того, чтобы сплюнуть на землю, прямо под ноги командиру.

— Это то, что ты называешь пустотой? — прорычал Ибрагим, вновь поднимая оружие, и голос его зазвучал с новой, пугающей силой. — Эта земля, этот воздух, эта пыль под ногами — это и есть мусульманская родина! Земля наших отцов, политая кровью предков!

— Послушай, Ибрагим, мальчик мой… — пролепетал командир, стараясь говорить как можно убедительнее, взывая к чему-то человеческому, что, как он надеялся, ещё осталось в солдате. — Мы можем поделиться. Будем жить как короли. Забудем обо всем этом кошмаре. Никто никогда не узнает. Это останется между нами.

— Жить как короли? — наконец произнес Ибрагим, его голос был тих, но в нем чувствовалась сталь. — На крови своих братьев, что пали в бою? Ты… ты думаешь, золото может купить честь? Может смыть позор? Как ты Всевышнему в глаза собираешься смотреть в Судный день, когда каждый из нас ответит за свои деяния? Думаешь, предъявишь Ему эти сундуки как оправдание?

— Этот выбор может стоить тебе жизни, Ибрагим.

— Жизнь без чести — мёртвая жизнь, — резко оборвал Ибрагим. — Лучше умереть стоя, чем жить на коленях, вымаливая подачки у тех, кто убивает наших детей.

— Ибрагим, у тебя же семья! Дети! Пятеро сыновей! Что ты будешь делать? Отправишься в изгнание? В Висталию? Думаешь, там тебя ждёт счастье? Допустим, мы будем сражаться, и нам опять велят исполнить очередной приказ, и что ещё потеряют Остальцы? Семьи? Дома? Жизни? Что ещё заберёт эта проклятая война? Ради чего? Ради твоей гордости?

Командир сделал шаг вперёд, его голос стал мягче, почти умоляющим.

— С Остальцами покончено, Ибрагим. Покончено! Это не мои слова, это приговор истории! Мы проиграли! Я продам то, что ещё можно продать — память, руины, прошлое — за несколько сундуков, и всё закончится! Вистальцы оставят нам наши дома. Мы будем управлять здесь от их имени. Да, мы будем марионетками, но наши дети не будут сиротами. А твои — будут, если ты продолжишь стрелять.

Командир замолчал, тяжело дыша. А потом вдруг добавил тихо, почти про себя, глядя куда-то в сторону:

— У меня тоже сын. Восемь лет. Он в доме сидит уже третьи сутки. Я обещал ему, что вернусь.

Он обвёл рукой вокруг, указывая на сундуки, полные сокровищ. Золото манило своим блеском, но для Ибрагима оно было лишь символом гнили и разложения. Он видел в нём не богатство, а кровь, слёзы и предательство.

— И этого золота… Его ещё хватит на всех. Вистальцы нас не тронут. Не смогут! У нас будет власть, влияние, безопасность. Давай, Ибрагим, давай переходи на эту сторону. Забудь о своей клятве, о своей чести. Всё это — пустые слова! Выживает сильнейший. А мы можем стать сильными вместе.

— Вчера здесь лилась кровь мусульманских храбрецов, — процедил Ибрагим сквозь зубы. — Кровь моих братьев, отдавших жизни за эту землю, за свою веру, за свою родину! А сегодня… сегодня ты предлагаешь продать её за горсть блестящего металла? Ты предлагаешь предать память павших? Ты плюёшь на их жертву!

Он замолчал, переводя дыхание. Слова давались с трудом, словно каждое из них вырывалось из самого сердца, оставляя за собой кровоточащую рану. В глазах стояли картины недавнего боя: вот Амир, смеясь, делится последним куском чёрствого хлеба у костра; вот Юсуф, прикрывая его спину, падает, пронзённый вражеской стрелой, его взгляд угасает, направленный в серые, равнодушные небеса. Вот лежит бездыханное тело его друга, Саата, с которым они вместе росли в одной деревне, делили хлеб и мечтали о мирном будущем для своих детей. У Саата осталось трое, а у него, Ибрагима, пятеро сыновей.

Он помнил хрип умирающих братьев, шептавших на прощание слова молитвы, помнил лица друзей, навеки оставшихся лежать в этой земле. Каждая песчинка пропитана их кровью, каждым вздохом ветра звучит их предсмертный крик. И теперь, когда боль утраты ещё жгла нутро, ему предлагали предать их, запятнать их память грязным сговором? Кто защитит их, если он сейчас согласится на предательство? Если продаст кровь своих братьев за блеск золота? Как он посмотрит в глаза своим сыновьям, если предаст их память? Как объяснит им, что честь и веру можно купить за золото, что идеалы ничего не стоят? Нет, тысячу раз нет — лучше смерть, чем такая жизнь в позоре.

— У Саата тоже было трое, — глухо сказал он. — Он вчера прикрывал меня. Лежит сейчас в поле. И ты предлагаешь мне торговать его смертью?

— Ты глупец, Ибрагим! — выплюнул тот. Ты живёшь в мире иллюзий, в мире героев и легенд, в мире, которого никогда не существовало! Этот мир давно умер, если вообще когда-либо жил! Сейчас время Висталии. Ты думаешь, твоя честь кому-то нужна, кроме тебя самого? Ты думаешь, твоя вера что-то значит перед мощью Вистальской армии? В этом мире правят деньги и власть! И эта власть принадлежит Вистальцам.

— Знаешь, что самое отвратительное? — начал Ибрагим. — Не то, что ты предал родину, а то, что ты осмеливаешься считать свой поступок правильным, пытаешься оправдать его ложью, прикрываешься заботой о детях, о будущем.

Ибрагим поднял пистолет, глядя командиру прямо в глаза. Взгляд его был спокоен и твёрд, как у человека, принявшего окончательное решение.

— Командир, от имени Остальского государства я приговариваю тебя к смерти за совершённое преступление — государственную измену. Произнеси шахаду, если в тебе осталась хоть капля веры.

Тишина. Лишь шелест листьев и карканье ворон нарушали покой. Командир замер, его лицо было белым, как полотно.

Вдруг тишину разорвал оглушительный выстрел. Но этот выстрел был не из пистолета Ибрагима.