Сожженные до тла

4глава
Ибрагим Касым

Пока мальчики мирно спали, Ибрагим и Сара не спеша ужинали на кухне. На столе уютно потрескивала свеча, отбрасывая танцующие тени на стены. На столе уютно потрескивала свеча, отбрасывая танцующие тени на стены. Скатерть с вышивкой, которую Сара постелила ещё утром, была покрыта простым ужином: лепёшки, прикрытые чистым полотенцем, чтобы не остыли, деревянная миска с сыром и тарелка с маслинами, собранными ещё в прошлом месяце.

Ибрагим отломил кусок лепёшки, положил сверху сыр и, жуя, слушал жену. Сара рассказывала о том, что случилось днём в лавке у соседа, — негромко, с лёгкой усмешкой, делая историю живой и забавной.

— …а он, представляешь, достаёт этот кувшин, весь в пыли, и говорит: «Этот кувшин помнит ещё моего деда!» А сам его чуть не уронил, — она прикрыла рот ладонью, сдерживая смех. — Если бы я не подхватила, он бы сейчас рассказывал, как его кувшин помнит не только деда, но и пол лавки.

Ибрагим усмехнулся в ответ, качая головой:

— Нашёл чем хвастаться, — протянул он, откусывая ещё кусок лепёшки. — Пусть лучше расскажет, как у него мука в этом месяце не червивеет! А то я заходил вчера — так мешки вдоль стены стоят, чуть ли не дышат уже.

— Ой, не говори, — махнула рукой Сара, но глаза её смеялись. — Я ему намекнула, что пора бы проветрить кладовую, так он обиделся. Говорит, у него всё по высшему сорту.

— По высшему сорту пыли, — хмыкнул Ибрагим. — Ладно, пусть хранит свои кувшины. Главное, что маслины у него хорошие. Эти, — он кивнул на тарелку, — я ещё в прошлом месяце пробовал. С тех пор думаю: может, нам тоже пару деревьев посадить?

Сара улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти тайное. Она посмотрела на мужа — на его расслабленные плечи, на то, как он сидит, откинувшись на спинку стула, как его глаза смотрят на неё с тем особым вниманием, которое она так любила. Он не перебивал, не отвлекался на свои мысли, не смотрел в окно. Он слушал. По-настоящему. И это было то, за что она любила рассказывать ему истории больше всего на свете.

Он никогда не слушал её вполуха, не перебивал и не делал вид, что занят своими мыслями. Каждое её слово было для него важным. Ведь когда она говорила, он смотрел ей в глаза, иногда переспрашивал, иногда хмурился, когда кто-то поступал несправедливо, удивлялся вместе с ней и всегда находил, что ответить. Его лицо жило вместе с её историей. Он был не просто слушателем, он был соучастником. Каждая её история становилась важной, потому что он делал её важной своим вниманием.

Ибрагим допил остывший чай, потянулся за ещё одной лепёшкой. В доме было тихо, только её голос оживлял наступающую ночь.

Вдруг резкий, оглушительный стук в дверь разорвал эту тишину, словно выстрел. Ибрагим вздрогнул, рука его замерла на полпути ко рту.

Стук повторился — громче, настойчивее.

Муж и жена обменялись озадаченными взглядами.

— Кто это может быть в такой час? — прошептала Сара, приподняв бровь.

Ибрагим, нахмурившись, отложил лепёшку и вытер пальцы о салфетку. Движения его были спокойными, но Сара знала мужа она видела, как напряглись его мышцы под рубашкой.

— Сейчас узнаем, — сказал он тихо, но твёрдо и направился к выходу.

Он осторожно приоткрыл дверь и увидел на пороге остальского солдата. Тёмно-зелёная форма, эмблема Остальского государства на груди — Ибрагим знал этот знак. Лицо солдата было серьёзным, даже суровым, но взгляд выдавал крайнюю усталость. Солдат прислонился одной рукой к косяку и жадно глотал воздух, грудь его тяжело вздымалась — было видно, что он бежал без остановки.

— Ассаляму алейкум, — сказал Ибрагим, вглядываясь в лицо солдата. — Что-то случилось?

— Ваалейкум ас-салям, Ибрагим. Очень важные новости, — ответил солдат, нервно оглядываясь по сторонам, словно боялся быть услышанным. — Всем приказано немедленно собраться в штабе.

— В связи с чем? — Ибрагим напрягся, пальцы сами сжались в кулак. Он уже знал ответ, но надеялся, что ошибся.

— Власти получили информацию о передвижениях Висталийской армии, — солдат понизил голос, хотя вокруг не было ни души. — Двадцать тысяч солдат направляются к столице Корвентия. Мы должны быть готовы.

В тот миг, когда чужие слова коснулись его слуха, будто целый мир треснул. У Ибрагима внутри что-то оборвалось и рухнуло вниз, холодным тяжёлым камнем.

Корвентия…

Он закрыл глаза — и в тот же миг перед ним развернулась карта, которую он знал наизусть, как линии на своей ладони. Вёрсты, поля, реки, холмы. И армия. Двадцать тысяч пар сапог, которые уже ступают по этой земле. Он слышал их шаги — глухие, ровные, неумолимые. Они приближались. И между ними и его домом не было ничего, кроме времени.

Он открыл глаза. В доме было тихо. Где-то в комнате спали мальчики — его мальчики. А за стеной, на кухне, стояла Сара. Ибрагим представил её лицо, когда он скажет ей, что должен идти. И сердце сжалось так сильно, что на мгновение перехватило дыхание.

— Хорошо, сейчас же иду.

Он торопливо вошёл в дом, плотно прикрыв за собой дверь. Каждый шаг давался с трудом — ноги будто налились свинцом, а пол под ними казался зыбким, как палуба корабля в шторм. В груди всё ещё холодно и пусто, но он заставил себя дышать ровно.

Он вошёл в кухню. Сара стояла у рукомойника, мыла тарелки. Её плечи были расслаблены, она что-то тихо напевала — мелодию, которую Ибрагим слышал уже сотни раз, но так и не знал, откуда она. Тёплый свет свечи скользил по её спине, делая её силуэт мягким, почти прозрачным.

Она обернулась на его шаги и улыбнулась:

— Ну что? Кто там?

Ибрагим остановился в дверях. Смотрел на неё. На её руки, всё ещё мокрые от воды. На заколку в её волосах, которую он ей подарил, когда им ещё было по семнадцать. На ту улыбку, которая была только для него.

Внутри всё кричало: не говори. Сделай вид, что ничего не случилось. Сядь за стол, допей чай, пошути о маслинах. Но он знал — она всегда чувствовала его ложь. И он не мог ей лгать. Не сейчас.

— Сара, — начал он. — Солдат из штаба пришёл.

Она замерла. Тарелка в руках остановилась, вода продолжала капать с её пальцев. Свет свечи дрогнул и метнул тень по её лицу.

— Ибрагим... — выдохнула она. В одном этом имени звучал вопрос, который она боялась задать вслух.

— Армия Висталии движется к Корвентии, — сказал он ровно. — Двадцать тысяч. Всем приказано явиться в штаб. Я должен идти.

Он сказал это. Слова повисли между ними, тяжёлые и безжалостные. Сара медленно поставила тарелку на стол. Провела ладонью по фартуку, будто вытирая руки, хотя они были уже сухие.

— Когда? — спросила она, и в голосе её не было паники. Только тихое, глухое принятие. И это было страшнее криков.

— Сейчас, — ответил он и сделал шаг к ней. — Я должен быть в штабе через час.

Она подняла на него глаза. В них блестело что-то — может быть, отблеск свечи, может быть, слёзы, которые она не давала себе пролить.

— Ты только вернулся, — прошептала она. — Только пришёл. Мы даже ковёр не успели поменять.

Ибрагим почувствовал, как что-то рвётся у него внутри от этих слов. Не от упрёка — от той тихой боли, которая в них звучала. Он подошёл к ней вплотную, взял её руки в свои.

— Я вернусь, — обещал он, глядя ей прямо в глаза. — Ты же знаешь. Я всегда возвращаюсь.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом медленно кивнула, и уголки её губ дрогнули в слабой, почти невесомой улыбке.

— Знаю. Ты никогда не уходишь надолго. Только... будь осторожен, Ибрагим. Ради мальчиков. Ради меня.

Ибрагим, заметив, как дрожат её губы, как она пытается сдержать слёзы, шагнул вперёд и порывисто обнял её. Прижал к себе так крепко, будто хотел защитить от всего мира, от этой страшной новости, от самой судьбы. Она уткнулась лицом в его плечо и на мгновение позволила себе забыть о том, что он уходит. В его объятиях она всегда чувствовала себя в безопасности. Всегда. Даже когда вокруг гремела прежняя война. Даже когда родился Зейд и врачи разводили руками.

— Всё будет хорошо, Иншааллах, — прошептал он ей в волосы, гладя по спине. — Я должен идти. Защитить наш город, наших детей. — Он отстранился чуть-чуть, заглянул в глаза, полные слёз. — Береги мальчиков, Сара. Ты у меня сильная.

Ибрагим быстро вошёл в комнату и направился к шкафу. Рывком распахнув дверцы, он принялся лихорадочно перебирать одежду. Наконец выудил оттуда военную форму — аккуратно сложенную, пахнущую нафталином и прошлыми битвами. Надел её поверх рубашки, расправил воротник.

Повернувшись, Ибрагим подошёл к небольшому шкафчику, открыл дверцу и вынул оттуда пистолет. Не новый, но ухоженный — маслянисто поблёскивал воронёной сталью в свете свечи, которую Сара принесла из кухни. Он профессионально проверил магазин, убедился, что патроны на месте, и передёрнул затвор. Сухой, металлический лязг прозвучал в тишине комнаты как предвестник беды — резко, неумолимо, страшно.

Сара стояла в дверях, наблюдая за ним. Каждое его движение отзывалось болью в её сердце. Она видела, как он снова проверяет оружие, как прячет его в кобуру, и не могла сдержать дрожи.

— Будь осторожен, пожалуйста.

— Обещаю, я скоро вернусь, — пообещал Ибрагим, подойдя к Саре и нежно коснувшись её щеки. — Береги себя и мальчиков.

Ибрагим поцеловал её в лоб — долгим, прощальным поцелуем. Потом отстранился, собрался с духом и, спустившись вниз, уже хотел выйти из дома, как вдруг услышал звук шагов на лестнице.

Он обернулся.

Зейд, сонный и растрёпанный, спустился на первый этаж, протирая глаза кулаком. Волосы его торчали в разные стороны, рубашка была мятая, штаны сбились набок. Он щурился от света свечи, которую Сара всё ещё держала в руке.

— Папа? — голос его был хриплым со сна. — Что случилось? Почему ты так рано встал? — Он зевнул, прикрывая рот ладошкой, и только тут заметил, что отец одет в форму. Глаза его расширились, сон как рукой сняло. — Пап, ты куда?

Ибрагим почувствовал, как сердце сжалось ещё сильнее. Он присел на корточки, раскрыв объятия.

— Зейд, иди сюда, сынок.

Мальчик подбежал к отцу, и Ибрагим обнял его — крепко, как в последний раз. Потом отстранился, держа за плечи, и заглянул в глаза.

— Нужно, чтобы ты был сильным и смелым, — сказал он серьёзно, но мягко. — Папа должен уйти на некоторое время, чтобы защитить наш дом и нашу землю. Ты теперь старший мужчина в доме, пока меня не будет. Ты должен заботиться о маме и братьях. Слушайся маму во всём. Помогай ей. Ты понял меня, сын?

Зейд, обычно жизнерадостный и непоседливый, сейчас смотрел на отца серьёзными глазами. Он чувствовал, что происходит что-то важное, что-то, что меняет привычный порядок вещей.

— А куда ты уходишь, пап?

— Я ухожу, чтобы помочь защитить наш город, наши дома, наши семьи, — Ибрагим кивнул на стены, на окна, за которыми спали соседи. — Ты ведь знаешь, что такое долг, сынок.

— Знаю, — кивнул Зейд, и в голосе его послышалась гордость. — Ты всегда говорил, что нужно защищать честь и родину. И слабых защищать. И что мужчина — это тот, кто отвечает за своих.

Ибрагим улыбнулся. Он поднял голову, всё ещё держа сына за плечи, и тихо сказал:

— Ты всё запомнил, сынок. — Он провёл ладонью по взлохмаченным волосам Зейда, поправляя непослушные вихры. — Я горжусь тобой. Ты растешь настоящим мужчиной.

— Зейд, сынок, — начала Сара. Голос её дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Слушайся папу. Будь сильным, как он говорит. И помни, что Аллах всегда с нами.

— Ну вот и отлично, — Ибрагим, встал расправляя плечи, словно собираясь с силами. — А теперь послушайте, что я вам скажу. Зейд, ты должен быть смелым. Не бойся трудностей, но всегда помни о чести и достоинстве. А ты, Сара… — он посмотрел на жену, и в глазах его блеснула влага, которую он тут же смахнул, — береги себя и мальчиков. И молись за нас. За всех нас.

Сара кивнула, не в силах произнести ни слова. Она кусала губы, сжимала руки в кулаки, но слёзы всё равно текли по щекам. Она знала эту войну. Знала, что каждый раз, когда Ибрагим уходит, она может увидеть его в следующий раз только завернутым в саван, с бледным лицом и закрытыми глазами. Эта мысль разрывала сердце.

Ибрагим достал из внутреннего кармана куртки небольшой кожаный мешочек, потемневший от времени, с вытертыми краями. Развязал шнурок и бережно извлёк оттуда кольцо — старинное, серебряное, с большим чёрным камнем. На камне был искусно выведен полумесяц — символ ислама, веры их предков. Кольцо было фамильной реликвией, передававшейся из поколения в поколение.

— Это кольцо принадлежало ещё моему прадеду, — Ибрагим, протянул кольцо Зейду. — Оно напомнит тебе о нашем роде, о наших предках, которые тоже защищали эту землю. Носи его с честью и достоинством, сынок.

Зейд взял кольцо дрожащими пальцами. Глаза мальчика загорелись — он никогда не видел такой красивой вещи. Он надел кольцо на указательный палец, но оно оказалось велико — болталось, готовое соскочить.

— Оно очень красивое, пап, — выдохнул Зейд, с восхищением разглядывая чёрный камень. — Я буду носить его всегда. — Он сжал пальцы в кулак, чтобы кольцо не упало. — Спасибо…

Ибрагим мягко улыбнулся, потрепал сына по голове, взлохматив и без того растрёпанные волосы.

— Подрастёшь — будет впору, а пока носи на шнурке, на шее. Чтобы не потерять.

А потом Ибрагим наклонился к уху сына. Сара видела, как он что-то шепчет — долго, почти минуту. Губы Ибрагима едва шевелились, но слов было не разобрать. Зейд замер, слушая, и лицо его становилось всё серьёзнее. Он несколько раз кивнул, впитывая каждое слово, как сухая земля впитывает воду.

Ибрагим потрепал Зейда по голове и в последний раз обнял его.

— Ну всё, мне пора, — закончил он, направляясь к двери.

Сара подбежала к нему и крепко обняла; она уже не смогла сдержать слёз, покатившихся по щекам.

— Ты вернёшься, Ибрагим? — прошептала она.

Ибрагим заключил её в последнее, отчаянное объятие. Прижал к себе так сильно, словно хотел навеки запечатлеть в памяти каждую чёрточку, каждый вздох, каждый стук её сердца. Запах её волос — смесь ромашки и клубники, тепло её кожи, солёный вкус её слёз на своих губах. Он закрыл глаза — и увидел её всю. Ту, с которой прожил столько лет. Ту, без которой не мыслил себя.

— Обещаю, иншааллах, вернусь, — ответил он. — И мы ещё будем смеяться над этими временами.

А потом отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Взял в ладони её мокрые щёки, вытер слёзы большими пальцами — бережно, как вытирают росу с лепестков.

— Сара.

Она подняла глаза.

— Ты знаешь, что самое страшное на войне?

Она покачала головой.

— Не смерть, не боль. Самое страшное — это умереть и не успеть тебе сказать. А я чуть не ушёл молча.

— Сара, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Я тебя люблю. Всегда любил. — Он добавил чуть слышно: — И всегда буду. Что бы ни случилось. Пирог с мясом оставь. Я вернусь и доем. Обещаю.

— Договорились, — голос её дрогнул, но она улыбнулась.

Дверь закрылась с глухим стуком. Навсегда. И сразу стало тихо. Так тихо, что слышно было, как догорает свеча и как всхлипывает Сара, прижимая к себе Зейда.

А Зейд стоял, сжимая в кулаке тяжёлое кольцо, и в ушах его всё ещё звучал отцовский шёпот — тайна, которую он унесёт с собой в самое сердце и не расскажет никому. Даже маме. Особенно маме.