Сожженные до тла

3Глава.
Зейд Касым.

Зейд сидел на прохладных каменных ступеньках их дома. Ночь окончательно вступила в город, укутав улицу тёмно-синим, почти чёрным одеялом, расшитым россыпью ярких звёзд. Луна заливала всё вокруг призрачным серебристым светом. Тени от старого тутовника, растущего у калитки, дрожали и переплетались на дорожке, словно вели безмолвный разговор.

Позади него дверь была приоткрыта, и оттуда лился тёплый, манящий свет и шум. Доносился звонкий смех младших детей, которые, судя по звуку, играли в какую-то шумную игру, и негромкий, размеренный гул голосов взрослых. Соседи собрались сегодня у них: пахло жареным мясом, свежей лепёшкой и сладким чаем с клубничным вареньем. Время от времени взрыв хохота прорывался сквозь общий шум, и Зейд невольно улыбался в темноте, узнавая раскатистый смех отца или тоненькое повизгивание Джонни.

Но внутри было слишком душно и шумно. Ему нужно было сосредоточиться.

В руках он держал Коран в потёртом тёмно-зелёном переплёте. Пальцы сами поглаживали тиснение на обложке. Эту суру, «Ар-Рахман» - Милостивый, - он должен был выучить ещё утром, но тогда, как назло, Джонни и Али умудрились поджечь угол ковра в гостиной. Урок пришлось отложить.

Зейд глубоко вздохнул, наслаждаясь тишиной. Воздух был чист и прохладен, пахло ночной фиалкой, которая цвела где-то под забором. Где-то далеко, в конце улицы, раздавались отрывистые крики детей, игравших в догонялки: «Водишь!», «Айша, лови!». Их голоса звенели в ночной тишине, как колокольчики, делая её ещё более мирной и глубокой.

Он открыл Коран на заложенной странице. Сура «Ар-Рахман»... Его любимая сура за то, как она звучит - словно сама вселенная шепчет человеку о своих чудесах.

Сначала он просто водил пальцем по строкам, шевеля губами, восстанавливая в памяти написанное. Арабская вязь, чёткая и красивая, словно танцевала при свете луны. Затем, убедившись, что помнит текст, он закрыл глаза и начал читать наизусть, слегка раскачиваясь вперёд и назад, как показывал когда-то его учитель аравийского языка.

- Ар-Рахман. 'Аллама-ль-Кур'ан. Халяка-ль-инсан. 'Алламаху-ль-байан. - Голос его был тих, но твёрд. - Милостивый, - перевёл он про себя. - Обучил Корану. Сотворил человека. Научил его изъясняться.

Каждое слово отзывалось в груди теплом. Он представлял себе эти аяты: сотворение мира, солнце и луна, движущиеся по своим орбитам, звезды и деревья, которые падают ниц перед Творцом. Небо, которое Он воздвиг и установил для него весы справедливости, чтобы люди не преступали границ.

- "Уа-с-сама-а рафа'аха уа уада'а-ль-мизан", - прошептал он, и в этот момент порыв ветра качнул ветки тутовника, зашелестев листвой, словно вторя его словам.

Чтение завораживало. Он слышал ритм суры, её мощь и одновременно нежность. Казалось, что аяты о двух садах, о плодах, о девах с большими очами - это не просто слова, а картины, которые рисует перед ним Всевышний, показывая, какая награда ждет тех, кто боялся предстать перед Ним.

- Лиман хафа макама раббихи джаннатани, - выдохнул он, чувствуя, как мурашки пробегают по коже. - А тем, кто боялся предстать перед Господом своим, - два сада.

Он читал дальше, погружаясь всё глубже в этот удивительный, ритмичный мир. Но внезапно что-то выбило его из этого состояния. Чувство, острое и неприятное, кольнуло в затылок. Он ощутил чей-то взгляд. Кто-то стоял рядом и смотрел на него.

Зейд нахмурился, стараясь не обращать внимания, заставляя себя сосредоточиться на тексте. «Не думай об этом, читай дальше», - приказал он себе. Но взгляд, невидимый и тяжёлый, никуда не делся. Он висел в воздухе, давил на плечи, мешая сосредоточиться на благословенных словах.

Он заканчивал суру, и голос его чуть дрогнул на последних аятах:

- Табарака-сму раббика зи-ль-джаляли уа-ль-икрам. - Благословенно имя Господа твоего, Обладающего величием и милостью!

Зейд замолчал, но чувство слежки не исчезло. Оно стало лишь сильнее. Медленно он поднял голову.

В двух шагах от него, на фоне залитой лунным светом улицы, стоял мальчик. Худощавая фигура, в светлой рубашке и жилетке. Лунный свет мягко скользил по его лицу, выделяя тонкие черты и русые волосы. Мальчик слегка наклонил голову набок, и прядь этих волос упала ему на лоб, блестя, как шёлк. Глаза их встретились. Это был Ренесли.

Зейд моргнул, прогоняя остатки напряжения. Ну, конечно. Кто же ещё мог так тихо подкрасться? Рен всегда умел появляться незаметно, словно тень.

- Ас-саляму алейкум, Зейд, - голос Рена был тихим и спокойным, он словно растворялся в ночной прохладе. - Что, до сих пор учишь?

Он протянул руку. Зейд с облегчением улыбнулся, пожал её - ладонь у друга была прохладной и сухой.

- Ва алейкум ас-салям, Рен, - ответил он, кивнув на Коран. - Да, осталось немного. Сегодня уже выучу.

Зейд похлопал ладонью по ступеньке рядом с собой, приглашая друга сесть.

- Ты как тень, Рен, - усмехнулся он, чувствуя, как отступает непонятная тревога. - Стоишь, молчишь. Я чуть не подпрыгнул. А я как раз «Ар-Рахман» доучивал. Слышал? Как тебе?

- Тень? Я - тень? - театрально вздохнул он и уселся рядом, задев Зейда плечом. - Между прочим, я тихо стоял и ждал, пока великий чтец закончит, чтобы не сбить его с мысли. А в благодарность слышу: «тень».

Зейд фыркнул и закрыл Коран, продолжая держать его на коленях.

- Ладно, проехали, - махнул он рукой. - Ты лучше скажи, как тебе сура? Я серьёзно. Ты же слышал, да? Там, в середине, я, кажется, запнулся немного.

Ренесли задумчиво почесал кончик носа, глядя куда-то вверх, на мерцающие звёзды.

- Слышал, - кивнул он наконец. - Красиво. Особенно про эти... ну, про сады, где текут реки. И про фрукты всякие. Я сразу представил, как мы с тобой в сад к дяде Юсуфу лазим за инжиром. Только у дяди Юсуфа один сад, а там, говоришь, два? И стражи нет? - Он мечтательно закатил глаза. - Эх, райская жизнь. Лежи себе под деревом, ешь инжир, и никто тебя палкой по голове не огреет.

Зейд толкнул его локтем.

- Дурак ты, Рен. Там не про инжир. Там про то, что Аллах всемогущ и милостив. «Ар-Рахман» потому и называется.

- А я что говорю? Милостив, - Ренесли поднял брови. - Инжир - это и есть проявление милости. Особенно если его с дерева сорвать, пока дядя Юсуф молится. - Он хитро подмигнул. - Кстати, о еде. У вас там чем так вкусно пахнет? Я ещё от калитки учуял. Небось, опять тётя Сара пироги печёт? Или мясо? Скажи честно, я же всё равно учую.

Зейд принюхался. Из приоткрытой двери действительно доносился умопомрачительный аромат - жареная курица с луком, смешанная с запахом сдобного теста и сладкого клубничного варенья.

- Мама с соседками сегодня приготовили, - кивнул он. - И мясо есть, и самса, и пироги. Отец всех соседей созвал.

- Вам повезло, - протянул Ренесли и вдруг оживился. - Слушай, а пойдём на речку? Сегодня же полнолуние! Представляешь, как там красиво? Вода светится, тишина... Искупаемся, пока все спят.

Зейд задумчиво посмотрел на тёмную улицу, убегающую вниз, к реке. Оттуда, где за домами начинался спуск к воде, тянуло прохладой и сыростью. Где-то там, внизу, шумели тополя и слышалось едва уловимое журчание - река дышала ночной жизнью.

- Отец наверняка не отпустит, - с сомнением произнёс он. - Темно уже. Да и гости у нас.

- А ты спроси, - подначил Ренесли. - Что мы, маленькие, что ли? Вон Ахмад в прошлый раз ночью на речку ходил, и ничего. А если не спросим, так и просидим тут, как старики на завалинке.

Зейд покосился на дверь, из которой доносился отцовский голос - Ибрагим что-то увлечённо рассказывал соседям, судя по интонации, очередную историю со службы.

- Ладно, - решился он, вставая и отряхивая штаны. - Пошли. Но проси сам, а я рядом постою. У тебя язык лучше подвешен.

Он сунул Коран под мышку и толкнул дверь.

В лицо ударила тёплая волна - смесь жара от печи, людского дыхания и ароматов еды. В прихожей было тесно от обуви: тут стояли и стоптанные башмаки дяди Хасана, и новенькие туфли тёти Фатимы, и куча детских сандалий, сваленных в кучу.

Из гостиной доносился звонкий голос Джонни:

- А я говорю, это был настоящий дракон! Он дышал огнём, и ковёр загорелся! Мы его победили!

- Ах ты, мой маленький герой! - смеялся чей-то женский голос.

Зейд закатил глаза и, перешагнув через валяющуюся на полу игрушечную машинку, прошёл в комнату.

Там было шумно и людно. Взрослые сидели за большим столом, составленным из двух поменьше и накрытым белой скатертью с вышивкой. Горели свечи в высоких подсвечниках, которые мама доставала только по праздникам, и их трепетный свет плясал на усталых, но счастливых лицах. В углу, на ковре, возилась малышня - группа соседских детей играли с деревянными игрушками. Али пытался отобрать у Джонни плюшевого верблюда. Закария был в гостях у друга, а Джунейт, удобно устроившись на полу, читал книгу.

Ибрагим сидел во главе стола, раскрасневшийся от чая и разговоров. Рядом с ним - Сара. Она устало, но довольно улыбалась, поправляя платок, из-под которого выбилась прядь тёмных волос.

В этот момент в дальнем конце стола кто-то из соседей громко рассмеялся своей шутке и хлопнул ладонью по столу, отчего чайные ложки подпрыгнули.

- ...а он мне говорит: «Так это ж не моя корова!» - договаривал он, утирая выступившие от смеха слёзы. Сидевший рядом Омар только рукой махнул, а остальные, прикрывая рты, слушали дальше.

- Пап, - Зейд подошёл поближе, переминаясь с ноги на ногу. - Можно мы с Реном на речку сходим? Ненадолго. Там луна сегодня...

Ибрагим поднял глаза от чашки с чаем. Его взгляд, всё ещё хранивший тепло домашнего вечера, стал внимательным, оценивающим.

- На речку? Ночью? - он отставил чашку и посмотрел на сына. - Зейд, ты знаешь, который час?

- Так мы быстро, пап! - встрял Ренесли, просунув голову в дверной проём. - Только до поворота, окунуться и обратно. Я с ним, я присмотрю!

Ибрагим хмыкнул. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание. Он и сам в детстве лазил на речку при луне. Но порядок есть порядок.

Он медленно повернул голову к жене.

Сара в этот момент как раз подносила ко рту чай. Их взгляды встретились. Ибрагим чуть заметно кивнул в сторону мальчишек - мол, что скажешь, мать?

Сара замерла на мгновение, внимательно посмотрела на Зейда - на его горящие нетерпением глаза, на то, как он теребит край рубашки, на Коран в его руках. Уголки её губ дрогнули. Она едва заметно кивнула в ответ - утвердительно, словно говоря: «Пусть идут, но ты потом с них спросишь».

Ибрагим понимающе усмехнулся и снова повернулся к сыну.

Но тут его взгляд упал на Ренесли. Вернее, не на самого Ренесли, а на то, как его взгляд скользнул по столу - быстро, почти неуловимо, но Ибрагим, прошедший не одну службу, умел замечать такие вещи. Рен смотрел на еду. Не жадно, нет. Скорее с тем особенным выражением, с каким смотрит ребёнок, который знает, что просить неудобно, но от запаха просто слюнки текут.

Ибрагим знал отца Ренесли, они были близкими друзьями. В последнее время отец много работал в ночную смену, и дома у них сейчас, наверное, было не до пиршеств. А мальчишка есть мальчишка - вечно голодный, вечно в движении.

Ренесли вообще-то уже давно был тут как родной. Сколько раз этот светловолосый сорванец оставался у них ночевать? И не сосчитать. Бывало, придёт Зейд с прогулки один, а Ибрагим ещё с порога спрашивает: «А где Рен?» И точно - через полчаса тот уже тут как тут, стоит в дверях со своей неизменной хитрой улыбкой. Приходил то книжку почитать, то уроки вместе делать, а на самом деле - просто чтобы не сидеть одному в пустом доме, пока отец на смене. Мама Ренесли скончалась, а братьев или сестёр у него не было.

Сара всегда стелила ему в комнате, с Зейдом они шептались до полуночи и хихикали, пока взрослые не прикрикнут. А соседи - они ведь все знали, что у его отца тяжелое время. То тётя Вей передавала кастрюльку супа, то дядя Хасан заносил мешок картошки с огорода, то дядя Омар приходил его лечить. В их деревне испокон веку было заведено: если у соседа беда или трудности - никто слова не скажет, помогают всем миром. Не потому что надо, а потому что по-другому никак. Здесь спать голодным никто не ложился. Каждый знал: сегодня ты помог, завтра помогут тебе.

- Ренесли, - окликнул он, и в голосе его появилась та особая отеческая теплота, которую Ибрагим приберегал для детей друзей. - Ты чего там в дверях застрял, как гвоздь? Проходи давай.

Рен мотнул головой, на мгновение растеряв всю свою шутливость.

- Да я ничего, дядя Ибрагим, я просто...

- Просто-непросто, - перебил Ибрагим и, не слушая возражений, потянулся к блюду с самсой. Выбрал самый румяный треугольник, с хрустящей корочкой, из которого так и сочился сок, и протянул мальчишке. - На, держи. А то похудел совсем - кожа да кости. Папа твой меня потом спросит: «Куда это мой Рен подевался?», а я скажу: «На речку убежал голодный». Нет уж, давай подкрепись сначала.

Рен моргнул, глядя на протянутую самсу, и его лицо осветилось благодарностью, которую он даже не пытался скрыть.

- Ого, спасибо, дядя Ибрагим! - Он шагнул в комнату, принял угощение обеими руками, будто это была не просто самса, а сокровище. - Ну, если вы настаиваете...

- Настаиваю, - кивнул Ибрагим и, добавил: - И Зейда возьми. А то он у меня стеснительный, сам не попросит, а потом будет на речке животом урчать, всех рыб распугает.

Зейд, услышав это, фыркнул, но от самсы отказываться не стал. Ренесли ловко подхватил вторую и протянул другу, прежде чем впиться зубами в свою. Глаза его на мгновение прикрылись от удовольствия.

- Спасибо, пап... ой, - он осекся на полуслове, и щёки его под лунным светом, льющимся из окна, заметно порозовели. - Тьфу ты, язык сломаешь! Дядя Ибрагим, я хотел сказать. - Он смущённо уткнулся в самсу, сделав вид, что ужасно занят процессом жевания.

В комнате на мгновение повисла тишина. А потом Ибрагим расхохотался.

- Папа? - переспросил он. - Ну надо же! Сара, ты слышала? У нас, оказывается, шестой сын объявился!

Сара, пряча улыбку, ласково покачала головой:

- А что, давно пора. Всё равно этот сорванец у нас больше живёт, чем дома. - Она потрепала его смутившего Ренесли за волосы. - Ничего, Рен, не смущайся. Можешь называть как хочешь. Лишний сын в семье не бывает.

Зейд, стоявший рядом с другом, пихнул его локтем и прошептал:

- Ну всё, брат, теперь ты попал. Будешь мне по утрам постель заправлять.

- Ага, мечтай, - фыркнул Ренесли и повернулся к Саре. - Тётя Сара, это что-то невероятное, - прожевав, объявил он с полным ртом. - Я, кажется, понял, почему Ибрагим на службе так хорошо воюет. С такой едой вы горы свернёте.

- Ты сначала прожуй, а потом рассказывай, - рассмеялась Сара, протягивая ему салфетку. - И рот вытри, весь в масле.

- А я серьёзно, - не унимался Рен, вытирая губы тыльной стороной ладони и тут же промокая салфеткой. - Вот если бы враги знали, что у вас тут такая самса, они бы сами сдались в плен, только бы кусочек попросить.

- Ладно тебе масло лить. Иди уже. Но чтобы через час были дома. Через час, Зейд, я сказал. И чтобы без глупостей. Не вздумайте заплывать далеко, там течение сильное. Ренесли, а отец твой знает, что ты тут в ночи по речкам бегаешь?

- Так он знает, что я у вас, - Ренесли улыбнулся своей самой невинной улыбкой, хотя на подбородке ещё блестел жир от самсы. - А речка... она же рядом. Мы мигом. Как рыбы - нырк, вынырк, и обратно.

- Нырк-вынырк, - усмехнулся отец, но в глазах его плясали смешинки. - Знаю я ваше «нырк-вынырк». В прошлом году тебя из этой речки всем селом вылавливали.

Джонни, услышав разговор, поднял голову от игрушек и завопил на всю комнату:

- А меня?! Пап, я тоже хочу на речку! Купаться! Папа, возьми меня! Пап...

- Сиди уже, водолаз, - одёрнул его Зейд. - Спать ты уже должен быть. Мы без тебя.

- Нечестно! - Джонни надул губы и топнул ногой, но тут же был перехвачен подошедшей женой Омара, которая сунула ему в руку огромный кусок пирога.

- На, ешь, горе луковое, - засмеялась она. - Вырастешь - тоже будешь на речку ходить.

Зейд благодарно кивнул родителям и, прижимая к боку Коран, выскользнул в прихожую. Где Ренесли уже натягивал свои старые кеды, нетерпеливо подпрыгивая на месте.

- Шевелись давай, - зашипел он. - А то луна высоко поднимется, пока мы дойдём.

Зейд, поцеловав Коран, аккуратно поместил его на полку, поверх стопки книг, переобулся в лёгкие сандалии, и они вместе выскочили на улицу.

Ночь встретила их свежим ветерком и стрекотом сверчков, который теперь, после шумного дома, казался оглушительным. Где-то вдалеке залаяла собака, ей ответила другая. А из распахнутого окна кухни всё ещё доносился запах клубничного варенья и мамин смех.