1 глава. «Возвращение с фронта»
1Глава
Сара Касым
Солнечный свет заливал кабинет главного врача, освещая стол, заваленный документами, и два стула для пациентов. Сара, с трепещущим сердцем, постучала в дверь. Новость о возвращении мужа с фронта заставила её забыть обо всем, кроме желания увидеть Ибрагима. Услышав «войдите», Сара открыла дверь.
— Господин врач… — начала Сара, ожидая ответа.
— Говори, — врач оторвался от бумаг и поднял на неё взгляд.
Омар, мужчина почти пятидесяти лет возглавлял государственную больницу в Осталии. Сара работала здесь уже пять лет; больница постоянно гудела, как встревоженный улей, принимая раненых, так как Осталия и Висталия находились на грани конфликта.
— Мой муж вернулся с фронта вместе с остальными ребятами, — объяснила она, стараясь сдержать дрожь в руках: ведь они не виделись уже несколько месяцев.
— Я слышал, ты хочешь встретиться с мужем?
— Да! — воскликнула Сара, едва сдерживая эмоции. Она чувствовала, как сердце колотится от радости и тревоги одновременно.
Омар на секунду задумался, барабаня пальцами по столу. Сквозь открытое окно доносился монотонный крик муэдзина¹, плывущий над крышами старых кварталов и призывающий к молитве. Где-то внизу, во внутреннем дворе, звенела сбруя лошадей, привезших очередную партию раненых, и слышалась приглушенная ругань санитаров. Он знал, как важна работа медсестер в эти непростые дни, когда палаты забиты стонущими солдатами, но также понимал: удержать её сейчас было бы жестоко.
— Дежурных медсестер достаточно? — спросил он, внимательно наблюдая за её реакцией.
— Достаточно, господин, — заверила его Сара. — Если они не справятся, я вернусь.
— Ты уверена, что стоит так спешить? — он слегка замялся, постукивая ручкой по столу, и его голос стал тише, словно он говорил сам с собой. — Конечно, не мне спрашивать… А почему ты сразу идёшь домой? Разве твой муж не может… — он запнулся, подбирая слова. — Война — штука непредсказуемая. Вон, вчера привезли парня, двадцати нет, а уже убили наповал отравленной стрелой лучника Висталии. И ведь его тоже, наверное, ждали дома…
Сара замерла, вцепившись в прохладную бронзовую ручку двери так сильно, что костяшки пальцев побелели. Слова доктора кольнули, как ледяная игла, прямо в сердце. Она на мгновение представила себе лицо мужа, его улыбку, когда он наконец увидит её, и все её волнения на краткий миг улетучились.
— Моё сердце почувствует, если с моим мужем что-то случится.
Врач посмотрел на неё с уважением. Он сам переживал ужасы войны, его пациенты возвращались с различными травмами — как физическими, так и глубокими душевными ранами, которые не залечить ни медициной, ни хирургическим ножом. Он слегка кивнул ей и улыбнулся.
— Дай Аллах, чтобы так и было, Сара. Дай Аллах, чтобы ваши души всегда чувствовали друг друга.
Сара немного помедлила, словно ожидая ещё чего-то. Потом, с лёгкой полуулыбкой, проговорила:
— Господин Омар, приходите к нам вечером с женой.
— Обязательно зайду к вам. И передайте Ибрагиму салам от меня. Скажи, что старый Омар ещё надеется обыграть его в шахматах.
Семья доктора Омара жила всего в нескольких домах от них. До войны Сара и Ибрагим часто бывали у них в гостях, в мощёном внутреннем дворике, увитом диким виноградом. Жена доктора, добрая и шумная, была прекрасной хозяйкой и очень гостеприимной женщиной. Вечерами они пили чай из пиал с узорами, говорили о жизни, слушали стрекот цикад и смеялись над громкими шутками Ибрагима, которые эхом разносились по узким улочкам.
Омар с женой тоже часто навещали их. Сейчас же, в военное время, всё стало иначе. Редкие встречи сделались еще более ценными, как напоминание о той мирной жизни, что когда-то была и, как они все надеялись, обязательно вернется, когда над Осталией снова будет сиять только мирное солнце, а не зарево пожаров.
— Обязательно передам, с вашего позволения, спасибо, — поблагодарила она и, развернувшись, покинула кабинет.
***
Тем временем в доме Касымов царил хаос, который, казалось, был неотъемлемой частью их жизни. Трехлетний Джонни, с криком восторга и притворными слезами, нёсся по лестнице за своим шестилетним братом Али. Его маленькие ножки едва успевали перебирать по ступенькам, а кудряшки смешно подпрыгивали на голове. В попытке убежать от младшего брата, Али метнулся в угол и чуть не ударился о вазу с цветами.
— Али, верни! — всхлипывал Джонни, пытаясь выхватить из рук брата заветную игрушку. — Маме пожалуюсь!
Угрозы Джонни никак на Али не подействовали, он только громче рассмеялся.
— Жалуйся, но Каратай мой! — заявил Али, крепко сжимая в руках игрушечную лошадку.
В это время восьмилетний Джунейт расположился на диване у распахнутого окна. Лёгкий ветерок трепал страницы его книги с красочными картинками. Он был настолько увлечён, что поначалу не замечал шума, пока вопли братьев не стали оглушительными. Джунейт вздохнул, отложил книгу и решительно вскочил.
— Али, Джонни, прекратите! — как можно строже произнёс Джунейт, вставая между братьями. — Мама строго-настрого запретила нам драться, вы что, забыли? Как вам не стыдно! Ведёте себя как маленькие дикари!
— Он первым начал! — воскликнул Джонни, указывая на Али с недовольным лицом. — Он забрал мою игрушку!
— Нет, это моя лошадка! Из-за тебя мою игрушку тележка раздавила, у неё колесо отвалилось! — напомнил Али.
— Ты меня толкнул! Я из-за тебя упал и чуть нос не сломал!
— Не толкал!
— Толкал!
— Не толкал!
— Толкал!
Казалось, еще секунда, и братья снова вцепятся друг другу в волосы. Но тут между ними опять встал Джунейт.
— Эй, стоп, хватит! — вздохнул он, пытаясь разнять дерущихся. — Нельзя же из-за какого-то коня весь дом разнести. — Джонни сделал выпад в сторону брата, но Джунейт успел его перехватить. — Прекратите, или я расскажу маме, и она вас обоих отправит чистить картошку на ужин!
Джунейту было сложно успокоить двух братьев, рвавшихся друг к другу. Когда Джонни намеревался вырвать волосы Али, он промахнулся и задел белую скатерть. Стоявшая на ней свеча в красивом подсвечнике рухнула на ковёр. Пламя моментально вспыхнуло, поджигая нитки ковра, и по комнате пополз едкий запах гари.
Инстинктивно отстранившись от братьев, Джунейт бросился к горящей свече. В его голове промелькнули слова матери о том, что огонь — это опасно.
Братья, забыв о своих разногласиях, с испугом наблюдали, как Джунейт борется с огнём. Али, осознав всю серьёзность ситуации, схватил подушку с дивана и ринулся к Джунейту.
— Давай я помогу! — закричал он, стараясь накрыть огонь подушкой. Джунейт, заметив готовность младшего брата прийти на помощь, ответил:
— Осторожно, Али! Не дай огню разгореться!
Мальчики скоординировали свои действия с отчаянной серьезностью, будто обезвреживали бомбу. Джунейт наклонился, чтобы затушить пламя, а Али резкими движениями накрывал огонь подушкой. Джонни же, все еще находясь в шоке от происходящего, просто стоял и с недоумением смотрел на братьев.
Зейд и Закария сидели за столом в соседней комнате, склонившись над Кораном. Они заучивали суру Ар-Рахман, которую им поручила мама. Солнечный свет, проникая сквозь занавески, ложился золотыми бликами на страницы, освещая их сосредоточенные лица. Джунейт пытался утихомирить братьев, но в доме все равно царил привычный шум, который мальчики научились игнорировать, когда дело касалось священного чтения. Но внезапно, сквозь привычные звуки, проскользнул чужеродный, едкий запах дыма.
Зейд нахмурился.
— Ты чувствуешь? — тихо спросил он, не поднимая головы.
Закария втянул носом воздух. Сначала ему показалось, что это просто запах с улицы… Но через секунду он понял — пахнет гарью.
Братья подняли головы и переглянулись. В их взгляде промелькнуло одно и то же тревожное понимание.
— Пожалуйста, скажи, что это не то, о чём я думаю… — пробормотал Закария, его глаза забегали по углам, выискивая источник тревоги.
— Мне кажется, это то, что ты думаешь.
— ПОЖАР! — раздался громкий отчаянный голос Али. Братья, пытаясь справиться с огнем, орали друг на друга и на кончик горящей свечи, которая теперь ярко разгоралась на ковре, пожирая его узор. Зейд и Закария обменялись испуганными взглядами и бросились в зал.
Картина, открывшаяся их глазам, заставила их замереть на пороге: Джунейт и Али, забыв о недавней ссоре, отчаянно сбивали пламя подушками, а Джонни в ужасе жался в углу. На ковре, прямо в центре комнаты, расползалось рыжее пятно огня, пожирая ворс. От свечи, валявшейся рядом, тянулась тонкая струйка дыма.
Зейд, не теряя времени, бросился на кухню. Схватив первое попавшееся ведро, он сунул его под кран. В трубах загудело, и ледяная вода хлестко ударила в дно, окатив его руки и лицо холодными брызгами, но он даже не вздрогнул.
— Али, Джонни, что здесь происходит?! — закричал Закария, его голос дрожал от возмущения. — Вы с ума сошли! Зачем вы коврик сожгли?! Что вы опять не поделили?
Джунейт отчаянно бил подушкой по разгорающемуся пламени, но искры разлетались в стороны, словно поддразнивая его.
— Это не я! — Джонни отчаянно замотал головой, размазывая слёзы по щекам. — Это Али! Он первый начал!
Закария вздохнул и притянул его к себе.
— Ладно… не реви.
Джунейт, испуганно таращась на разрастающийся пожар, выронил подушку. Она упала рядом с огнем, тут же вспыхнув. Али, до сих пор стоявший в оцепенении, вдруг очнулся и заголосил:
— Мамочка! Мы горим!
В этот момент в комнату, спотыкаясь, влетел запыхавшийся Зейд с ведром воды. Вода плескалась на пол с каждой его неловкой попыткой удержать равновесие. Он подбежал к ковру и вылил содержимое ведра на пламя.
— Уф! — выдохнул Зейд, откидывая мокрые пряди волос со лба. — И как это произошло?
— Мы не хотели! — Джонни, продолжал вытирать слёзы грязными руками, что лишь размазывало грязь по лицу. — Это всё Али!
— Нет, это Джонни начал! — вскрикнул Али, стараясь выглядеть невиновным.
Джунейт закатил глаза.
— Ну вот, опять началось!
— Хватит! — Закария устало качнул головой. — Неважно, кто начал. Главное, что вы могли сжечь дом! Вы хоть понимаете, что натворили?
— Мама нас убьёт, когда увидит… — выдохнул Джунейт, но не успел договорить, как его перебил Али с трагическим видом:
— Мама нас не убьёт, — он оглядел дымящееся пятно на ковре. — Мама нам сначала головы оторвёт, а потом уже убьёт. Разница есть.
Джонни, всхлипнув, выдал самым несчастным голосом:
— И заставит брокколи есть… целую гору брокколи!
Эта перспектива, казалось, напугала их больше всего. Все пятеро переглянулись, и в их глазах читался одинаковый ужас. Брокколи в семье Касымов была страшнее любого наказания.
В комнате стало тихо. Слышно было только, как капает вода с волос Зейда на пол.
— Может, попробуем это… как его… спрятать? — неуверенно предложил Али, оглядываясь по сторонам в поисках спасения.
Джунейт, стоявший, облокотившись на стену, с видом вселенской усталости, саркастически хмыкнул.
— Спрятать дыру в ковре? Ты гений, Али! Давай просто засунем его под кровать!
— Можно попробовать вырезать целый кусок ковра из другой комнаты и поставить его сюда?
Закария нахмурился ещё сильнее, его брови сошлись на переносице.
— И как это по-твоему будет, Али? Мама сразу заметит! И вообще, что мы будем делать с этим мокрым, обгоревшим куском?
— Выбросим? — неуверенно пискнул Джонни.
— В очаг кинем, — подхватил Али с внезапным энтузиазмом. — Скажем, что это тряпка старая!
— Али, — вздохнул Джунейт, поднимая глаза на брата. — Мама каждый день этот ковёр видит. Она его своими руками ткала, ты хочешь сказать, она не заметит, что от него ничего не осталось.
Али задумался. Картина вырисовывалась безрадостная.
— А может, просто скажем правду? — тихо спросил Джонни, теребя край своей рубашки. — Ну, что мы поссорились, свечка упала, а потом мы тушили... ну, как умели.
— Джонни, — Закария посмотрел на младшего брата, — ты у нас, оказывается, самый разумный.
— Ага, — кивнул Али, — разумный, но маленький. Поэтому говорить будешь ты!
— Почему я?!
— Потому что ты младший, — объяснил Али с видом знатока. — Маленьких меньше ругают. Это закон природы.
— Какой ещё закон? — нахмурился Зейд.
— Ну, типа... — Али задумался, подбирая слова. — Когда Джонни кувшин с водой опрокинул, мама сказала: «Ой, ладно, он же неловкий». А когда я уронил тарелку, меня заставили пол мыть!
— Потому что ты уронил её специально, — напомнил Джунейт. — Ты хотел проверить, «как звонко она разобьётся».
— А она звонко разбилась. Очень звонко. Соседи через улицу слышали.
Зейд рассмеялся и покачал головой.
— Ладно, братья. Давайте серьёзно. Джонни прав: врать нехорошо. Мама нас учила, что Аллах не любит лжецов. И папа тоже не любит.
— Папа вообще с фронта пришёл, — мрачно добавил Али. — Он, наверное, устал. А тут мы... с ковром
Закария провёл ладонью по лицу:
— О Аллах, это конец. Она нас точно поругает… — не успел он договорить, как послышался голос сзади.
— Почему мама должна вас поругать, мои дорогие?
Дети разом повернулись к источнику звука – голосу, доносившемуся с улицы. У окна стоял их отец. Ибрагим, в своей тёмно-зеленой военной форме, словно герой из старой сказки. Медали на его груди поблескивали в лучах заходящего солнца, на его лице выражалось удивление и радость. В свои тридцать лет Ибрагим выглядел удивительно молодо – сложно было представить, что этот подтянутый мужчина с чёрными волосами и пронзительными голубыми глазами, такими же, как у большинства его сыновей, – отец пятерых сорванцов. Исключением был лишь младшенький, Джонни, рыжий, кудрявый, унаследовавший огненную шевелюру от бабушки.
— Папааааа! — взревели дети хором, словно стая голодных волчат, и ринулись к отцу, который, ловко перемахнув через подоконник, уже стоял в доме.
Они облепили его со всех сторон, как пчёлы любимый цветок, радуясь его неожиданному появлению. Ибрагима не было дома долгие месяцы. Всё это время он защищал свою родину, свой дом, свою семью, сражаясь на поле боя. И сейчас, чувствуя их тепло, их запах, их тонкие руки, он понял: ради этого момента стоило выдержать всё.
— Тише, тише, орлы, — рассмеялся он, пытаясь удержать равновесие. — Дайте хотя бы вздохнуть!
Но они не отпускали. И тогда Ибрагим, счастливый и усталый, начал рассматривать каждого по очереди — так, как умеют только отцы, вернувшиеся с войны.
Он первым встретился взглядом с Зейдом. Старший стоял чуть поодаль, не кидаясь на шею, как младшие, но в его глазах читалось столько тепла. Мокрые волосы, взъерошенный вид, но спина прямая, взгляд твёрдый. Настоящий мужчина растёт.
— Ничего себе… — тихо усмехнулся Ибрагим. — Ты меня почти догнал, Зейд.
Зейд смущённо улыбнулся, но ничего не ответил.
Рядом с Зейдом топтался Закария. Второй по старшинству, вечно пытающийся сохранять серьёзность, даже когда внутри всё дрожит от радости. Ибрагим заметил, как сын нервно теребит край мокрой рубашки, и усмехнулся.
— Закария, — Ибрагим протянул руку и взъерошил ему волосы. — Ты, я смотрю, всё такой же ответственный. Следил за порядком?
— Старался, папа.
Тут из-под локтя отца вынырнул Джунейт. Восьмилетний книгочей, самый спокойный из всей ватаги. Ибрагим всегда удивлялся, как в этом доме, где вечно что-то падает, горит и разбивается, растёт такой философ. Сейчас Джунейт сжимал в руках какую-то обгоревшую тряпку (Ибрагим решил пока не спрашивать) и смотрел на отца с такой любовью, будто перед ним стоял не просто папа, а герой древних легенд.
— Читаешь всё так же? — спросил Ибрагим.
— Ага, — кивнул Джунейт. — Теперь про войну читаю.
— Ну, про войну я тебе лучше расскажу, — подмигнул Ибрагим. — Когда-нибудь. Попозже.
И тут он почувствовал, как кто-то отчаянно пытается прорваться сквозь стену из братьев. Али, шестилетний ураган, носитель вечных идей и главный зачинщик всех происшествий, протискивался к отцу с такой решимостью, будто от этого зависела его жизнь.
— Папа! Папа! А меня не пропускают! — возмущался Али, пихая Джунейта локтем. — Я тоже хочу!
Ибрагим рассмеялся и притянул его к себе.
— Ну как я могу про тебя забыть, Али? — Ибрагим чмокнул его в макушку. — Всё ещё придумываешь приключения?
Али на мгновение замер, потом лукаво прищурился.
— Я не придумываю приключения, пап. Они сами меня находят.
Ибрагим покачал головой, пытаясь скрыть улыбку. И заметил, что к его ноге прикипел ещё один маленький комочек. Джонни, словно юркий рыжий котёнок, изо всех сил пытался пробраться сквозь братьев, но маленький рост и вечные локти старших не давали ему добраться до заветной цели — обнять отца хоть чуточку ближе.
— Папа, обними меня! — заныл Джонни жалобно, цепляясь за его штанину, словно маленький клещ.
Ибрагим посмотрел вниз и увидел эту рыжую кудрявую головку, эти глаза, полные слёз и надежды. Сердце его дрогнуло.
— А ну-ка, — он мягко раздвинул старших сыновей и наклонился. — Иди сюда, рыжик.
Он подхватил Джонни на руки, подбрасывая его в воздух, и маленький мальчик взвизгнул от восторга, на мгновение забыв о недавних слезах.
— Эй, ты чего такой грустный? — спросил Ибрагим, прижимая его к себе. — Что за мокрые дорожки на щеках?
Но чтобы не обидеть старших, которые тоже ждали своего тепла, Ибрагим мягко присел на корточки, увлекая за собой Джонни, и заключил в объятия всех пятерых сразу. Они снова оказались в одном кругу — отец и его сыновья, грязные, мокрые, пропахшие гарью, но бесконечно родные.
— Что случилось, мои хорошие? — тихо спросил он, чувствуя, как маленькие руки обвивают его шею, плечи, пояс. — Почему мама должна вас ругать?
Джонни, всё ещё всхлипывая, но уже согретый отцовскими объятиями, уткнулся носом ему в шею и выдал самым несчастным голосом:
— Мы… мы случайно подожгли ковёр, папа! Мы не хотели!
Ибрагим замер. Перевёл взгляд поверх мальчишеских голов туда, где в центре комнаты красовалось мокрое чёрное пятно. Потом снова посмотрел на детей — на их виноватые, перепачканные лица и расхохотался. Он никогда не был жесток со своими детьми – ни религия, ни его сердце не позволяли ему этого. Да и как можно сердиться на эти озорные мордашки? Он слишком любил своих сорванцов.
— Ну что, ребята, устроили тут приключение? Как же вы умудрились устроить пожар?
Джунейт, всё ещё пытаясь поправить ситуацию, начал объяснять:
— Это всё не так плохо, пап. Мы просто… играли. Ну, немного не рассчитали…
— Играть с огнём – это как жонглировать гранатами, — философски заметил Ибрагим, продолжая улыбаться. — Но мне нужно знать одно: кто начал?
— Это Джонни! — хором закричали братья, указывая пальцами на младшего.
— Нет, это они! — попытался оправдаться Джонни, перебивая их гневные тирады.
Ибрагим, откинувшись на диване, сложил руки на груди, изображая строгость.
— Не перебивайте друг друга, — попросил Ибрагим, поднимая руку и останавливая поток обвинений. — Давайте по порядку.
— Я хотел вернуть своего коня, а он не отдавал! — вмешался Джонни, отстранённый от отца, указывая на брата, будто тот был главным злодеем во вселенной.
— Потому что из-за него сломалась моя игрушка!
— А он меня толкнул!
— Не толкал!
— Толкал!
— Хватит.
Голос его прозвучал негромко, но в нём было что-то такое, от чего оба спорщика мгновенно замолчали и уставились на отца. Ибрагим поднялся, сделал шаг вперёд и присел на корточки прямо перед ними, оказавшись на одном уровне с Али и Джонни. Его глаза — серьёзные, но бесконечно добрые — по очереди заглянули в лица каждому из сыновей.
— Посмотрите друг на друга, — сказал он негромко. — Вы не просто друзья, которых завтра судьба разведёт по разным дорогам. Вы — братья. На всю жизнь.
Он перевёл взгляд на Зейда и Закарию, которые стояли чуть поодаль, потом на Джунейта, прижимавшего к себе обгоревшую тряпку.
— Знаете, что я понял на войне? — спросил Ибрагим, и в голосе его послышалась та особенная, редкая серьёзность, которая заставляет детей внимать каждому слову. — Врагов вокруг хватает. Людей, которые желают тебе зла, — тоже. Но брат... брат — это единственный человек на всей земле, который будет с тобой до конца, даже если весь мир отвернётся. Если вы сейчас научитесь ссориться из-за игрушек, то потом, когда вырастете, будете ссориться из-за чего-то другого. А если научитесь мириться и уступать... — он улыбнулся и развёл руками, — то станете такой стеной, которую никакая война не пробьёт.
Али шмыгнул носом и виновато посмотрел на Джонни. Джонни, в свою очередь, перестал хлюпать и уставился на свои грязные пальцы, которыми всё ещё теребил край отцовской рубашки.
— Я не хочу, чтобы мои сыновья росли как чужие люди, — продолжил Ибрагим, проводя рукой по рыжим кудряшкам Джонни и одновременно притягивая к себе Али за плечо. — Я хочу, чтобы вы были друг для друга опорой. Чтобы Зейд мог положиться на Закарию, Закария — на Джунейта, Джунейт — на Али, а Али... — он хитро прищурился, — а Али, конечно, будет защищать Джонни, хоть тот и отрывает его игрушкам колёса. И больше не ругайтесь, завтра папа купит вам всем новых солдатиков.
Младшие радостно закричали, услышав обещание отца. В их глазах заблестели искорки предвкушения новых игрушек. Они тут же забыли о ссоре и о горящем коврике.
Ибрагим, наблюдая за их восторгом, почувствовал, как сердце наполняется теплом. Он знал, что его служба — это его долг, но ничто не сравнится с тем, что он находил дома. Он вспомнил, как трудно было ему оставаться вдали от семьи и как ему не хватало этих моментов радости и смеха.
— Пока мама не пришла, давайте быстрее приберёмся.
Дети заметались по комнате, хватая тряпки и пытаясь хоть как-то прикрыть следы пожара. Но в ту же секунду послышался звук открывшейся двери, и в комнату вбежала Сара. Ибрагим, только что сидевший на корточках с детьми, медленно поднялся.
Их взгляды встретились.
Ибрагим смотрел на неё так, будто видел впервые — и в то же время узнавал через тысячу жизней. В его глазах, уставших от месяцев войны, вдруг зажглось что-то тёплое, живое, настоящее. Он смотрел на Сару и видел не просто жену — свой дом, своё сердце, свою награду за все испытания. В этом взгляде была благодарность за каждый её ночной намаз, в котором она просила Аллаха сохранить его, за каждую бессонную ночь в ожидании вестей, за то, что она одна растила их пятерых детей, пока он был на фронте.
Сара замерла на пороге, забыв и про дверь, и про то, что собиралась сказать. Её глаза, ещё мгновение назад полные тревоги и спешки, вдруг наполнились тихой радостью. Она смотрела на Ибрагима и не верила — он здесь, живой, настоящий, стоит посреди их дома, такого же хаотичного и родного, каким она его оставила. В её взгляде читалось всё: и облегчение, и любовь, и та особенная искра, что бывает только у людей, которых разлучала война, но не смогла разлучить сердца.
— Ибрагим... — выдохнула она и, забыв обо всём, бросилась к мужу.
Она крепко обняла его, прижимаясь изо всех сил — так, будто хотела убедиться, что он не мираж, не сон. Её руки забегали по его плечам, груди, спине — проверяя, ощупывая, ища раны, которые он мог скрывать.
— Ты цел? Ты в порядке? — голос её дрожал, но в нём было столько тепла, что у Ибрагима защипало в глазах.
— Ассаляму алейкум² Сара. Альхамдулиллях³, — тихо ответил он, кладя руки на её щёки и заглядывая в глаза. — Всё хорошо, любимая. Я дома.
Он хотел сказать что-то ещё, но тут взгляд Сары вдруг метнулся в сторону. И замер.
Она увидела ковёр.
Вернее, то, что от него осталось. В центре комнаты красовалось большое мокрое чёрное пятно. Рядом валялась почерневшая, всё ещё дымящаяся подушка, от которой тянуло гарью. А вокруг, словно улики, были разбросаны мокрые следы, лужицы на деревянном полу и опрокинутое ведро, из которого натекло чуть ли не целое озеро.
— Ну и ну... — выдохнула она, и в голосе её смешались усталость, изумление и та особая материнская интонация, которая не предвещала ничего хорошего. — Что здесь произошло?
Сара посмотрела на ковёр, потом на подушку, на ведро — и наконец на пятерых перепачканных, мокрых, виноватых сыновей, которые дружно попятились назад, будто надеялись раствориться в стенах.
— Что вы опять не поделили? — спросила Сара, уперев руки в бока.
Али сделал шаг назад и наступил в холодную лужу воды. Джонни спрятался за спину Зейда. Джунейт зачем-то поднял обгоревшую подушку и теперь не знал, что с ней делать. Закария открыл рот, чтобы что-то объяснить, но не нашёл слов.
Ибрагим кашлянул в кулак.
— Понимаешь, любимая... — начал он, но Сара подняла руку, останавливая его.
— Ибрагим, ты только что с войны. Ты герой. Но сейчас... — она обвела рукой комнату, — сейчас я хочу услышать эту историю от виновников торжества.
Братья замялись, переглядываясь друг с другом и не зная, с чего начать. Обычно они были довольно изобретательны в своих оправданиях, но сейчас, перед лицом маминого справедливого гнева, их фантазия будто испарилась.
— Мы не хотели, чтобы так получилось! — вставил Джонни, который уже почувствовал на себе всю тяжесть обвинений от старших братьев.
— Да, это из-за коня! — поддержал его Али. — Мы просто… ну, хотели поиграть, и потом… оно само как-то…
— И потом всё пошло наперекосяк, как всегда, — закончила Сара, но в её глазах уже металась тень веселья. Конечно, она была обеспокоена, но сейчас она могла закрыть глаза на это, ведь её муж дома.
— Сара, ты уже совершила намаз⁴? — тихо спросил Ибрагим, всё ещё не выпуская её руки.
— Нет. У тебя есть омовение?
— Есть, может, я пойду с Зейдом и Закарией в мечеть? Давно не виделся с друзьями из мечети.
— Да, конечно, сходи с ними, — согласилась Сара. — Тогда вы идите в мечеть, а я к вашему приходу приготовлю еду, — Сара перевела свой взгляд на детей. — А вы, Джунейт, Али и Джонни, поможете мне.
Джунейт, Али и Джонни, все мокрые, согласно закивали. Они были рады, что им удалось так легко уйти от маминого гнева.
— Ладно, — согласился Али, — но только если ты сыграешь с нами в прятки после того, как всё уберём! И если ты будешь считать, зажмурившись по-настоящему, а не подглядывать.
— Договорились, — кивнула Сара, погладив по голове сына.
——————————————————
Муэдзин (араб. مؤذن — «призывающий на молитву») — человек, произносящий азан (призыв к молитве) в исламе. Традиционно муэдзин совершает азан пять раз в день с минарета мечети, приглашая верующих на обязательную молитву.
Ассаляму алейкум² (السلام عليكم) — это арабское приветствие, которое переводится как "Мир вам". Это обычное приветствие среди мусульман.
Альхамдулиллях³ (الحمد لله) — фраза в исламском мире, означающая «хвала Аллаху
Намаз⁴ — это обязательная молитва для всех мусульман