Пролог
1446 год 19 майя
Ветер гнал с моря тяжелые, влажные волны, но здесь, на каменных плитах Рыночной площади Осталии, он пах лишь пряностями и жареным мясом. Было утро, и воздух, еще не успевший раскалиться, звенел от многоголосья, как натянутая тетива перед выстрелом.
— Ты мне тычешь гнильем, Висталец! Глаза у твоего шелка готовы лопнуть от удивления, что его продают! — ревел громадный остальский кузнец, чья рыжая борода была заплетена в толстые косы с медными кольцами. Он тряс над головой отрезом синей ткани, и солнце играло на его мускулистых руках, покрытых слоем сажи.
— Глаза лопнули у твоего кошелька, Осталец! — беззлобно огрызался продавец-висталец, сухой, как палка, в полосатом халате. — Это не гниль, это искуснейший узор «ночная волна»! Дороже чистого золота! Но тебе, варвару, такой узор не нужен, тебе бы рожу конскую в клетку закатать, и то сойдет!
Вокруг них, под ногами взрослых, крутилась ребятня, играя в свои простые, но такие важные игры. Мальчишка лет семи, с копной светлых, как спелая пшеница, волос и глазами цвета зимнего неба — чистокровный осталец — тащил за собой визжащую девчушку с кожей цвета крепкого чая и копной черных кудрей. Он изображал дракона, она — принцессу, которую этот дракон похитил и тащит в свое логово, спрятанное под массивным прилавком с вяленой рыбой. За ними, с детской непосредственностью и серьезностью, неслась уже целая группа детей: благородный мальчик-принц, долженствующий спасти свою принцессу, верхом на деревянной лошадке, и его бравые стражники, размахивающие палками, как мечами.
— Отдай мою куклу! — кричала она, но смеялась так, что её смех вплетался в общий гул рынка, заглушая даже назойливые крики чаек, кружащих над портом.
Чуть поодаль, у фонтана, из которого медленно струилась вода, молодая женщина в традиционном остальском платке искусно заплетала дочери косу, украшая её рядами блестящих бусин, сияющих, как капли росы. Её муж-висталец, точильщик ножей, ловко крутил педаль точильного камня ногой и, не прекращая работы, ожесточённо переругивался с соседом. На углу аромат свежеиспечённого хлеба из пекарни, с хрустящей золотистой корочкой, смешивался с терпким духом овечьих шкур, развешенных для просушки, и сладковатым, дурманящим ароматом цветочного настоя, который старая висталька, одетая в пышные синие плащи, с улыбкой разливала щедрыми порциями прохожим в грубые глиняные кружки.
Здесь никто не был чужим. Кости Остальцев лежали в этой земле с тех пор, как первые их предки пришли с севера, и эта земля стала их домом. Вистальцы же пришли с юга, как река, впадающая в море: растворялись, смешивались, оседали, женились на местных девушках, растили детей, которые рождались уже с кровью двух народов в жилах. Их дома, словно лепились друг к другу на пологих склонах холмов. Казалось, сама жизнь сплела здесь такой прочный узел, что никакая сила в мире не смогла бы его разрубить. Дети смеялись, кузнец ругался, старуха разливала чай. Они не знали, что в этот самый миг, в тысяче миль от их рынка, решалась их судьба.
***
Солнце Остальского моря слепило глаза. Но за сотни лиг отсюда, в каменном замке Абракса, света не было вовсе. Там правили другие законы. В тронном зале Абракса царил вечный серый полумрак, льющийся из узких стрельчатых окон, прорезанных в стенах пятиметровой толщины. Воздух был холодным и неподвижным, пахло старым камнем, воском и металлом.
Император Юстиан Валент Хоул не сидел на троне. Он стоял перед огромным столом, на котором была развернута карта мира. Карта была не просто нарисована — она была живой. Весь мир, выложенный на грубом пергаменте, с тысячами крошечных, искусно вырезанных цветных фигурок, расставленных по странам и городам, словно пешки в чьей-то грандиозной, неизбежной игре.
Длинный, бледный палец Императора, с массивными золотыми перстнями и драгоценными камнями, медленно скользнул по пергаменту, словно хищная змея, выискивая свою жертву. Он миновал свои земли, обширные, как море, миновал многие страны и остановился там, где полоска суши впивалась в море, соединяя два материка. Осталия.
— Золото, — прошептал Юстиан. — Голос его был тих, но в этом безмолвии зала звучал подобно раскату грома. — Специи. И главное… дорога к океану. — Его ноздри хищно раздулись, словно он уже вдыхал соленый воздух далеких берегов. — Но они сильны. — Палец с едва заметным нажимом обошел границы Осталии, словно очерчивая ловушку. — В открытом бою… мы их не возьмем.
Он резко повернулся. Его чёрный бархатный плащ, расшитый серебряными нитями, тяжело взметнулся, едва не смахнув со стола пару костяных фигурок, символизирующих мелкие королевства.
Позади него, в тени колонны, замер человек. Историк. Сухой, согбенный, с лицом, напоминающим древний, пожелтевший пергамент, и глазами, которые в полумраке зала казались не просто тёмными, а вертикальными, змеиными. Он ждал.
— Ты говорил мне, Кассий, — Император не спрашивал, он утверждал. — Ты говорил, что там, на этой земле, живут два разных народа?
Историк шагнул вперед, бесшумно, как тень.
— Совершенно верно, мой Император. Остальцы – это их земля. Они осели здесь, пустили корни. Скотоводы и рыбаки, народ земли и моря. Своенравны, упрямы, как их скалы. А Вистальцы – кочевники в прошлом, вечные странники. Торговцы, знахари, следопыты. Чужаки, пришедшие издалека, приставшие к этим скалам.
— И как эти два, по-твоему, таких разных народа уживаются? — Юстиан склонил голову к плечу, изучая историка с холодным любопытством.
— Терпят друг друга, — историк позволил себе легкую, едва заметную улыбку. — Более того, мой Император, они… смешиваются. Торгуют. Даже роднятся. Это... — он запнулся, подбирая слово, — это стало их силой. Крепость, скрепленная не камнем, а… кровью и привычкой.
— Никаких «стало» Кассий, — перебил Император. Голос его стал тише, но в нем зазвенела сталь. Он шагнул к историку, оказавшись с ним лицом к лицу. — Ты — мой историк. Ты умеешь находить правду. И иногда… ты умеешь её создавать заново, превращая ложь в неоспоримый факт. Не так ли?
Змеиные глаза историка блеснули, но он не отвел взгляда.
— Найди мне свиток, Кассий. Любой. Старую летопись, торговую грамоту, потертую карту, нацарапанную на обрывке шкуры. Мне нужно доказательство. Одно-единственное слово, высеченное в камне или записанное чернилами, которое скажет кочевникам Вистала: «Смотрите! Это всегда была ваша земля! Остальцы — воры и захватчики!»
Император сделал шаг назад и снова повернулся к карте, но теперь смотрел не на нее, а на свое отражение в полированном серебряном подносе, стоящем на краю стола. На его лице промелькнуло выражение хищной решимости.
— Если свитка нет — напиши его, — продолжил он будничным тоном, словно речь шла о заказе нового плаща или замене украшений в тронном зале. — Если не найдешь старых чернил — смешай новые. С пылью веков. С землей тех мест. Если понадобится скрепить пергамент печатью — используй кровь. Кровь того, кто уже не сможет ничего оспорить. Я хочу, чтобы через двадцать лет они ненавидели друг друга сильнее, чем боятся нас. Чтобы, услышав имя соседа, они плевались. Чтобы они жгли дома своих зятьев и убивали детей своих сестер. А потом… — блеснув ровными белыми зубами — хищной, сытой улыбкой человека, который уже видит добычу — когда они истекут кровью в своей междоусобице, когда стены их крепости растрескаются от внутренней злобы и ненависти… тогда мы придем. И заберем всё.
Историк поклонился.
Через двадцать лет он вернётся — со свитком, который перепишет судьбы двух народов. Пройдёт ещё полвека, и пергамент обагрится первой кровью — и начнётся война, которую остановить будет уже нельзя. Через сто восемьдесят лет двенадцатилетний мальчик по имени Зейд будет стоять на том же рынке и смотреть, как горит его дом. Но это уже совсем другая история.