Сдаюсь, больше не играю (индустрия развлечений) | 放弃啦不演啦[娱乐圈]

        Поскольку съёмочная площадка давно уже была не в Неаполе, им двоим пришлось прослезиться и распрощаться с их любимым рестораном «Красавица-русалка». В последние дни Линь Цзыу, чтобы экономить время, питался вместе со съёмочной группой пиццей и пастой, но в душе уже до жути возненавидел западную кухню.
        — Ты на меня такими глазами смотришь, что мне совестно опять тащить тебя на пиццу, — вздохнула Ло Сяо.
        — Ура! — радостно завопил Линь Цзыу, вскочив с кровати как ребёнок и быстро одеваясь. — Решение продовольственного вопроса не терпит отлагательств! Пошли скорее, моя самая понимающая, устроим себе пир в городском китайском ресторане!
        “Самая понимающая” похлопала Линь Цзыу по плечу с невозмутимым видом:
        — Нуждающийся отрок*, прежде чем выйти за дверь, хочу по-дружески напомнить тебе одну вещь: у тебя ширинка расстёгнута.
        *Здесь используются «善解人意的少女» — "понимающая/чуткая/заботливая девушка/девица", и девушка используется как уменьшительно-ласкательное; и «饥渴难耐的少年» — "нуждающийся в питье/жаждущий юноша", парень тоже в уменьшительно-ласкательной форме, т.е. один начал шутку, вторая её поддержала.
        Линь Цзыу: «...»
        Чтоб тебя, Ло Сяо, как у тебя хватает наглости с таким невозмутимым лицом и таким спокойным тоном говорить такие вещи?!

        Они выехали из городка на машине. Горная дорога вилась среди бескрайних просторов. Ло Сяо уверенно и плавно вела машину, а Линь Цзыу сидел рядом с ней на переднем сидении. Ветер трепал его чёлку, он прикрыл глаза от удовольствия, подпёр рукой щёку и лениво разглядывал женщину за рулём.
        Эта добродушная и привлекательная девушка* почувствовала на себе его взгляд и слегка растерялась. Остановившись на светофоре, она обернулась и посмотрела на него, улыбнувшись так, что на щеках появились очаровательные ямочки.
        — На что смотришь? У меня что-то на лице?
        *«好脾气的帅女人» — красивая женщина с хорошим нравом. Мы смотрим с колокольни Линь Цзыу, так что для него она самая-самая.
        Линь Цзыу, всё так же подпирая щёку рукой, с налётом развязной хулиганистости смотрел на неё. За окном сгустилась темень, отчего его глаза казались ещё более выразительными. Затем он лениво поднял другую руку и указал в пространство:
        — Да, кое-что есть.
        — И ты просто смотришь? Даже не поможешь убрать? Где?
        Ло Сяо повернулась к зеркалу заднего вида, но тут Линь Цзыу с пассажирского сиденья внезапно приблизился к ней. Его нежные и чуть прохладные кончики пальцев легко коснулись её щеки, медленно замерли на шраме у правого глаза Ло Сяо и больше не двигались.
        Ло Сяо с недоумением спросила:
        — Ты чего?
        — Шучу, — Линь Цзыу тихо усмехнулся. Его пальцы долго лежали у неё на щеке, затем медленно опустились, а улыбка постепенно угасла. — Ло Сяо, этот шрам... Когда вернёмся на родину, я попрошу, чтобы тебя осмотрел кто-нибудь из Пекина.
        Ло Сяо с некоторой досадой посмотрела на себя в зеркало заднего вида:
        — Эй, так ужасно?
        — ...С чего ужасно? Сногсшибательно красиво.
        — Ну и что тогда смотреть?
        Линь Цзыу помолчал и спросил:
        — ...Если бы не этот шрам, ты бы смогла исполнить мечту отца — пойти в армию и стать лётчицей?
        На мгновение в глазах Ло Сяо вспыхнул огонёк, но тут же угас. Словно камень, брошенный в озеро, — рябь разошлась, но снова наступила тёплая и тихая гладь.
        На лице Ло Сяо появилось знакомое Линь Цзыу мягкое выражение. Она улыбнулась и спросила его:
        — А разве быть переводчиком плохо?
        — ...Тебе нравится быть переводчиком?
        — О, хороший вопрос, — восхищённо сказала Ло Сяо и тут же честно призналась. — Нет, не нравится. Но, Линь Цзыу, этот шрам мне тогда подарили, потому что я прикрывала тебя, когда тот гад меня рубанул. Так что я к нему вполне благосклонна. Смотрю на него в зеркало — не противно, а даже наоборот, немного горжусь. Знаешь, почему?
        — ...Не знаю... — посмотрел на неё Линь Цзыу.
        Ло Сяо рассмеялась, обнажив ровные белые зубы:
        — Потому что это доказывает, что я тебя прикрывала! Тот самый человек, который сейчас снится по ночам бесчисленному количеству девушек, когда-то был под моей защитой — мы учились в одной школе. Как же тут не похвастаться?
        Прошло некоторое время перед тем, как она продолжила:
        — Во вселенной, возможно, существуют миллионы параллельных миров, и в каком-то из них у меня нет этого шрама, я исполняю свою мечту и парю в синем небе. Но той, другой версии меня, очевидно, не выпало возможности познакомиться с тобой, — Ло Сяо помедлила и серьёзно сказала. — Обменять мечту о полётах на обожаемого младшего братца — я вполне довольна.
        Линь Цзыу тупо смотрел на неё. Вдруг глаза его защипало, и он поспешно отвернулся к окну. За окном была тьма и тишина.
        Он торопливо махнул рукой, обращаясь к Ло Сяо, которая ещё не поняла, что произошло:
        — Ладно-ладно, сдаюсь, ты сильнее! Что, хочешь повысить плату за перевод? Заплачу, заплачу, только не надо нежностей, у меня аж мороз по коже, задушила, чёрт бы тебя побрал.
       
        Когда они доехали до центра города, уже была половина одиннадцатого.
        Витрины магазинов на улицах и в переулках ещё светились, но большинство заведений уже закрылись. Работали только несколько табачных лавок, кафе, бары и ночные клубы.
        Ло Сяо припарковала машину, и они с Линь Цзыу, петляя по переулкам, прошли через оживлённые улицы и постепенно углубились в узкие и тихие закоулки. Это были улочки, зажатые между домами из красного кирпича. В их конце находились самые тёмные и сомнительные места для трат денег. На низких ступенях вдоль дорог часто сидели подозрительные чернокожие парни, женщины, у ног которых валялось множество бутылок, и мужчины, прятавшиеся в тенях.
        Линь Цзыу терпеть не мог этот переулок, но Ло Сяо шла впереди, и он следовал за ней. Они двигались один за другим, держа руки в карманах пальто, глядя прямо перед собой и делая вид, что ничего не видят, словно шли по сияющему и широкому проспекту Чанъаньцзе*.
        *«长安街» — буквально, “улица вечного покоя”, но так как это географическое название, оно не переводится. Одна из центральных улиц в Пекине.
        Их шаги остановились у двери, завешенной синей тканью, рядом с которой висел красный фонарь.
        Ло Сяо помедлила и толкнула дверь.
        Это была японская закусочная. Очень похожая на китайские рестораны, но с другим режимом работы. Неизвестно, соответствовали ли такой переулок и такое время каким-то особым пристрастиям хозяина, но даже глубокой ночью здесь можно было съесть миску горячей лапши.
        Хотя клиентами обычно были только азиаты и, разве что, итальянские дядьки с недобрыми намерениями, приходившие поглазеть на красавицу-хозяйку.
        Они были здесь не в первый раз, и сейчас всё было как прежде.
        Заведение напоминало какой-то странный музей: вокруг барной стойки толпились самые разные чудаки. В этом ресторане не запрещалось курить, и сама хозяйка очень любила кальян. Внутри стоял густой табачный дым. В тёмном углу какая-то парочка почти слилась в поцелуе, а парень за кассой, протирая стол грязной тряпкой, смотрел в этот угол, не в силах оторваться.
        Линь Цзыу, несомненно, было очень неуютно в такой атмосфере. Он потянул Ло Сяо за рукав:
        — Эй.
        — М? — Ло Сяо обернулась. — Что?
        — ...Мне здесь не нравится. Давай зайдём куда-нибудь ещё?
        Ло Сяо на мгновение растерялась, но в её глазах не было и тени недовольства. Она только спросила:
        — В чём дело? В прошлый раз, когда группа работала сверхурочно, мы ведь тоже сюда заходили?
        — Я и в прошлый раз не хотел, просто не говорил, — недовольно пробурчал Линь Цзыу.
        «…..»
        Ло Сяо посмотрела на него:
        — Но другие китайские рестораны уже закрыты. Скоро одиннадцать.
        — ...Тогда лучше пойдём есть западное. Не нужна мне эта паршивая дыра. Я чувствую себя в мире животных.
        Ло Сяо, взглянув на искреннее отвращение на лице Линь Цзыу и оценив атмосферу внутри, наконец с большим опозданием всё поняла.
        — Тогда так: ты подожди меня здесь, а я сейчас вернусь.
        Сказав это, Ло Сяо, не дожидаясь ответа, направилась к хозяйке, которая весело болтала с каким-то иностранным гостем. Они перебросились несколькими фразами, хозяйка кивнула и проводила Ло Сяо в подсобку.
        Не прошло и минуты, как Ло Сяо вышла. В руках у неё был большой пакет с покупками. Она подошла к кассе расплатиться.
        Линь Цзыу приблизился, заглянул в пакет и остолбенел.
        В пакете лежала целая куча упаковок с лапшой быстрого приготовления, банка консервированной ветчины «Мэйлинь», четыре-пять пачек маринованных овощей «Уцзян», а сверху — банка «Лао Гань Ма»*. Знакомая женщина на этикетке улыбалась ему.
        *Всё — популярные китайские бренды. “Лао Гань Ма” производят острые соусы.
        Линь Цзыу поднял голову и посмотрел на Ло Сяо. Та, расплатившись, одной рукой держала пакет, а другой протянула руку и растрепала его волосы:
        — Пошли обратно в гостиницу, сестрица сварит тебе лапшу.
        Рост Линь Цзыу был совсем не маленьким, но много лет назад, когда его кости ещё не полностью вытянулись, Ло Сяо была выше него на целую голову с лишним. Привычка, заведённая тогда, сохранилась до сих пор, и её не так легко было изменить.
        В номере загорелся свет. Двое вернулись, переобулись, один выложил продукты из пакета на стол, другая прошла на кухню, налила воды в кастрюлю и поставила её на плиту.
        Они двигались с такой лёгкой и привычной слаженностью, словно прожили вместе много лет.
        Линь Цзыу, глядя на неё искоса, наконец задал вопрос, который давно таил в себе и больше не мог скрывать:
        — ...Ты неплохо готовишь. Часто готовишь для своего парня?
        «…»
        Ло Сяо повернулась к нему.
        — Всему этому я научилась уже за границей. Кто ж выдержит постоянно питаться на стороне? Ты что думаешь, мой папа — Ли Ка-шинг*?
        *Ли Ка-шинг (李嘉诚, Li Ka-shing) — гонконгский предприниматель и филантроп. Считается/считался самым богатым человеком Гонконга и Азии. По факту это аналог: "У меня папа не миллиардер”.
        Кого волнует, Ли Ка-шинг твой папа или нет?! Главное слово здесь — «парень», Ло Сяо, ты что, родной язык забыла?!
        В душе Линь Цзыу бушевали гнев и ревность, но на лице была написана безмятежность.
        — Зачем тебе готовить самой? Обычно же мужчины готовят для своих девушек.
        Ло Сяо открыла банку с ветчиной и мельком взглянула на Линь Цзыу:
        — С какой стати? Это низкосортное занятие. Мужчину берут в дом, чтобы он зарабатывал деньги и чтобы он грел постель. Других функций у него нет. Если ты сейчас о нём не заботишься и нагружаешь его кастрюлями да сковородками, а ему стукнет сорок, то в чужом доме муж будет как Линь Чжиин или Чжоу Жуньфа, а твоего ты уже своими руками превратишь в Чжао Бэньшаня*. Невыгодно.
        *Все трое — актёры и известные личности, Ло Сяо приводит их как наглядный пример. Если кратко: Линь Чжиин (Джимми Линь) и Чжоу Жуньфа (Чоу Юнь-фат) выглядят моложе и “свежее”, чем Чжао Бэньшань.
        «……»
        Линь Цзыу молча проглотил нахлынувшую горечь. Наполовину из-за ошеломительной логики Ло Сяо, наполовину из-за того, что её слова создавали впечатление, будто у неё и правда есть парень.
        Линь Цзыу почувствовал, что ему в живот словно вылили ведро льда*. Он криво улыбнулся:
        — Интересная мысль. Твоему мужчине повезёт.
        *«刚才胃里头倒进的那桶冰» — метафора ревности и боли.
        Ло Сяо приподняла крышку, проверяя, закипела ли вода. Клубы пара поднялись вверх, окутывая её лицо дымкой.
        Она не заметила странного выражения лица Линь Цзыу и равнодушно сказала:
        — Однако для начала…
        — Для начала — что?
        — Мне бы сначала парня завести. Шучу, — улыбнулась Ло Сяо.
        Пар рассеялся, и Линь Цзыу увидел, как Ло Сяо, повернув к нему свои влажно мерцающие, тёплые глаза, мягко и привлекательно улыбается. Он вдруг почувствовал, что то ведро льда, которое только что вылили ему в желудок, растаяло и превратилось в такую же тёплую дымку. Она растекалась, согревая сердце, и жар поднимался до самых кончиков ушей*.
        *«害羞的喜悦» — наоборот метафора смущения и радости.
        — Вода закипела, — сказала Ло Сяо, не заметив ни его грусти, ни его радости, и снова перевела взгляд на плиту. — Поставлю лапшу. Подойди, помоги завязать фартук.
        Линь Цзыу всё ещё глупо улыбался и не двигался.
        Ло Сяо сверкнула на него глазами:
        — Иди сюда!
        — А? Ах да! — Линь Цзыу торопливо к ней приблизился. Лицо его было невозмутимым, но радость в глазах была такой яркой, что её невозможно было скрыть.
        Сейчас Линь Цзыу был уже намного выше Ло Сяо. Когда он, завязывая ей фартук, наклонил голову, его нос почти касался её обнажённой шеи, и его дыхание вызывало у неё лёгкий зуд.
        Ло Сяо не выдержала и рассмеялась, подшучивая над ним:
        — Эй, знаешь, с тобой так спокойно. Нам хорошо вместе. Может, не стоит тебе жениться? Давай просто будем жить вместе.
        Это была просто шутка.
        Но Линь Цзыу, хотя и знал это, почувствовал, что по его сердцу нанесли сокрушительный удар, и оно забилось с бешеной скоростью.
        Он всегда был остёр на язык, но в этот момент вдруг потерял дар речи.
        Ло Сяо подождала немного, но он молчал, и она рассмеялась:
        — Эй, чего молчишь? Молчание — знак согласия. Тогда потом ты от меня не отделаешься. Боишься?
        Линь Цзыу наконец подал голос. Он стиснул зубы и, напрягая последние силы разума, заставил себя не принимать её слова всерьёз.
        — Чёрта с два! Чего бояться? Это я тебя брошу, а не ты меня!
        Ло Сяо громко расхохоталась. Её смех был слишком открытым и прямым, и от этой прямоты Линь Цзыу стало стыдно и одновременно зло. Он со всей силы затянул завязки фартука.
        — Ах ты! Линь Цзыу, скотина ты этакая!
        Сила у этого типа была неимоверная. Ло Сяо хватилась за поясницу и кинулась его колотить, но Линь Цзыу и не думал ждать. Ловко увернувшись и дразня её, он побежал в гостиную.
        В доме было тепло и светло. Двое близких, хорошо знающих друг друга людей, как в детстве, дурачились и возились. В приоткрытое окно было видно, как один, наконец, догнал другого. Они, словно дикие звери, начали бороться. Слышался приглушённый смех и тяжёлое дыхание…
        Это казалось просто невинной вознёй.
        Но в ней чувствовалась скрытая опасность, двусмысленная близость.
        Наверное, даже те, кто был в это втянут, не знали, насколько сложные чувства они питают друг к другу.

        Лапша сварилась. Линь Цзыу с большим удовольствием уплетал её прямо из миски.
        Ло Сяо положила всё, что он любил, и ни капли того, что он не любил, даже не спрашивая. Линь Цзыу был вне себя от радости. Высунув голову из миски, он промычал:
        — Эй, Ло Сяо.
        Ло Сяо, подперев щёку рукой, смотрела телевизор и не слышала.
        Линь Цзыу толкнул её ногой:
        — Эй.
        — М? — она наконец обернулась и увидела, что небесный король Линь, совершенно не заботясь о своём образе, с миской в руках и растрёпанными волосами, отдаёт ей приказ. — Это очень вкусно! Когда вернёмся, приезжай ко мне, поставим маленькую плиту и сварим две кастрюли этой лапши! С яйцом и с ветчиной!
        Молодой человек с миской в руках был надменен и самоуверен — казалось, если бы Ло Сяо посмела покачать головой, он бы тут же ей голову открутил, даже не пикнув.
        Ло Сяо смотрела на него долго, словно оценивая, достаточно ли он авторитетен, чтобы отдавать ей такие безапелляционные приказы. Наконец её взгляд смягчился, ямочки стали глубже, хотя и едва заметно, и она улыбнулась и кивнула:
        — Хорошо.

        Следующие дни промелькнули, как ветер, перелистывающий страницы, с лёгким шуршанием. Скоро настал день отъезда на родину.
        Когда листья на улицах Рима начали желтеть, съёмки «Спрашивая Дао» наконец официально завершились.