Тёмная Диада

31 августа, 1938 г. 

среда

 "Если бы я только мог — я бы заплакал." Жирная капля чернил упала на последнее слово, аккуратно выведенное на пожелтевшем листе, и медленно расползлась тонкими паучьими лапками.

Раздался глубокий вдох. Юноша сжал губы так сильно, что они побелели. Едва заметное движение длинными пальцами — и клякса собралась в прозрачную каплю, зависла над страницей, а затем послушно нырнула обратно в баночку, стоявшую на обшарпанном деревянном столике.

Он аккуратно закрыл чёрный дневник. На обложке золотом заискрились три слова: Том Марволо Реддл. В его взгляде мелькнула тень отвращения и холодной злобы. Это имя резало слух, оно принадлежало не ему, а кому-то другому, слабому, чужому. Не желая больше видеть его, он перевернул тетрадь и протянул руку к местной газете.

На летней террасе небольшого, но уютного кафе в деревушке Литтл Хэнглтон сидело ещё несколько человек. Они неторопливо потягивали холодные напитки и вели непринуждённые беседы. За соседними столиками расположились мужчины средних лет — явно аристократы — в компании элегантных дам.

Том Реддл вписывался в это общество безукоризненно, хотя был здесь чужаком. В свои шестнадцать он уже обладал хорошо сложенной фигурой и отточенными манерами. Длинные пальцы, бледное лицо с острыми скулами, чёрные волосы — всё в его облике выдавало прирождённое благородство и делало его похожим скорее на наследника старинного рода, чем на мальчишку из приюта.

Том сделал глоток холодного зелёного чая с мелиссой и лениво перелистнул страницу газеты. Чтиво было до омерзения скучным, и уже в следующую секунду нечто заставило его оторвать взгляд от серых строк.

Цепким, почти хищным взором он проводил проходившую мимо пару — мужчину и женщину, которые обращались друг к другу по именам Мэри и Томас. Следом за ними вальяжно вышагивал мужчина лет сорока. Стоило лишь приглядеться — и бросалось в глаза поразительное сходство между ним и Томом: та же стать, та же холодная красота, то же горделивое лицо. Но Том не рассматривал его, дабы не привлечь ненужное внимание.

Все трое были одеты с иголочки.

— Добрый день, господин Реддл! — вежливо поздоровался проходящий мимо джентльмен.

— Добрый день, — сухо откликнулся Томас Реддл. Его лицо оставалось непроницаемым, а улыбка, мелькнувшая на губах, лишь исказила черты, делая их неприятно холодными.

Молодой мужчина рядом, по виду их сын, даже не удосужился ответить. Ни слова, ни кивка — только высокомерный жест: подбородок взлетел чуть выше, и он прошёл мимо, словно окружающий мир был ниже его достоинства.

Том внимательно проследил за каждым их движением, пока троица не скрылась из виду. Затем, не торопясь, он сделал ещё один глоток чая, закрыл газету, оставил на столике пару шиллингов и поднял свой чёрный дневник. Через мгновение его фигура растворилась среди узких улочек Литтл Хэнглтона.

Лето выдалось на редкость жарким. Яркое солнце палило так нещадно, что большинство жителей предпочитали отсиживаться в домах или прятались под изящными белоснежными зонтиками.

Деревня Литтл Хэнглтон раскинулась между двумя холмами. Она не пользовалась особой славой, но природа здесь была удивительно красива, стоит признать.

На вершине одного из холмов возвышался большой дом с ухоженным садом. Прекрасный особняк семьи Реддл был самым величественным зданием во всей округе, господствуя над деревней подобно немому памятнику богатству и власти.

А на склоне другого холма — его полная противоположность: старый, обветшалый домик, к которому вела лишь одна узкая просёлочная дорога. И всё же даже здесь природа старалась смягчить убогую картину: вдоль обочин густо разрослась жимолость и дикие кустарники, наполняя летний воздух терпким сладковатым ароматом.

Тихое шарканье шагов почти не было слышно — поступь была лёгкой, беззвучной. Да и дорога к хижине давно заросла травой, будто сама деревня старалась забыть об этом месте, как и люди, которые, очевидно, не плутали здесь даже случайно.

Том остановился у старой, полуразвалившейся калитки. На мгновение его скулы напряглись — на безупречно красивом, каменном лице это была единственно заметная тень отвращения. Он уверенно шагнул вперёд. Громко постучал, затем толкнул дверь.

В нос ударило затхлым, тяжёлым запахом сырости и гнили, от которого пришлось на миг задержать дыхание. Этого мгновения хватило, чтобы разглядеть убогую обстановку: маленькая гостиная выглядела не просто бедной — неряшливой, заброшенной, словно в ней никогда никто не жил.

— Кто там? — раздался сиплый, грубый голос. — Кто пожаловал?

В проёме соседней комнатушки показался коренастый мужичок среднего роста. Его одежда была так затаскана, что, казалось, задубела от грязи. Густые волосы скатались в колтуны, словно он никогда их не мыл и даже не пытался расчесать.

— Ха! — фыркнул он и оскалился в беззубой ухмылке. Маленькие тёмные глаза метались, как у крысы, загнанной в угол. — Это ты, проклятый Реддл! Катись-ка подобру-поздорову в своё богатенькое поместье, к мамаше да папаше-маглам!

Том молчал. Лицо его оставалось неподвижным, но в глазах скользнуло мимолётное, ледяное презрение. Он смотрел на обнищавшего, скатившегося до жалкой пародии на человека родственника, который захлёбывался собственной злобой и слюной, принимая юношу за Тома Реддла-старшего.

— Здравствуй, — наконец произнёс Том, голос его звучал ровно, почти лениво. — Я ищу Марволо Гонта.

Мужчина осёкся. Внезапный холодок пробежал по его коже, когда слова прозвучали на змеином языке. Глаза расширились от растерянности.

— Ты... не он, — пробормотал он, жадно вглядываясь в лицо юноши. — Обознался... Это не Том Реддл, тот давно в годах... А ты... Ты волшебник, знаешь парселтанг...

— Я ищу Марволо, — спокойно повторил Том.

— Ах, Марволо! — вскрикнул мужик, заметно оживившись, и сделал шаг навстречу. — Увы... Марволо давно покинул этот мир...

Коренастая фигура оказалась слишком близко, и тяжелый, удушливый запах ударил прямо в нос. Подступил рвотный рефлекс, но Том лишь прикрыл глаза и нехотя вдохнул через рот.

— Кто ты? — холодно спросил он и, не дожидаясь ответа, прошёл внутрь тесной, захламлённой гостиной. Опустился в единственное более-менее целое кресло — лишь бы оказаться подальше от вони пота, грязи и гнилых зубов.

— Я — Морфин Гонт! — гордо выкрикнул хозяин, расправив плечи так, будто объявлял о своём королевском происхождении. — Сын Марволо! Ты знаешь, кто мы такие? — его маленькие тёмные глаза жадно блеснули. И, не дождавшись ни подтверждения, ни удивления, он взметнул руками и почти прокричал: — Потомки самого Салазара Слизерина!

Словно смакуя на языке это громкое заявление, вознесённое в честь самого себя, Гонт растянул губы в неловкой улыбке. В его крошечных тёмных глазах мелькнул мерзкий огонёк — самолюбование, надменность, гордыня.

— Кто остался, кроме тебя? — голос Тома звучал успокаивающе, когда он говорил на парселтанге.

Лёгким движением ладони он стряхнул с когда-то темно-бордового кресла горсть крошек и пыли. Лишь после этого, размеренно расстегнув верхнюю пуговицу чёрного пиджака, он сел.

— У меня была сестра... — протянул Морфин, но вдруг его взгляд исступлённо метнулся куда-то за спинку кресла. В глазах блеснуло безумие.

— Вот ты где! — с яростью взревел он и кинулся вперёд.

Том проследил за дёргаными движениями Морфина и заметил тёмно-коричневую змею, лениво ползущую по полу. Дядя резко схватил её, сжал так, что чешуйчатое тельце выгнулось, и начал яростно трясти.

— Глупая, глупая змея! — сдавленно захрипел он, сплёвывая слюной. — Я найду себе новую!

Хлопок о каменный пол — и уже мёртвое тело змеи распласталось в пыли. Том ощутил, как внутри него всё сжалось в холодном кольце отвращения: даже он, с его презрением к людям, никогда не позволял себе так обращаться с пресмыкающимися.

Морфин, будто ничего и не произошло, вальяжно опустился в кресло напротив и, жадно втягивая воздух, продолжил:

— Мой отец был великим человеком! — его голос задрожал от фанатичного восторга. — Он лучше всех понимал: кровь должна оставаться чистой! Хорошо хоть кольцо осталось при мне... — на миг глаза его потемнели тоской, но уже через секунду в них вспыхнул безумный огонь.

— А вот эта мерзкая девчонка! — зашипел он, и рот его скривился в бешеной гримасе. — Моя сестра, Меропа... связалась с поганым магглом! — Морфин издевательски хихикнул, и этот звук неприятно отозвался в груди Тома. — Я всегда говорил ей: нет ничего хуже, чем опозорить наш род второсортными существами!

Он самодовольно прищурился, смакуя воспоминание:

— Однажды я наслал на него проклятие... Изуродовал его хорошенькую мордашку! — и тут же разразился хриплым, мерзким смехом. — Так ему и надо!

Но следующее признание было ещё хуже:

— Она ещё и прикарманила семейную реликвию... Медальон Салазара Слизерина! Потаскуха! Она опозорила меня, Марволо, весь наш род Гонтов!

Морфин был явно не в своём уме. Он даже не поинтересовался, кто перед ним сидит, не задал ни одного вопроса незваному гостю; а ведь напротив него находился собственный племянник.

— Где живут Реддлы? — голос Тома прозвучал неожиданно тихо, почти мягко, но в нём чувствовалось напряжение. Это был единственный вопрос, терзавший его последние годы, и теперь, предвкушая ответ, он ощутил что-то наподобие волнения, редкого и непривычного для себя.

— Их дом... на втором холме, его не спутать ни с одним другим, там...

— Остолбеней, — холодно и почти равнодушно бросил Том.

Морфин Гонт застыл в кресле. Он сидел, как тряпичная кукла: даже крошечные, поросячьи глазки застыли, уставившись в пустоту.

Том поднялся, поправил пиджак и лёгким движением сбросил с ткани пыль, что могла прилипнуть к нему в этом захламлённом жилище. Сделав несколько шагов, он остановился рядом с дядей и с брезгливым выражением лица откинул полу его грязного, больше напоминавшего лохмотья пиджака. Из внутреннего кармана он достал тонкую тёмную волшебную палочку.

Он уже направлялся к выходу, когда тихо прошипел на парселтанге:

— Мы с тобой ещё не закончили, дядюшка Морфин.

Звук его голоса заполнил пространство комнаты, и на мгновение могло показаться, что по полу шелестели змеи.

У самой двери он резко обернулся и уверенно произнёс:

— Акцио кольцо!

Полка старого комода резко выскочила вперёд. Маленький предмет вылетел пулей, устремившись в ладонь Тома.

☾

Июль был в разгаре, и, как и положено самой природой, стемнело поздно. Над богатым особняком повис красивый месяц — серебряный, торжественный, будто нарочно подчёркивающий величие дома на холме. Прохлада ночи была спасительно приятной, остужая пыл не на шутку разыгравшегося солнечного дня. Запах свежескошенной травы витал в воздухе, смешиваясь с влажным ароматом земли.

Свет в окнах дома давно погас, а садовник по имени Фрэнк крепко спал в своём домике на заднем дворе. Весь день он приводил газон в порядок, и усталость сломила его. Правда, жажда ненадолго выдернула старика из сна: жадно глотая холодную воду, он машинально глянул в окно и заметил фигуру молодого хозяина поместья. Странно... Что он делал на улице в такой час? Но Фрэнка чужие дела не касались, и, пожав плечами, он снова завалился в кровать и моментально уснул.

Тем временем мужчина, которого запримтеил Фрэнк, неспешно приближался к воротам. Его движения были плавны и бесшумны, будто он скользил над землёй, лишённый обычной человеческой тяжести. Оказавшись у калитки, он замер, и в его руке что-то блеснуло.

— Алохомора!

Ворота послушно открылись, и Том Реддл продолжил уверенно двигаться по вымощенной булыжником дороге к главному входу.

Сверчки монотонно стрекотали, а где-то в лесу за особняком перекликались птицы: одинокая, тягучая песня выделялась особенно — она казалась одновременно прекрасной и тревожной.

— Алохомора! — повторил Том, и массивная дверь уступила заклятью. Мгновение спустя его мрачный силуэт растворился во тьме спящего особняка.

Гостиная встретила его холодом и тишиной. Просторная, безупречно убранная, она хранила запах богатства и уюта. Прямо напротив возвышалась лестница, уводившая на верхние этажи. Терпкий аромат чёрных роз и жасмина витал в воздухе, обволакивая, будоража, и внезапно всколыхнул в сознании смутное воспоминание — тёмный обрывок детства, которой Том не желал вспоминать. Он резко тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху.

Он двинулся к лестнице. Каждый шаг отдавался глухим эхом в безмолвии дома. Его ладонь скользила по холодным деревянным перилам, и в этом движении было что-то хищное, выверенное. Поднявшись на второй этаж, он уверенно свернул налево. Всё его естество напряглось в мучительном ожидании. Через несколько мгновений свершится то, о чём он грезил долгие годы. То, ради чего он жил и копил в себе ненависть.

Том уверенно толкнул тяжёлую дубовую дверь. Спальная комната оказалась просторной, залитой мягким светом луны, что пробивался сквозь занавески и ложился на стеллаж, уставленный бесчисленными книгами. Посреди комнаты возвышалась широкая кровать, на которой мирно спали мужчина и женщина, которым было около шестидесяти. Том шагнул внутрь и без колебаний опустился в кресло у окна, напротив их постели.

Они спали в идеальных условиях, в комфорте и достатке. В то время как он, когда-то совсем маленький Том, каждый день жил в надежде, что на пороге сиротского приюта Вула появится отец и заберёт его.

Дядя Морфин скатился ниже некуда. Мать бросила, выбрав жалкую смерть, а не борьбу за жизнь. Дедушки больше нет. Великие наследники Салазара растеряли своё величие, сохранив лишь древний дар крови — и ничего более.

Перед глазами Тома вновь возникло убогое, неряшливое убранство гостиной в доме Гонтов. Скулы напряглись, выдавая горечь разочарования. Но ещё сильнее отвращения к дяде в нём отзывалась мысль о магловской семье Реддлов. Сознание захлестнули противоречия: у тех было всё, чтобы подарить ребёнку жизнь без нужды, — и всё же они оставались всего лишь жалкими магглами.

На чаше весов столкнулись две крайности: великая кровь, скатившаяся до жалкого существования, и идеальные условия, но с пустой безымянностью маггловской семьи в мире магии.

Том всегда знал, что он особенный, и теперь доказательство этому было у него на пальце — неоспоримое и вечное. Погладив черный камень на золотом кольце, он скривился в отвращении от самой мысли: носить имя папаши-маггла?!

Пальцы дрогнули — Том вцепился в подлокотник кресла. Вспышкой пронеслось желание схватить мраморную статуэтку с полки и размозжить головы этим лицемерным тварям, безмятежно спящим в своей кровати.

Решение было принято давно.

Уничтожить. Вырезать всё, что хоть на йоту связывает с магловской семьёй.

Салазар Слизерин — величайший и самый достойный маг всех времён. Он знал, что лучше для рода волшебников. Том знал это тоже. И он будет следовать его идеалам.

Глубоко вдохнув, Мэри перевернулась на бок к окну. Её глаза приоткрылись после глубокого, мирного сна.

— Том? — удивлённо позвала она, всматриваясь в силуэт, застывший в кресле. — Сынок... что случилось?

Ответа не было. Мэри тревожно зашевелилась, сбросила одеяло и поднялась с кровати. Она двинулась к креслу, залитому лунным светом. Лицо её сына скрывала тень. Белое ночное платье мягко колыхалось от каждого её шага.

— Сынок, тебе плохо? Почему ты молчишь? — голос её дрогнул, тревога нарастала.

Она сделала ещё шаг. И вдруг замерла. В её глазах вспыхнул ужас. Губы едва шевельнулись:

— Кто... ты?..

— Здравствуй, бабушка, — тихо произнёс Том и медленно поднялся из кресла.

Его фигура возвысилась в полумраке, нависла зловещей тенью, и вместе с этим — ощущение угрозы и полной беспомощности.

— Н-не может быть... — прошептала Мэри, попятившись к кровати.

— Что? — губы Тома тронула насмешливая улыбка. — Твой любимый сынок не рассказал тебе, что у него тоже есть сын?

Том надвигался чёрной субстанцией, тенью, что обретала плоть и форму. Он был всего лишь человеком, но в этот миг казалось, что нечто чуждое и всепоглощающее было готово сомкнуться над бедной женщиной.

— Томас! — закричала Мэри в отчаянии.

Её супруг, до этого крепко спавший, вздрогнул и приподнялся. Уже через мгновение он сидел на кровати, морщась от непонимания.

— Что происходит? Том, что случилось? — спросил он, удивительно бодро для человека, только что вырванного из сна.

— Это не Том! — выкрикнула Мэри, её голос сорвался на визг.

Томас вскочил, собираясь броситься на незваного гостя, но тот легко увернулся, словно предугадав движение.

— Может, сначала поприветствуешь меня, дедушка? — прошипел Том.

Томас застыл, с ужасом всматриваясь в лицо молодого человека.

— Эта мерзкая нищенка... — зло пробормотал он, не отрывая взгляда от юноши, чьи черты лица до боли напоминали его собственного сына.

Осознание накрыло его ледяной волной: перед ним не самозванец, а настоящий внук. Но значит ли это, что теперь эта грязь, эта тень прошлого, ворвётся в их дом? Шум поднимать нельзя — иначе вся семья окажется в позорном положении из-за незаконнорождённого отпрыска.

— Петрификус Тоталус!

Тёмная палочка в руке Тома метнула невидимое заклинание. Мэри и Томас Реддл замерли, словно мраморные изваяния, и тут же повалились на пол с глухим стуком.

В коридоре раздался топот торопливых, приближающихся шагов.

— Матушка? Отец? Что происходит? — раздался звонкий голос, который эхом отозвался внутри Тома.

В дверях показался тот, кого он жаждал увидеть все эти годы. Наконец он его рассмотрел...

В тот же миг внутри него что-то оборвалось.

Высокий, статный мужчина с правильными чертами лица — лицо, которое отражалось в зеркале всякий раз, когда Том смотрел на себя. Каждая линия, каждый изгиб — нос, подбородок, тёмные волосы — всё до боли знакомое и ненавистное одновременно.

Его собственное отражение, но лишённое силы, пустое, ничтожное.

В груди поднялась волна тошнотворного отвращения: так вот от кого он получил эту оболочку, так вот чьё ничтожное наследие носит на себе каждый день.

Губы Тома скривились в холодной усмешке.

"Моё лицо — ... лицо этого маггла."

Заметив родителей, распростёртых на полу, Том Реддл-старший яростно бросился к незваному гостю.

— Что ты сделал?! Кто ты такой?!

— С ними всё в порядке. Пока, — холодно ответил Том. — Инкарцеро!

Реддл-старший рухнул на пол, опутанный невидимыми верёвками, что туго сдавили руки и ноги.

— Что ты сделал с моими родителями, ублюдок?!

— Ах, какой... моветон, — с ядовитой насмешкой протянул Том. — А я-то думал, что тебе привили хорошие манеры... Отец.

Холодный, отталкивающий смех залил комнату — он звучал как плевок в лицо Тома.

— Ах, вот оно что... Сын нищенки явился в мой дом! — Реддл-старший, лежа на полу, не в силах пошевелиться, всё же умудрялся смотреть на юношу с холодным высокомерием. — Чего ты хочешь добиться этим? Вломившись сюда среди ночи? Вытянуть из меня деньги, как когда-то твоя оборванка-мать?

Он презрительно скривился:

— Открою тебе тайну. Я никогда не любил эту дурнушку. Она меня обманула. Это не было моим решением. И ты не моё решение. Ты — ошибка. Всегда был. Поэтому мне плевать на тебя. Всегда было плевать.

Палочка в длинных белых пальцах юного Тома дрогнула — едва заметно, но в этом движении чувствовалось бешеное напряжение. Его лицо оставалось холодным, непоколебимым, словно высеченным из мрамора, но внутри всё разрывалось. В нём бушевала ненависть — тёмная, обжигающая, обволакивающая. А вместе с ней поднималось то, что он ненавидел сильнее всего: беспомощность. Обида, такая едкая и унизительная, что хотелось кричать, рвать, уничтожать.

— Ты бросил Меропу, когда она была беременна мной. Ты не дал ей ничего. Ты просто сбежал к своим родителям-магглам, — прошипел Том, и в его голосе звучала ядовитая насмешка. — Жалкий трус.

— Да мне плевать! — взорвался Реддл-старший. — Называй меня как хочешь. Я никогда, слышишь? Никогда не любил твою мать! Эта оборванка... обманула меня. Ведьма!

Каждое слово резало слух. Том больше не мог выносить этих оскорблений — не потому, что любил Меропу, а потому что имя матери было связано с древней кровью Салазара, с тем, что делало его великим. И слышать, как какой-то поганый маггл смеет унижать это наследие, было невыносимо.

Он медленно поднял палочку. В движении не было спешки — только уверенность и ледяная решимость. Он поступит так, как поступил бы настоящий волшебник, а не маггл. Так он докажет своё превосходство. Так он расставит всё по местам.

— Круцио, — злобно выплюнул он.

Реддл-старший забился в конвульсиях. Боль. Адская, невыносимая боль — словно кто-то ломал его кости изнутри, разрывал жилы, выворачивал мышцы. Жуткий, надрывный крик пронзил комнату, но для Тома он звучал как сладкая музыка. Его губы тронула едва заметная ухмылка. Одним движением ладони он поднял к потолку огненный шар — пульсирующий, живой.

В глазах Томаса Реддла застыл чистый ужас. Он, как и его жена, всё так же лежал на полу неподвижно, лишь смотрел — бессильный, униженный. Если бы только мог... если бы в его теле ещё оставалась хоть капля силы, он бросился бы и собственными руками придушил этого выродка, который осмелился называть себя его внуком.

По щеке Мэри стекали слезы.

— Что, Мэри? — усмехнулся Том, склоняясь к ней. — Ты так любишь своего сына, что рыдаешь при виде его мук? Жаль, он лишён этого качества. Как мы только что узнали, ему всегда было плевать на собственного ребёнка. Я ни за что не поверю, что ты не знала обо мне... Так скажи, насколько истинно твоё чувство любви?

Том медленно наклонился ещё ближе к их неподвижным телам.

— Фините инкантатем.

Спокойствие в его голосе было диким, противоестественным, чуждым самому понятию человечности. С каким хладнокровием он размахивал палочкой, произносил слова и причинял боль... Могло показаться, что он просто играет, но в этом не было игры. Он действительно наслаждался каждым мгновением.

Неожиданно, после заклинания, к Мэри и Томасу вернулась способность двигаться, хотя тело оставалось ватным и непослушным. Они ждали худшего, но испытали лишь слабое облегчение. Встать на ноги оказалось невозможным — конечности онемели.

— Умоляю... — прохрипела Мэри, и, не чувствуя стыда, поползла к внуку. Колени больно скребли пол, но она не замечала физиечской муки. Дрожа, она вцепилась в его брюки и, заливаясь слезами, прошептала: — Оставь моего сына... не трогай его...

Том резко остановился, посмотрел на неё сверху вниз и с театральной лёгкостью, почти весело, бросил:

— Как скажешь!

Реддл-старший прекратил корчиться от боли. Он обессиленно перевернулся на бок и тихо простонал:

— Не трогай моих родителей... Просто убирайсяю... Ты такой же, как она... мерзкий выродок...

Комната застыла в безмолвии. Том молчал, но ненависть, копившаяся годами, разрывала цепкими когтями грудную клетку, желая вырваться, наконец-то, наружу.

— Как же сильно ты любишь своих родителей, — тихо произнёс он, и на бледном лице мелькнула нездоровая улыбка. — Только вот проблема... Отец. Я не знаю, что это такое. Никто не научил меня. Поэтому... мне плевать.

— Ты мстишь за то, что твоя дурная мать... ведьма... обманом женила меня на себе?.. Но я прозрел! Я понял, что она ненормальная... И ты такой же!

— О, да... я такой же, — прошептал Том, наклоняясь над ним. — Только разница в том, что я — великий. А ты, поганый маггл, никогда не был достоин её. Понимаешь? Никогда. Ты — грязь. Смрад. Запятнавший мою кровь.

Он резко развернулся к Мэри и Томасу. Момент величия, власти и превосходства над тем, кто унизил ещё до рождения. Сладкая справедливость.

— Авада Кедавра!

Яркая изумрудная вспышка озарила комнату, словно обманчиво нежные глаза смерти заглянули в этот момент, приоткрыв завесу между мирами.

— Авада Кедавра!

Вторая молния. Истошный крик. А затем тишина обрушилась с такой тяжестью, что казалось, даже стены содрогнулись.

Том смаковал момент. Медленно повернулся к отцу, чьё лицо окаменело в ужасе. В воздухе ещё витал запах гари и металла, а тонкая дрожь пробегала по мебели, словно сама комната пыталась избавиться от следа заклятий.

Их взгляды встретились. Юный волшебник хищно оскалился.

— До никогда, отец.

В левом окне второго этажа вспыхнуло зелёное зарево, на миг осветившее мёртвую тишину особняка. Некоторое время спустя парадная дверь с протяжным скрипом распахнулась, и на порог вышел шестнадцатилетний Том Реддл.

Он не спешил. Сделав вдох полной грудью, он задержал дыхание, словно впитывал в себя ночной воздух — воздух свободы и окончательного разрыва. Медленно выдохнув, он чуть прищурился. В отблесках холодной луны его глаза на мгновение вспыхнули багрянцем. Может, это была всего лишь игра света.

Хлопок расколол тишину ночи, и место, где секунду назад стоял Том Реддл, опустело.

☾

Обветшалый дом семьи Гонт выглядел ещё более мрачно в ночи. Том Реддл торопливо поднялся по ступеням, уверенно распахнул дверь и скрылся в глубине особняка. Дядя Морфин всё так же недвижимо сидел в кресле в маленькой, грязной гостиной.

— Легилименс! — выкрикнул Том на ходу, влезая в голову дяди.

Искушение слишком сильно. Назад в прошлое по тропе воспоминаний.

Перед Томом возникли образы зашуганной темноволосой девушки самой неприметной внешности. Это была Меропа. Морфин издевался над ней, язвительно высмеивая её чувства. Заметив, как она засматривалась на проезжающего мимо Тома Реддла, он наслал на того проклятие.

В следующее мгновение картина сменилась: мужчина, по всей видимости, Марволо, шпынял её и насмехался над тем, как она неуверенно держала черпак над котелком, в котором бурлило тёмное варево. Меропа, вздрогнув, опрокинула зелье и получила затрещину от отца.

Вот Морфин получил сову из Министерства Магии за использование заклятия против магла. Высокомерно прошествовав до старого камина, он демонстративно сжёг письмо.

Затем на пороге хибары появился представитель волшебной организации, Боб Огден. Марволо и Морфин, прекрасно владея магией, устроили ему гнусный "приём", не желая сдаваться просто так. В дело были вынуждены вмешаться мракоборцы. Оба Гонта, и отец и сын, получили различные сроки заключения в Азкабане.

Вывернув всё наизнанку, Том на мгновение замер. Какой позор! В Меропе не было ничего такого, кроме фамилии... И если с тем, что она оказалась неумехой в магии, он как-то бы смог смириться, то факт того, что она оказалась позорно слабой и фактически бросила его, злил.

Том тяжело вздохнул, а затем принялся стирать себя из памяти дяди. После он создал ложное об убийстве семьи Реддл, чтобы отвести подозрения от себя, и вернул палочку во внутренний карман пиджака Морфина.

— Усни!

Парализующие чары тут же отступили, и Морфин погрузился в глубокий сон.

— Это милосердие, — тихо прошептал Том, покидая дом, кинув последний взгляд на единственного кровного родственника.

☾

На следующий день, летом 1943 года, на пороге дома Гонт, появились представители правопорядка магического мира. Палочка Морфина была прямым доказательством использования непростительных по отношению к маглу, за нападение на которого тот уже был однажды осуждён.

Морфин Гонт был приговорён к пожизненному заключению в Азкабане за убийство Тома Реддла и его родителей. До конца своих дней он был твёрдо уверен в собственной вине.

Примечания:

В оригинале Том наложил Аваду на своих родственников перед ужином, а не ночью.

Фимейл Валеска усиленно взялась за действительно хорошую редактуру, но всё это происходит не шибко быстро) На данный момент эта глава - последняя с редактурой. Дальше будет корявенько, шероховато.