Музей невинности

75 Кондитерская «Жемчужина»

   В апрельский дождливый день я, поболтав дома с матерью, около полудня пришел в «Сат-Сат». Там меня застал звонок тети Несибе. Ока сказала, чтобы я пока перестал у них бывать, потому что в квартале поползли неприятные сплетни; обо всем по телефону не расскажешь, но у нее для меня есть хорошая новость. Моя секретарша Зейнеб-ханым слушала наш разговор из соседней комнаты. Мне не хотелось показывать, что слова тети взбудоражили мое любопытство, и я не спросил, что случилось.
   Через день, тоже утром, тетя Несибе пришла в «Сат-Сат». Хотя за восемь лет я провел с ней много времени, настолько было непривычно видеть ее у себя в кабинете, что я сначала даже не узнал ее, приняв за покупательницу продукции компании с окраин или из глухой провинции, прибывшую в Стамбул, чтобы поменять бракованный товар или получить в подарок фирменный календарь или пепельницу, но по ошибке попавшую в офис руководства.
   Зато Зейнеб-ханым сразу поняла, что за посетительница пришла ко мне. Она спросила, налить ли нам растворимого кофе, но тетя Несибе попросила: «Если можешь, свари мне по-турецки, дочка».
   Я закрыл дверь, разделявшую наши комнаты. Тетя Несибе, сев в кресло перед моим столом, пристально посмотрела мне в глаза.
   — Все разрешилось, — произнесла она с таким видом, будто не сообщала радостную новость, а говорила о какой-то повседневной проблеме. — Фюсун с Фериду-ном разводятся. Если ты оставишь «Лимон-фильм» ему, то дело разрешится по-мирному. Фюсун этого тоже хочет. Но сначала вы должны поговорить.
   — Я с Феридуном?
   — Нет, ты с Фюсун.
   Понаблюдав, как мое лицо светлеет от радости, она закурила, села, закинув ногу на ногу, и с удовольствием обо всем мне рассказала. Два дня назад, вечером, Фери-дун явился домой, он был немного пьян, с Папатьей они расстались, он просился обратно к Фюсун, но та его, конечно, видеть не захотела. Разгорелась ссора, к сожалению дошедшая до криков, которые слышали все соседи. Было очень стыдно. Тетя Несибе именно поэтому и просила меня не приходить... Потом Феридун позвонил, они с тетей встретились в Бейоглу. Супруги решили развестись.
   — Я сменила замок на нижней двери, — сказала тетя. —Теперь наш дом — больше не дом для Феридуна.
   Воцарилось молчание. Мне казалось, пропал не только шум автобусов, проезжающих мимо «Сат-Сата», целый мир погрузился в тишину. Увидев, что я застыл, как зачарованный, с сигаретой в руке, тетя Несибе заново повторила всю историю, теперь уже с подробностями.
   — Я, правда, этого парня никогда не осуждала,—она произнесла это с таким видом, будто и не сомневалась, что рано или поздно дело окончится именно так. — Он, конечно, добрый, но слабовольный... Какая мать пожелает своей дочери этакого мужа... — Она немного помолчала. Я ждал, что следующая фраза будет: «У нас, правда, не было выбора», но она сказала совершенно другое:—Мне ведь это все хорошо знакомо. В этой стране очень сложно быть красивой женщиной, сложнее даже, чем быть красивой девушкой... Ты, Кемаль, сам знаешь, что мужчины обычно делают гадости женщинам, которых не смогли заполучить, а Феридун от всех гадостей Фюсун защитил.
   Я задумался, был ли я сам одной из этих гадостей. Она прервала мою мысль:
   — Конечно, все это не должно было столько тянуться.
   Я молчал — спокойно, но в то же время удивленно, будто впервые стало заметно, какую странную форму приобрела моя жизнь.
   — Конечно, пусть «Лимон-фильм» останется Фери-дуну! Он принадлежит ему по праву! — решил я. — Феридун на меня сердится?
   — Нет, — тетя Несибе нахмурилась. — А вот Фюсун... Ей надо с тобой серьезно поговорить. Она, конечно, долгие годы держала все в себе...
   Мы условились, что я встречусь с Фюсун через три дня в кондитерской «Жемчужина», в Бейоглу, после обеда. Потом тетя Несибе, решив не засиживаться, ушла, будто ей было неспокойно в чужой обстановке, но и не скрывая радости.
   9 апреля 1984 года, в понедельник, я вышел в Бейоглу, чтобы прибыть на место к двум часам. Волновался, точно школьник, торопящийся на свидание с девочкой, о которой мечтал много месяцев. Ночью от нетерпения я не мог сомкнуть глаз, в «Сат-Сате» с трудом дождался обеденного перерыва и попросил Четина отвезти меня на Таксим пораньше. Площадь Таксим заливало своим светом солнце, но на проспекте Истикляль, постоянно пребывающем в тени, было прохладно. Витрины, кинотеатры, влажный и пыльный запах из пассажей, куда мы ходили в детстве с мамой, вселили в меня уверенность. От предвкушения счастливого будущего кружилась голова, и я был таким же веселым, как все прохожие, каждый из которых пришел в Бейоглу либо вкусно поесть, либо посмотреть кино, либо за покупками.
   Я заглянул в пару магазинов вроде «Вакко» и «Бейме-на», чтобы купить Фюсун подарок, но не придумал, что именно выбрать. Пытаясь успокоиться, зашагал было в сторону площади Тюнель, как вдруг заметил Фюсун перед «Египетским домом». Часы показывали половину второго. Она была одета в красивое белое весеннее платье с рисунком в крупный горох; в ушах—отцовские сережки, а на глазах—интригующие черные очки. Она не заметила меня, так как смотрела на какую-то витрину.
   — Какая случайная встреча, не так ли? — подошел я к ней.
   — Ах, здравствуй, Кемаль! Как дела?
   — Отлично, я сбежал пораньше с работы, — ответил я, будто мы и не должны встречаться через полчаса. — Пройдемся?
   — Мне надо сначала купить матери деревянные пуговицы, — сказала Фюсун. — Ее попросили срочно сшить одно платье, после встречи с тобой пойду помогать ей. Давай посмотрим в «Зеркальном пассаже»?
   Мы зашли не только в «Зеркальный», но и во множество других магазинов. Как приятно было на нее смотреть, пока она разговаривала с продавцами и рассматривала разноцветные образцы. Она остановилась на комплекте старых деревянных пуговиц, показала мне: «Как тебе, что скажешь?»
   — Красивые.
   — Хорошо.
   Фюсун заплатила за пуговицы, пакет с которыми я найду в ее шкафу девять месяцев спустя даже нераспечатанным.
   — Теперь немного пройдемся, — предложил я ей. —Так здорово идти вдвоем по Бейоглу.
   — В самом деле? -Да.
   Какое-то время мы шли молча. Я посматривал на витрины, как и она, но не на их содержимое, а на отражение в них Фюсун. В толпе на нее обращали внимание не только мужчины, но и женщины, и Фюсун это нравилось.
   — Давай сядем где-нибудь и съедим по пирожному, — сказал я.
   Фюсун, не ответив, вскрикнула и кинулась кому-то на шею. Это оказалась Джейда, а с ней два ее сына, один лет восьми-девяти, второй младше. Пока Фюсун и Джейда разговаривали, два полных жизни и крепких на вид мальчугана в коротких штанишках и белых носочках, с большими, как у их матери, глазами, внимательно рассматривали меня.
   — Как здорово видеть вас вместе! — воскликнула Джейда, обращаясь и ко мне.
   — Мы только что встретились, — Фюсун явно не хотела уточнять почему.
   — А вы друг другу подходите, — Джейда не унималась.
   Они что-то тихо обсудили между собой.
   — Мама, скучно уже, пойдем, — заныл старший мальчик.
   Я вспомнил, что восемь лет назад, когда она была им беременна, мы сидели в парке Ташлык, смотрели на Долмабахче и говорили о моих любовных страданиях. Но это воспоминание меня не тронуло и не расстроило.
   Распрощавшись с Джейдой, мы пошагали дальше и дошли до кинотеатра «Сарай». Там шел фильм с Папа-тьей «Мелодия страданий». За последний год Папатья снялась не в одном десятке фильмов и, если верить газетам, установила мировой рекорд. В журналах врали, что ей предлагают главные роли в Голливуде, а Папатья эту ложь приукрашивала, позируя с учебником начального английского «Longman», и говорила, что сделает все от нее зависящее, чтобы как можно лучше представить Турцию. Фюсун рассматривала фотографии в фойе и в это время заметила, что я внимательно слежу за ее выражением лица.
   — Пойдем отсюда, дорогая, — настаивал я.
   — Не беспокойся, я Папатье не завидую, — сказала она спокойно.
   Мы молча отправились дальше, глядя в витрины.
   — Тебе очень идут темные очки. — Мне не хотелось погружаться в размышления о том, какой разговор нас ждет впереди.
   Мы оказались перед кондитерской «Жемчужина» ровно в то время, на какое договорились с ее матерью. В глубине зала был пустой столик, такой, как я себе представлял эти три дня. Мы сели за него и заказали профитролей, которыми славилась та кондитерская.
   — Я ношу очки не потому, что они мне идут, — сказала Фюсун. — Просто часто вспоминаю отца и плачу. Не хочу, чтобы кто-нибудь видел мои слезы. Но ты понял, что я не завидую Папатье?
   — Понял.
   — Но она молодец, — продолжала Фюсун. — Поставила себе цель, настояла на своем, как герои американских фильмов, добилась успеха. Я расстраиваюсь не потому, что не смогла стать актрисой, а потому, что не настояла на том, чего хотела. За это я себя виню.
   — Я настаиваю уже почти девять лет, но одной настойчивостью всего не добьешься.
   — Может быть, — невозмутимо отвела она мой упрек. — Значит, ты поговорил с мамой. А теперь давай мы поговорим.
   Она решительным движением достала сигарету. Когда я помогал ей прикурить, то посмотрел в глаза и еще раз тихонько, чтобы никто в маленькой кондитерской не слышал, сказал, что крепко люблю ее, что теперь все плохое изгнано прочь, а у нас, несмотря на потерянное время, впереди большое счастье.
   — Я тоже так думаю, — произнесла Фюсун осторожно.
   Ее напряженное лицо и неестественные движения выдавали внутреннюю борьбу, но, употребив всю силу воли, она взяла себя в руки. За эту волю, чтобы соблюсти максимум приличий, я любил ее еще больше, боясь бушевавших в ней бурь.
   — После того как официально разведусь с Фериду-ном, я хочу познакомиться с твоей семьей, со всеми твоими друзьями, подружиться со всеми, бывать с тобой везде, — решительно начала она, с видом отличника, который уверенно рассказьшает, кем собирается стать в будущем.—Я не тороплюсь. Все будет постепенно. Конечно, после моего развода твоя мать должна прийти к нам и попросить моей руки. Они с моей матерью прекрасно договорятся. Но сначала пусть твоя позвонит моей и извинится за то, что не была на похоронах.
   — Она очень плохо себя чувствовала.
   — Конечно, я знаю.
   Принесли профитроли. Я с любовью — не с вожделением, а именно с любовью — смотрел, как она их ест, на ее прекрасный, полный шоколада и крема рот.
   — Еще я хочу, чтобы ты узнал об одной вещи и поверил в нее. Между мной и Феридуном никогда не было супружеских отношений. Ты обязан в это верить! В этом смысле я девственница. И отныне буду близка только с тобой. Нам не нужно никому рассказывать о тех двух месяцах, когда мы встречались девять лет назад. — (На самом деле мы встречались без двух дней полтора месяца.) —Мы с тобой будто недавно знакомы. Как в кино. Я была замужем, однако до сих пор девственница.
   Два последних предложения она произнесла с легкой улыбкой, но, поскольку видел, насколько серьезно она говорила, то, насупившись, ответил: «Понятно».
   — Так будет лучше, — Фюсун не меняла свой серьезный тон. — Еще у меня есть одно желание. Вообще-то это была твоя мысль. Я хочу, чтобы мы все вместе поехали в Европу на машине. Моя мать поедет в Париж с нами. Мы будем ходить по музеям, смотреть картины. И купим там до свадьбы всю утварь для нашего дома.
   Я слегка улыбнулся тому, как она произнесла «для нашего дома». Фюсун говорила с легкой улыбкой, что совершенно противоречило приказному тону ее слов. Она чем-то была похожа на добродушного офицера, который после долгой войны, закончившейся победой, перечисляет свои требования. Потом, нахмурившись, уточнила:
   — Еще у нас будет большая свадьба, как у всех. В «Хилтоне»! Все должно быть как полагается. Правильно и прилично.
   Вряд ли «Хилтон» запал ей в душу из-за моей помолвки, видимо, ей просто хотелось красивое свадебное торжество.
   — Да, — согласился я.
   Маленькая кондитерская, важный адрес моих детских прогулок с мамой по Бейоглу, за тридцать лет совершенно не изменилась. Теперь там лишь было больше народу, и говорить от этого было трудно.
   Когда в маленьком зальчике на мгновение стих шум. я прошептал Фюсун, как я ее люблю и сделаю все. чего бы она ни захотела, и нет у меня в этом мире никаких других желаний, кроме как провести оставшуюся часть жизни с ней.
   — В самом деле? — спросила она с наивным видом. Она держалась так решительно, так уверенно в себе,
   что, казалось, сама готова рассмеяться. Уверенным движением она закурила очередную сигарету и перечислила свои требования. Я не должен ничего скрывать от нее, должен доверять ей все секреты и честно отвечать на все вопросы о моем прошлом.
   У меня запечатлелась в памяти картина того дня: решительное и суровое лицо Фюсун, как у Ататюрка на портрете в рамке, висевшем в кондитерской, и старый аппарат для мороженого. Мы решили устроить помолвку до поездки в Париж, в кругу семьи. Пару раз вспомнили Феридуна, но говорили о нем с уважением.
   Мы условились, что до свадьбы у нас не будет физических отношений.
   — Не заставляй меня, ладно? Все равно ничего не добьешься, — подчеркнула Фюсун.
   — Знаю, — ответил я. — Признаться, я сам хотел жениться с соблюдением всех традиций.
   — Так и будет! — в ее голосе звучала непреклонная уверенность.
   Еще она сказала, что теперь они с матерью живут без мужчин и соседи неверно поймут, если я стану бывать у них каждый вечер. «Сплетни, конечно, только предлог, — призналась она потом. — Отца нет, и милой беседы, как раньше, не получается. А я до сих пор очень переживаю».
   На миг мне показалось, что она вот-вот расплачется, однако Фюсун сдержалась. От наплыва посетителей дверь кондитерской не закрывалась. Ввалилась группа школьников в синих пиджаках и криво повязанных тоненьких галстуках. Они хохотали, толкались. Нам не хотелось больше сидеть там. Идя с Фюсун по проспекту, я наслаждался тем, что меня видят рядом с ней, и проводил ее до Чукурджумы.

76 Кинотеатры Бейоглу

   Нам удалось начать воплощать то, о чем мы говорили с Фюсун в кондитерской «Жемчужина». Один мой армейский приятель из Фатиха, далекий от круга друзей из Нишанташи, сразу согласился стать адвокатом Фюсун. Дело, в общем-то, и так оказалось простым, поскольку супруги обо всем договорились. Фюсун со смехом сказала, что Феридун даже хотел посоветоваться со мной по поводу адвоката. Теперь я не мог бывать по вечерам в Чукурджуме, но раз в два дня, после обеда, мы встречались с Фюсун в Бейоглу и ходили в кино.
   Я любил кинотеатры Бейоглу еще с детства за их прохладу весной, когда на улицах делалось душно. Встречались мы около лицея «Галатасарай», сначала, глядя на афиши, выбирали фильм, потом покупали билеты и входили в темный, прохладный и пустой зал кинотеатра, садились куда-нибудь подальше, при этом держались за руки, и беспечно смотрели фильм, как люди, у которых бесконечно много времени.
   В начале лета по одному билету начали показывать два или даже три фильма. Однажды я, расправив брюки, сел, повернулся, чтобы положить газету на соседнее пустое кресло, и не успел взять за руку Фюсун. Тогда ее прекрасная рука, как смелый воробей, оказалась у меня на коленях, словно спрашивая: «1де ты?», и в тот же момент моя рука страстно схватила ее, еще быстрее, чем я успел об этом подумать.
   Там, где летом шло по два фильма (в кинотеатрах «Эмек», «Фиташ», «Атлас») или даже три («Рюйя», «Алька-зар», «Ляле»), между сеансами загорался свет, и было видно, кто сидит вокруг нас. В перерывах мы разглядывали ссутулившихся, скривившихся одиноких мужчин в помятой одежде со скомканными газетами в руках, которые откидывались на спинку больших кресел бледно освещенного кинозала, пахнувшего плесенью; задремавших стариков, мечтательных зрительниц, которым было трудно вернуться в обычный мир из мира грез; обсуждали последние новости и шептались. (В перерывах за руки мы не держались.) Именно в ложе кинотеатра «Сарай» в один из таких перерывов Фюсун шепотом сообщила мне. что официально свершилось то, о чем я мечтал столько лет: она официально развелась с Феридуном.
   — Адвокат забрал судебное решение, — радовалась она. — Теперь я официально свободна.
   В тот момент мне навсегда, до конца жизни, врезались в память покрытый позолотой потолок кинотеатра «Сарай», его стены с осыпавшейся местами краской, утративший былое великолепие зал, занавес на сцене, сонные зрители в креслах. В таких кинотеатрах, как «Атлас» и «Сарай», в зале сохранились ложи, и еще десять лет назад туда ходили парочки, которым негде было встречаться, как и в Парк Йыддыз. Правда, Фюсун не позволяла никаких с собой вольностей, а лишь не возражала, когда я клал ей руку на коленку.
Наша последняя встреча с Феридуном прошла хорошо, но почему-то от нее у меня остались плохие воспоминания. Меня потрясли откровения Фюсун в кондитерской «Жемчужина». Втайне от себя я все эти восемь лет краешком сознания верил в то, что они не были близки эти годы, но это свойственно многим мужчинам, влюбленным в замужнюю женщину. Без такой веры, которая является скрытым средоточием моей истории, любовь вряд ли бы смогла жить так долго.
   Если бы я все это время сознавал, что Фюсун с Феридуном — настоящие, физически счастливые муж и жена (об этом я пару раз попытался с болью подумать), моя любовь неизбежно умерла бы. Но стоило Фюсун признать-сяь мне в том, во что я, обманывая себя, верил многие годы, сомнение, словно червь, не давало покоя, и я почувствовал себя обманутым. Правда, Феридун бросил Фюсун на пятом году их супружества. Едва мне приходила в голову мысль об их отношениях, я начинал испытывать к нему нестерпимую ревность, ярость, мне хотелось унизить его. Такого со мной не бывало в течение восьми лет, что и помогло нам просуществовать рядом без каких-либо осложнений. И вот теперь выяснялось, что причина терпимости Феридуна, особенно в первые годы, заключалась в том, что они с женой были счастливы. Ну а он, как любой счастливый мужчина, встречался с друзьями, проводил с ними вечера, занимался делом или, наоборот, бездельничал... Нельзя было теперь скрыть от себя самого, что их счастливую жизнь с Фюсун испортил именно я. Однако чувства вины у меня не возникло, когда я встретился с Феридуном.
   Ревность, беззвучно дремавшая, будто таинственное морское чудовище в самой глубокой части океана, во время этой нашей с Феридуном краткой беседы начала подымать голову; и тут мне стало ясно, что с ним тоже стоит расстаться навсегда, как с некоторыми моими друзьями. Странно, что я начал ненавидеть Феридуна. многие годы испытывая к нему братские, дружеские чувства, видя в нем товарища по несчастью, именно сейчас, когда дело разрешалось. Но нет смысла копаться во всех «почему»; Феридун, остававшийся для меня загадкой, теперь стал мне более понятен.
   А в глазах прочитывалась легкая зависть ко мне и нашему общему с Фюсун счастью. Во время того последнего ужина в гостинице «Диван», мы оба, выпив много ракы, расслабились; обсудив детали передачи «Лимон-фильма», мы заговорили о чем-то нейтральном и веселом, что нас успокоило. Феридун наконец собирался приступать к съемкам своего фильма «Синий дождь».
   Как-то вечером, когда вдалеке за Стамбулом гремел гром и сверкали молнии, мы с Четином отвезли в Чу-курджуму мою мать. Как всегда, когда она нервничала, мать всю дорогу болтала без умолку. «Ах, как красиво выложили здесь мостовую! — говорила она, когда мы ехали к дому Фюсун.—Мне всегда так хотелось увидеть этот район! Ах, какой красивый спуск! Ах, как здесь все красиво!» Когда мы входили в дом, прохладный резкий ветер, предвестник дождя, поднял в воздух пыль с уличных камней.
   За несколько дней до поездки мать позвонила тете Несибе выразить соболезнования, потом они еще несколько раз созванивались. И все-таки наше сватовство превратилось в поминальный визит. Правда, во всем этом чувствовалось нечто более глубокое, нежели поминки. После первых теплых слов вежливости тетя Несибе с матерью обнялись и заплакали. Фюсун при этом убежала наверх.
   Где-то поблизости ударила молния, и две обнявшиеся немолодые женщины разомкнули объятия. «Ничего! Что ни делается, все к лучшему!» — смирилась моя мать. Вскоре полил проливной дождь, продолжал греметь гром, а двадцатисемилетняя Фюсун, разведенная жена, словно восемнадцатилетняя девица на выданье, к которой пришли сваты, изящно разносила нам на подносе кофе.
   — Несибе, посмотри: Фюсун стала совсем как ты! — воскликнула мать. — Ну просто вылитая... Как улыбается умно и какая красавица!
   — Нет, Фюсун гораздо умнее меня, — скромно заметила тетя Несибе.
   — Покойный Мюмтаз тоже всегда говорил, что Ке-маль с Османом умнее него, но не знаю, сам верил ли своим словам? Можно подумать, новые поколения умнее нас! — ответила мать, посмотрев в мою сторону.
   — Девочки точно умнее мальчиков, — заметила тетя. — Знаешь, Веджихе, — почему-то на этот раз она сказала не «сестра», как обычно, — о чем я больше всего жалею в жизни? Когда-то давно я мечтала открыть свой магазин, где бы продавала то, что шью, под своим именем. Но так и не решилась, побоялась. А теперь те, кто и ножниц-то в руках держать не умеет, наметку сделать не может, стали хозяевами известных модных домов.
   Мы подошли к окну. Дождь лил как из ведра, и потоки воды стекали вниз по улице.
   — Покойный Тарык-бей очень любил Кемаля, — сказала тетя Несибе, возвращаясь за стол. — Каждый вечер говорил: «Давайте еще подождем, может, Ке-маль-бей приедет».
   Я почувствовал, что матери эти слова не понравились.
   — Кемаль знает, чего хочет, — сухо заметила она.
   — Фюсун тоже все решила, — поддержала ее тетя Несибе.
   — Они оба все решили, — слова матери прозвучали как одобрение.
   Дальнейшего «сватовства» не последовало.
   Я, тетя Несибе и Фюсун выпили по стаканчику ра-кы; мать пила редко, но сейчас тоже попросила себе налить и после двух глотков сразу развеселилась — как говорил отец, не столько от ракы, сколько от запаха. Она вспомнила, что когда-то они с Несибе ночами напролет до утра шили матери вечерние платья. Эти воспоминания пришлись им обеим по душе, и они принялись вспоминать свадьбы и все сшитые к ним вечерние платья тех лет
   — То плиссированное платье, которое я тебе сшила, Веджихе, стало таким популярным, что многие другие дамы из Нишанташи просили меня и им сделать точно такое же, даже находили в Париже ткань, привозили мне, но я отказывалась, — вспоминала тетушка.
   Фюсун встала из-за стола и подошла к клетке Лимона, я поднялся за ней.
   — Ради Аллаха, не занимайтесь птицей во время еды! — сказала нам мать. — Не беспокойтесь, у вас теперь будет очень много времени видеть друг друга... А теперь стойте! Пока руки не вымоете, за стол не пущу.
   Я пошел мыть руки наверх. Фюсун могла бы помыть руки внизу, на кухне, но она тоже пошла за мной. Наверху лестницы я взял Фюсун за руку, привлек к себе, заглянул ей в глаза и страстно поцеловал в губы. ТЪ был глубокий, зрелый, потрясающий поцелуй, длившийся десять-двенадцать секунд. Фюсун первой сбежала вниз.
   Поужинали мы в тот вечер без особого веселья, следя за каждым сказанным словом, и, когда дождь кончился, встали прощаться, чтобы не засиживаться. На обратном пути в машине я сказал матери: «Ты забыла посвататься».
   — Сколько ты за эти годы раз бывал у них?— взамен спросила мать. Увидев, что я смущенно молчу, она продолжала: — Сколько бы ни ходил—ладно... Но это меня задело. Может быть, я обиделась потому, что ты многие годы очень мало ужинал со мной, твоей матерью, — тут она погладила меня по руке,—но не беспокойся, сынок. Я уже не обижаюсь. Правда, сделать вид, будто мы школьницу сватаем, тоже не смогла. Она была замужем, развелась, совершенно взрослая женщина. Все прекрасно понимает. Умная, прекрасно знает, что делает. Вы уже обо всем договорились, все сами решили. Зачем теперь всякие церемонии, торжественные слова? Мне-то кажется, и помолвки никакой не надо... Поженитесь себе сразу, не затягивая, чтобы не было повода для сплетен... И в Европу не езжайте. Теперь в магазинах Ни-шанташи все есть, зачем вам в Париж до свадьбы ехать?
   Увидев, что я продолжаю молчать, она сменила тему.
   Дома, прежде чем уйти к себе спать, мать сказала мне: «Ты прав. Она красивая, умная женщина. Она станет тебе хорошей женой. Но будь осторожен. Видно, что она много страдала. Я, конечно, не знаю... Но лишь бы гнев, ненависть, которую она держит в себе, или что там еще, не отравила вам жизнь».
   — Не отравит.
   Как раз наоборот: наше в те дни сближение с Фюсун становилось все глубже, и наши чувства привязывали нас к жизни, к Стамбулу, к улицам, к людям, ко всему. Когда мы сидели в кино, держась за руки, я иногда чувствовал, что рука Фюсун слегка дрожит. Теперь она иногда касалась меня плечом или клала голову мне на плечо. Чтобы ей было удобнее, я садился в кресло поглубже, брал в ладони ее руку, а иногда легонько гладил ее по ноге. Фюсун теперь не противилась, когда я предлагал сесть в ложе, которое ей не очень понравилось в первые дни. Держа ее за руку, я следил за разными реакциями Фюсун на кино, словно врач, который меряет пульс, ощущая на кончиках пальцев самые скрытые страдания больного, и поэтому получал огромное удовольствие смотреть фильм с ее эмоциональным его толкованием.
   В перерывах между фильмами мы подробно обсуждали подготовку путешествия в Европу, говорили, что нужно постепенно начать бывать на людях. Но я ни разу не передал ей слова моей матери о помолвке. Чем дальше, тем мне становилось яснее, что помолвка пройдет неудачно, пойдут сплетни, что даже домой позвать гостей неудобно, но если мы никого не пригласим, поползут очередные слухи, и судя по всему, Фюсун постепенно приходила к тому же мнению. Так мы, не сговариваясь, решили обойтись без помолвки, а пожениться сразу по возвращении из Европы. Позже, помимо фильмов, мы начали ходить по кондитерским Бейоглу и, куря на пару, обсуждать, чем займемся в поездке. Фюсун даже купила путеводитель «На автомобиле по Европе» и часто приносила его с собой. Помню, она листала страницы, а мы решали, по какой дороге поедем. Мы договорились провести первую ночь в Эдирне, а затем поехать через Югославию и Австрию. Я приносил свой путеводитель, и Фюсун любила разглядывать в нем фотографии Парижа. Еще ей хотелось в Вену. Иногда, глядя на виды Европы в книге, она странно и печально смолкала.
   — Что случилось, милая, о чем ты думаешь? — тревожился я.
   — Не знаю, — признавалась Фюсун.
   Она, тетя Несибе и Четин получали в те дни свои первые заграничные паспорта, так как выехать из Турции им предстояло в первый раз. Чтобы избавить их от мытарств в госучреждениях и очередей, я привлек к этому процессу комиссара Селями, занимавшегося подобными вопросами в «Сат-Сате». (Когда-то именно он разыскивал Кескинов и пропавшую Фюсун.) Так я заметил, что из-за любви девять лет не выезжал за пределы Турции и даже не хотел этого. А раньше часто путешествовал и, если раз в три-четыре месяца под каким-нибудь предлогом не отправлялся за рубеж, чувствовал себя ужасно.
   Таким образом, однажды жарким летним днем мы отправились в Управление безопасности в Бабыали, чтобы лично расписаться в получении паспорта.
   Старинное здание, где в последние годы Османской империи заседали великие визири и военные генералы, ставшее сценой баталий, политических убийств, заговоров и прочих ужасов, описанных в учебниках по истории, сейчас, как и многие другие особняки, доставшиеся Республике от империи, утратило былое великолепие и превратилось в подлинный махшер[28], а в его коридорах и на лестницах в бесконечных очередях за документами, печатью или подписью стояли сотни вяло переругивавшихся людей. От чрезмерной духоты и влаги бумаги у нас в руках сразу размякли.
   Под вечер ради другого документа нас направили в деловой центр «Сансарян», в Сиркеджи. Когда мы шли по спуску Бабыали, не доходя старой кофейни «Месер-рет», Фюсун, ничего никому не сказав, завернула в оказавшуюся рядом маленькую чайную й села за столик.

   — Что это с ней опять? — недоуменно спросила тетя Несибе.
   Они с Четином остались ждать на улице, а я вошел внутрь.
   — Что случилось, милая? Ты устала?
   — Все, я передумала. В Европу я ехать не хочу, — Фюсун закурила и глубоко затянулась. — Вы идите, получайте паспорта, а я не в состоянии.
   — Дорогая, потерпи! Мы так долго мучились, совсем немного осталось.
   Она поупрямилась, покапризничала, моя красавица, но потом нехотя пошла с нами. Похожую маленькую истерику мы пережили, когда получали австрийскую визу. Я сделал Четину, тете и Фюсун справки о том, что они — высокооплачиваемые специалисты «Сат-Сата». Всем нам без проблем дали визы, но юный возраст Фю-сун вызвал сомнения, и ее пригласили на собеседование. Я пошел с ней.
   Полгода назад один разгневанный гражданин, которому много лет отказывали в визе, убил сотрудника швейцарского консульства четырьмя выстрелами в голову, и с тех пор в визовых отделах стамбульских консульств были предприняты чрезвычайные меры безопасности. Теперь подававшие документы граждане говорили с европейским чиновником не с глазу на глаз, а, как в тюрьмах в американских фильмах, через пуленепробиваемое стекло и по телефону, проведенному через стекло. Перед консульствами всегда толпились люди, чтобы войти в визовый отдел. Турецкие сотрудники консульств (о таких, особенно о тех, кто работал у немцев, говорили: «За два дня стал немцем больше, чем сами немцы») ругали толпившихся за то, что те не могут дисциплинированно стоять в очереди, а иных вообще выгоняли за неподобающий внешний вид, таким образом производя первичный отсев неблагонадежных. Получив приглашение на собеседование, кандидаты на получение виз радовались как дети и дрожали перед пуленепробиваемыми и звуконепроницаемыми стеклами, словно студенты перед экзаменом.
   Нас принимали по знакомству, и Фюсун прошла без очереди, гордо улыбаясь, но через некоторое время вернулась раскрасневшаяся и, не глядя на меня, стремительно направилась к выходу. Я догнал ее только на улице, когда она остановилась, чтобы закурить. На мой вопрос, что случилось, она не отвечала. Когда мы вошли в какую-то закусочную — «Ватан: напитки и сандвичи», — Фюсун сказала:
   — Не хочу я ехать ни в какую Европу. Я передумала.
   — Что случилось? Тебе не дали визу?
   — Он выспросил у меня всю мою жизнь. Даже то, почему я развелась. Не поеду в Европу. Не нужна мне ничья виза.
   — Я как-нибудь все улажу. Или поедем на пароходе, через Италию.
   — Кемаль, поверь мне, я передумала. И языка я не знаю, мне неловко.
   — Милая, нужно посмотреть мир... В других странах другие люди, они иначе. Мы пройдем по их улицам, взявшись за руки. В мире ведь есть не только Турция.
   — Мне нужно увидеть Европу и стать достойной тебя, ты это хочешь сказать? Но я и замуж за тебя выходить передумала.
   — Мы будем очень счастливы в Париже, Фюсун.
   — Ты знаешь, какая я упрямая. Не настаивай, Кемаль. Тогда я буду только больше упрямиться.
   Но я все-таки настоял и, когда много лет спустя с болью вспоминал об этом, признался себе, что втайне мечтал во время путешествия уединяться с Фюсун в гостиничных номерах. С помощью Задавалы Селима, который импортировал из Австрии бумагу, визу для Фюсун мы получили через неделю. В те же дни закончили и подготовку документов для машины. Я торжественно вручил Фюсун ее паспорт, пестревший разноцветными визами стран, которые мы собирались проехать по пути в Париж, в ложе кинотеатра «Сарай», и в тот момент испытывал странную гордость, будто я уже был ее мужем. Память подсказала, что много лет назад, когда призрак Фюсун являлся мне в разных уголках Стамбула, однажды я видел ее и в кинотеатре «Сарай». Фюсун, взяв у меня паспорт, сначала рассмеялась, а потом, сосредоточенно нахмурившись, стала листать страницы и рассматривать каждую визу.
   Через одну туристическую фирму я забронировал три больших номера в парижской гостинице «Отель дю Норд». Мне, Четину-эфенди и Фюсун с матерью. Когда я ездил в Париж к Сибель, учившейся в Сорбонне, то останавливался в других гостиницах, но всегда мечтал, что когда-нибудь обязательно поселюсь в этой известной всему миру по фильмам и книгам гостинице, как студент, который мечтает, куда поедет, разбогатев.
   — Все это напрасно, — говорила мать. — Поженитесь, потом езжайте. Ты будешь наслаждаться путешествием с любимой девушкой... Но зачем вам тетя Несибе с Четином-эфенди? Что им делать рядом с вами? Поженитесь, а потом отправляйтесь в Париж вдвоем на самолете, на медовый месяц. Я поговорю с Белой Гвоздикой, он напишет обо всей этой истории пару милых колонок в романтическом духе, это понравится всему обществу, и все обо всем в два счета забудут Старый мир и так изменился. Повсюду нувориши из провинции. А потом, как я буду без Четина? Кто меня возить будет?
   — Матушка, вы ведь за все лето только два раза и выезжали из Суадие. Не беспокойтесь! Мы вернемся не позднее сентября. А в начале октября, даю вам слово, Четин-эфенди перевезет вас в Нишанташи... И платье для свадьбы вам сошьет тетя Несибе!

77 Гостиница «Семирамида»

   27 августа 1984 года в четверть первого дня мы с Че-тином приехали в Чукурджуму, чтобы отправиться в путешествие по Европе. С момента нашей встречи с Фю-сун в бутике «Шанзелизе» прошло ровно девять лет и четыре месяца, но я не задумался ни об этом, ни о том, как изменилась моя жизнь и я сам. Из-за бесконечных советов и слез матери во время прощания и из-за пробок на улицах мы приехали в Чукурджуму поздно. Мне не терпелось начать путешествие, чтобы как можно скорее закончился этот период моей жизни. Но мы задержались и в Чукурджуме. Когда Четин-эфенди складывал в багажник чемоданы тети и Фюсун, на нас смотрел весь квартал; я приветливо всем улыбался, дети обступили нашу машину, все это и смущало меня, и одновременно вызывало чувство гордости, которую я скрывал даже от себя. Когда машина ехала вниз по улице к Топхане, мы увидели соседского мальчика Али, возвращавшегося с футбола, и Фюсун помахала ему. Я подумал, что скоро у меня от Фюсун родится сын, совсем как Али.
   На Галатском мосту мы открыли в машине окна и с удовольствием вдохнули запах Стамбула, который создавали ароматы водорослей, морской воды, к чему примешивались резкие ноты голубиного помета, угольного дыма и автомобильных выхлопов, чуть смягченные запахом липового цвета. Фюсун с тетей Несибе сидели сзади, а я рядом с Четином, как давно представлял себе, и, пока машина проезжала по Аксараю, мимо крепостных стен, по окраинным кварталам вверх и вниз, и, трясясь, продвигалась по вымощенным брусчаткой переулкам, закинув руку назад, то и дело радостно поглядывал на Фюсун.
   Машина устремилась по окраинам Бакыркёя, между фабрик, складов, новых жилых бетонных домов и мотелей. Мне на глаза попалась текстильная фабрика Тургай-бея, где я был девять лет назад, но я даже толком не смог вспомнить, почему именно в тот день я так страдал. Как только машина выехала за город, все мои многолетние усилия и страдания превратились в любовную историю со счастливым концом, которую можно было бы рассказать одним предложением. Ведь все любовные истории со счастливым концом заслуживают не более чем одного—двух предложений! Наверное, поэтому, по мере того как мы удалялись от Стамбула, в машине все чаще устанавливалась тишина. Тетя Несибе. которая в первые минуты поездки весело болтала обо всем, что видела в окно, — даже о старых костлявых кобылах, пасшихся на пыльных лугах, — и то и дело беспокоилась, не забыли ли мы чего, заснула, прежде чем мы успели доехать до моста Буюк-Чекмедже.
   На выезде из Чаталджи Четин-эфенди остановился заправить автомобиль, и Фюсун с матерью вышли из машины. У стоявшей неподалеку крестьянки они купили деревенского сыра, сели в чайной на открытом воздухе рядом с заправкой и с наслаждением съели свой сыр с чаем и симитом. Я подумал, что с такой скоростью наше путешествие по Европе затянется не то что на недели, а на целые месяцы, и тоже сел с ними за стол. Был ли я этим недоволен? Нет! Я сидел перед Фюсун и молча смотрел на нее, а сладкая боль, вроде той, какую я чувствовал, когда в юности знакомился с красивыми девушками на танцевальных вечеринках, постепенно разливалась у меня по животу и груди. То была не глубокая, разрушительная любовная боль, а сладкая, трепетная.
   В семь сорок солнце, последний раз сверкнув мне в глаза, спряталось за лугами подсолнечников. Через некоторое время Четин-эфенди зажег фары, а тетя Несибе сказала: «Ребята, давайте не поедем по такой темноте! Упаси Аллах!»
   На двухрядной дороге водители грузовиков ехали навстречу, даже не пытаясь гасить фары дальнего света. Вскоре после того, как мы миновали Бабаэски, вдалеке показались мигавшие в темноте лиловые неоновые огни гостиницы «Семирамида». Я попросил Четина сбавить скорость, машина свернула перед заправкой, расположенной рядом (залаяла какая-то собака), и остановилась перед гостиницей. Сердце мое учащенно забилось, так как я втайне решил: то, о чем я мечтал восемь лет, осуществится именно здесь.
   Трехэтажной, чистой, но ничем, кроме своего названия, не примечательной гостиницей ведал отставной сержант (на стене красовался его портрет при всем параде и оружии). Мы взяли по номеру для меня и Четина-эфенди и еще тете с Фюсун. Поднявшись к себе, я лег на кровать и почувствовал, что мне трудно заснуть, сознавая, что рядом в номере находится Фюсун.
   На первом этаже располагался маленький ресторан, и когда я спустился в него, увидел, что его зал, украшенный бархатными занавесками, как нельзя лучше подходит для маленького сюрприза, который я подготовил Фюсун. Она, словно в дорогой гостинице конца ХIХ века, на каком-нибудь престижном морском курорте в Европе, спустилась на ужин в ярко-красном платье: подправила макияж, подкрасила губы светло-розовой помадой, брызнула несколько капель подаренной мной туалетной воды «Le soleil noir», бутылочку от которой я потом сохранил в моем музее счастья. Яркий цвет платья подчеркивал ее красоту и блеск каштановых волос. Любопытные мальчишки и похотливые отцы семейств, которые возвращались с заработков из Германии, при ее появлении мгновенно замолчали и уставились на нее.
   — Доченька, тебе так идет это платье! — сказала тетя. — Будет отлично в Париже. Но в дороге каждый вечер его не надевай.
   Тетя Несибе посмотрела на меня, ища моей поддержки, но я не смог найти слова поддержки. Не только потому, что я сам хотел, чтобы Фюсун каждый вечер была в этом платье, которое делало столь неотразимой. .. Я вдруг почувствовал, счастье — совсем близко, но получить его невероятно трудно. Мне стало страшно, и слова не шли. По взгляду Фюсун, севшей напротив меня, было понятно, что она испытывает то же самое. Она неловко, как недавно пристрастившаяся школьница, закурила сигарету и по старой привычке выдыхала дым в сторону.
   Пока мы рассматривали незатейливое меню ресторанчика, одобренное муниципалитетом Бабаэски, за нашим столиком воцарилась долгая, странная тишина, будто мы просматривали девять лет наших жизней, оставшиеся позади.
   Потом подошел официант, я попросил большую бутылку «Новой ракы».
   — Четин-эфенди, сегодня вечером ты тоже выпей с нами! — попросил я. — Тебе ведь не надо теперь везти меня после ужина домой.
   — Хвала Всемилостивому! Долго вы ждали, Четин-бей, — улыбнулась тетя Несибе. Она бросила на меня взгляд: — Ведь любое сердце можно завоевать покорностью; нет крепости, которая бы не сдалась терпеливому, правда, Кемаль-бей?

   Принесли ракы. Я налил Фюсун, как и всем, очень много и, пока наливал, смотрел ей в глаза. Мне нравилось, как она курила в тот момент. Всегда, когда она нервничала, она смотрела на кончик сигареты. Мы все, включая тетю, принялись пить ракы со льдом так жадно, будто поглощали целительный эликсир. Через некоторое время я наконец успокоился.
   Мир ведь был прекрасен, а я точно сейчас это заметил. Теперь я хорошо знал, что до конца дней своих буду ласкать изящное тело Фюсун, что буду спать много лет на ее прекрасной груди, вдыхая ее прекрасный запах.
   Я смотрел на мир другими глазами, и все вокруг казалось мне прекрасным, как всегда, когда я был счастлив в детстве, когда «нарочно» забывал о том, что делало меня счастливым: на стене висела красивая фотография Ататюрка, где он был изображен в шикарном фраке, рядом с ней — вид швейцарских Альп, дальше — пейзаж с мостом через Босфор и фотография Инге с милой улыбкой, которая пила свой лимонад девять лет назад. Настенные часы показывали двадцать минут десятого, а рядом с ними красовалась табличка с надписью: «Пары заселяются по предъявлении свидетельства о регистрации брака».
   — Сегодня идут «Ветреные ложбины», — вспомнила о любимом сериале тетя Несибе. — Давай попросим, пусть включат телевизор...
   — Еще есть время, мама.
   В ресторан вошла пара иностранцев лет тридцати на вид. Все обернулись посмотреть на них: а они вежливо поздоровались только с нами. Кажется, это были французы. В те годы в Турцию из Европы приезжало немного туристов — и большинство на машинах.
   Когда настало время сериала, хозяин гостиницы с женой в платке и двумя дочерьми с непокрытыми головами — я видел, что одна из них работает на кухне, — включили телевизор и, сев к посетителям ресторана спиной, погрузились в молчаливое созерцание сериала.
   — Кемаль-бей, вам с вашего места не видно, — заботливо сказала тетя Несибе.—Садитесь рядом с нами.
   Я передвинул стул, сел в узком пространстве между Фюсун и тетушкой и тоже стал смотреть сериал «Ветреные ложбины», действие которого происходило на стамбульских улицах. Но не могу сказать, что понимал увиденное. Ведь обнаженная рука Фюсун с силой прижалась к моей! Верхняя часть моей левой руки, приклеившаяся к ее руке, казалось, горела. Глаза мои были обращены к экрану, но душа словно вошла в Фюсун.
   Каким-то внутренним взглядом я видел ее шею, ее грудь, клубничного цвета соски, белизну живота. Фюсун все сильнее прижималась ко мне рукой. Я больше не интересовался, как она затушила сигарету в пепельнице с надписью «Подсолнечное масло „Батанай"», ни ее окурками, кончики которых окрасились в розовый от губной помады цвет.
   Когда серия закончилась, телевизор выключили. Старшая дочь хозяина нашла по радио приятную, легкую музыку, которая, кажется, понравилась французам. Когда я переставлял стул на прежнее место, то чуть не упал. Выпил я немало. Фюсун тоже пропустила уже три стаканчика ракы.
   — Мы забыли чокнуться, — заметил Четин-зфенди.
   — Да, давайте чокнемся, — согласился я, поднимая стакан. — На самом деле пора устроить маленький праздник. Четин-эфенди, сейчас ты наденешь нам обручальные кольца.
   Я вытащил коробочку с кольцами, которые купил за неделю до поездки, чтобы устроить сюрприз, и открыл ее.
   — Вот это правильно, эфенди, — обрадовался Че-тин. — Без помолвки жениться нельзя. Ну-ка, протягивайте ваши пальцы.
   Фюсун со смехом, но и с волнением вытянула свой.
   — Обратного пути нет, — строго заметил Четин. — Я знаю, вы будете очень счастливы... Протягивай левую руку, Кемаль-бей.
   Он мгновенно, не мешкая, надел нам кольца. Раздались аплодисменты. Французы за соседним столиком наблюдали за нами, и к ним присоединились еще несколько сонных посетителей. Фюсун мило улыбнулась всем вокруг и принялась рассматривать кольцо на пальце, будто только что выбрала его у ювелира.
   — Подошло тебе, милая? — спросил я.
   — Подошло, — она не скрывала радость.
   — И очень тебе идет. -Да.
   — Танец, танец! — потребовали французы.
   — Да, ну-ка давайте! — поддержала их тетя Несибе. Приятная музыка по радио была то, что надо. Но мог
   ли я устоять на ногах?
   Мы с Фюсун одновременно встали. Я обнял ее за талию. От нее приятно пахло духами; я почувствовал у себя под пальцами ее талию и бедра.
   Фюсун была трезвее меня, но не намного. Она смотрела с особенным чувством, и я хотел прошептать ей на ухо, как люблю ее, но почему-то не смог вымолвить ни слова. Через некоторое время мы сели на свои места. Французы опять нам похлопали.
   — Я ухожу, — сказал Четин-эфенди. — Утром хочу проверить мотор. Мы ведь рано уезжаем?
   Вместе с Четином поднялась и тетя; если бы он не встал, она, может быть, посидела бы еще.
   — Четин-эфенди, дай мне ключи от машины. — попросил я.
   — Кемаль-бей, мы все сегодня вечером очень много выпили. Смотрите не вздумайте садиться за руль.
   — Я забыл сумку в багажнике, у меня книги нет.
   Он протянул мне ключи, а потом мгновенно подтянулся и отвесил мне чрезмерно уважительный поклон, как когда-то отцу.
   — Мама, как мне забрать ключи от комнаты? — спохватилась Фюсун.
   — Я не буду запирать дверь, — сказала тетя. — Откроешь и войдешь.
   — Сейчас поднимусь за тобой и возьму.
   — Не торопись. Ключ будет в двери, — успокоила ее тетя. — Я оставлю его в замке, а запирать не буду. Сможешь прийти, когда захочешь.
   Тетя с Четином наконец ушли. Фюсун прятала от меня глаза, как невеста, которая осталась наедине с женихом, с которым ей предстоит провести вместе всю жизнь. Но я чувствовал, что это не обычная стыдливость. Мне захотелось коснуться Фюсун. Я протянул руку, чтобы дать ей прикурить сигарету.
   — Ты собирался подняться к себе и читать книгу? — переспросила Фюсун.
   Она сделала вид, что собирается вставать.
   — Нет, дорогая, просто подумал, что мы можем покататься.
   — Мы слишком много выпили, Кемаль, нельзя.
   — Давай покатаемся.
   — Иди наверх и ложись спать.
   — Ты боишься, что я устрою аварию?
   — Не боюсь.
   — Тогда я возьму машину, мы скроемся на глухих дорогах и исчезнем за холмами, в лесах.
   — Нет, иди наверх, ложись. Я встаю.
   — Ты бросаешь меня одного за столом, в вечер нашей помолвки?
   — Нет. Хорошо, еще немного посижу. На самом деле мне очень нравится здесь быть.
   Французы из-за своего стола посматривали на нас. Не разговаривая, мы, должно быть, просидели около получаса. Иногда наши взгляды встречались, но мыслями мы были обращены в глубь нас самих. В кинотеатре моей памяти шел странный фильм, составленный из воспоминаний, страхов, желаний и многих других картинок, смысл которых я сам не очень хорошо понимал. Через некоторое время в кадр попала огромная муха, которая быстро ползла между нашими стаканами. Еще попадала моя рука и рука Фюсун с сигаретой, потом опять стаканы и французы. Я был сильно пьян и влюблен, но сознавал, как логичен этот фильм, и думал, как важно сказать миру, что у нас с Фюсун есть только любовь и счастье. Надо было очень быстро, пока муха ползла между стаканами, придумать, каким образом сообщить об этом всему миру. Я улыбнулся французам, и моя улыбка должна была свидетельствовать о том, как мы счастливы. Они улыбнулись нам в ответ.
   — Ты тоже улыбнись им, — сказал я Фюсун.
   — Хорошо, — она посмотрела на меня: — Что еще сделать? Танец живота станцевать?
   Я забыл, что Фюсун тоже пьяна, и расстроился, приняв ее грубый тон всерьез. Но мое счастье не так-то просто было испортить. Я погрузился в такую глубину чувства, на которой пребывают очень пьяные люди, ощущая единство мира. Эту-то мысль и нес в себе фильм с мухой и воспоминаниями, крутившийся у меня в голове. Все, что я долгие годы чувствовал к Фюсун, все страдания, которые претерпел из-за нее, вся хаотичность мира и его красота слились у меня в голове в единое целое, и это ощущение целостности и полноты казалось мне невероятно прекрасным и дарило глубокий покой. Между тем я никак не мог отделаться от во-проса, как мухе удается не запутываться с таким количеством ног. Затем она исчезла.
   Я держал руку Фюсун в своей руке и понимал, что мое ощущение покоя и красоты передается от меня и ей. Как уставшее, покорившееся животное, ее прекрасная левая рука лежала под моей правой, поймавшей ее, накрывшей, грубо навалившившейся, словно пленившей. Целым мир, вся вселенная вместились в меня. В нас.
   — Давай еще потанцуем! — предложил я.
   — Нет...
   — Почему?
   — Мне не хочется! — сказала Фюсун. — Мне нравится просто сидеть, как сейчас.
   Я улыбнулся, поняв, что она имеет в виду наши руки. Время словно остановилось, и мне казалось, будто мы сидим так уже много часов, хотя будто только что пришли. На мгновение я даже забыл, зачем мы здесь находимся. Потом, когда осмотрелся, увидел, что в ресторане никого, кроме нас, не осталось.
   — Французы ушли.
   — Они не французы, — возразила Фюсун.
   — Откуда ты знаешь?
   — По номерам их автомобиля. Они из Афин.
   — Где ты видела их машину?
   — Сейчас ресторан закроют, пойдем отсюда.
   — Мы так хорошо сидим!
   — Ты прав, — сказала она серьезно.
   Мы еще какое-то время просидели, держась за руки.
   Она правой рукой вытащила из пачки сигарету, ловко прикурила ее одной рукой и, улыбаясь мне, медленно выкурила до конца. Мне показалось, что это тоже длилось много часов. У меня в голове уже начался новый фильм, как вдруг Фюсун высвободила руку и встала. Я пошел за ней. Глядя на ее спину в красном платье, я очень аккуратно, ни разу не споткнувшись, поднялся по лестнице.
   — Твой номер в другой стороне, — напомнила мне Фюсун.
   — Сначала я доведу тебя до твоего номера. Передам матери.
   — Нет, иди к себе, — прошептала она.
   — Я расстроен. Ты мне не доверяешь. Как ты собираешься провести со мной всю жизнь?
   — Не знаю, — шепнула она. — Давай, иди к себе.
   — Какой прекрасный вечер, — мне не хотелось расставаться. — Я так счастлив. Поверь мне, отныне каждая минута нашей жизни будет такой.
   Она увидела, что я приблизился к ней, чтобы поцеловать, и, опередив, обняла меня. Я поцеловал ее так крепко, как мог. Почти насильно. Мы целовались долго. На мгновение я открыл глаза и увидел в конце узкого темного коридора с низким потолком портрет Ата-тюрка. Помню, что между поцелуями умолял Фюсун прийти ко мне.
   В одном из номеров раздался предупредительный кашель. Послышался шум ключа в замке. Фюсун вырвалась из моих рук и исчезла.
   Я безнадежно смотрел туда, где только что была она. Потом пошел к себе в номер и, не раздеваясь, рухнул на постель.

78 Летняя гроза

   В номере было не очень темно, свет от огней дороги на Эдирне и заправки попадал через окна. Кажется, вдалеке виднелся лес. Мне показалось, что где-то сверкнула молния. Мой разум был открыт всему миру, всему на свете.
   Прошло много времени. В дверь постучали. Я встал открыть. Это была Фюсун.
   — Мать заперла дверь, — сказала она.
   Она пыталась разглядеть меня в темноте. Взяв за руку, я втянул ее в комнату. Мы легли в одежде на кровать, и. обняв, я прижал ее к себе. Она прильнула, как испуганный котенок, уткнувшись лицом. И обняла с такой силой, будто от этого зависело, будем ли мы счастливы. Казалось, что если я ее немедленно не поцелую, как сказочную принцессу, мы оба умрем. Мы долго и страстно целовались, пытались стащить с нее измятое красное платье и вдруг, застеснявшись скрипучего пружинного матраса, остановились; меня сильно возбудили ее волосы, упавшие мне на грудь и на лицо.

От большого количества выпитого, от волнения и напряжения я замечал лишь отдельные мгновения, и не сразу, а лишь только много времени спустя после того, как их проживал. То, чего я ждал столько лет, стремление отныне начать жить, не теряя ни секунды, невероятность самого счастья в этом мире, удовольствие, которое мне полагалось получать от физического соития, все то неповторимое, что, блеснув, тут же исчезало, — перемешалось и сложилось в одну картину. Казалось, происходившее со мной было вне моего контроля, но, будто во сне, я полагал, что могу все это проживать так, как мне хочется, и управлять этим.
   Помню, мы оказались под простыней, а моя кожа пылала, касаясь ее. Я очарованно заметил, что сейчас переживаю многие воспоминания о наших ласках девятилетней давности, о которых я забыл и даже не знал, что забыл. Желание счастья, на много лет задавленное во мне, соединилось с чувством победы и радостью—я добился, чего хотел (даже обхватил ее соски своими губами!), — и придало четкость всему, что я переживал, смешав мгновения и удовольствия. Размышляя о том, что я ее наконец заполучил, с восхищением и нежностью воспринимал все, что Фюсун делала: каждый ее любовный стон, то, как по-детски она обняла меня, как на мгновение блеснула ее бархатистая кожа. Хорошо помню один бесподобный момент: Фюсун села ко мне на колени, и в свете от фар приближавшегося с грохотом грузовика (глубокий и сильный гул его усталого мотора вторил нам) мы радостно заглянули друг другу в глаза. Потом на улице неожиданно поднялся сильный ветер, все задрожало, послышалось, что где-то поблизости хлопнула дверь, листья деревьев за окном зашелестели, будто хотели прошептать нам свои тайны. Фиолетовая молния, сверкнувшая вдалеке, на мгновение озарила комнату.
   Пока мы все с большей страстью любили друг друга, наше прошлое, наше будущее, наши воспоминания и быстро нараставшее удовольствие сливались в одно целое. Пытаясь сдерживать крики, мы, обливаясь потом, «дошли до конца». Я был доволен всем: миром, своей жизнью. Все было прекрасно и наполнено смыслом. Фюсун сильно обняла меня, положила голову мне на плечо, и, вдыхая ее прекрасный аромат, я заснул.
   Много времени спустя во сне я увидел несколько картин счастья. Во сне я видел море, оно было, как в детстве, ярко-синего цвета. Воспоминания о счастливом времени... Я катаюсь на лодке, несусь куда-то на водных лыжах, мы отправляемся на рыбалку летним вечером, лето в Суадие. Предвкушение нового счастья наполнило меня приятным нетерпением. Морские волны в моем сне будто бы подстегивали его, напоминая о предвкушении счастья, как в начале каждого лета. Между тем над нами поплыли ватные белые облака, одно из них почему-то оказалось похоже на моего отца; потом я увидел корабль в океане, тонувший во время бури, несколько черно-белых картинок, словно из детских комиксов, какие-то еще неясные фрагменты прошлого и воспоминания — темные, пугающие. Они были приятны, словно забытые, вновь найденные фотографии. Перед глазами проплыли виды Стамбула, как в старых турецких фильмах, его улицы под снегом, запечатлевшиеся на черно-белых открытках.
   Сон учил меня никогда не забывать о счастье и жить с удовольствием, наслаждаясь этим миром.
   Затем задул сильный ветер, и все картины исчезли. У меня замерзла мокрая от пота спина. От листьев акаций с улицы, казалось, струился свет, они продолжали шелестеть на ветру. Ветер усилился, и шорох листьев превратился в угрожающий гул. Затем долго гремел гром. Он был таким сильным, что я проснулся.
   — Я так хорошо спала, — Фюсун поцеловала меня.
   — Долго я спал?
   — Не знаю, я тоже недавно проснулась от грома.
   — Ты испугалась? — спросил я, обнял ее и притянул к себе.
   — Нет, не испугалась.
   — Сейчас пойдет дождь...
   Она положила голову мне на грудь. В темноте мы долго смотрели в окно. Покрытое тучами небо то и дело освещалось розовато-лиловыми вспышками молний. Автобусы и грузовики продолжали ехать по дороге Стамбул-Эдирне как ни в чем не бывало, не замечая бушующей бури, но мы ее прекрасно видели.
   Прежде чем шум проезжавших автомобилей становился слышен, в комнату попадал свет их фар и, беззвучно увеличиваясь на стене справа от нас, ярко освещал все предметы и нас, а когда слышался шум самой машины, свет менял форму и исчезал.
   Мы не двигались, лишь иногда целовались. А потом опять смотрели на игры света и теней. Наши ноги под простыней лежали рядом, как привыкшие друг к другу супружеские пары.
   Потом начали ласкать друг друга — сначала нежно, внимательно, как бы заново открывая друг друга для себя. Теперь мы были далеки от первой пьянящей страсти и любовное действо было прекрасней и осмысленней. Я долго целовал ее грудь, ее ароматную шею. Помню, в годы ранней молодости, заметив, как трудно противиться физическому желанию, я с некоторым изумлением и очарованием подумал, что, если человек женат на красивой женщине, он с утра до вечера будет заниматься с ней любовью и больше ни на что у него времени не хватит. Та же наивная, ребяческая мысль пришла мне в голову и теперь. Перед нами простиралось безграничное Время. Мир был, оказывается, совсем близко от рая, но в сумраке жизни это сразу не заметишь.
   В сильном свете фар очередного автобуса я увидел роскошные, манящие губы Фюсун, а по ее лицу было видно, как она сейчас далека от обычного мира. Когда огни исчезли, я долгое время вспоминал это ее выражение. Потом целовал живот Фюсун. На дороге то и дело воцарялась тишина. И тогда мы слышали где-то очень близко стрекот цикад. А еще, кажется, квакали лягушки, а может, я просто слышал скрытые голоса мира всякий раз, когда прикасался к Фюсун, — шорох от корней травы, глубокий неясный гул, идущий из недр земли, неясное дыхание природы, которого раньше никогда не замечал. Я долго целовал ее живот, бродил губами по ее бархатистому телу. Иногда подымал голову, как морская рыба, которая ныряет в глубины и радостно выныривает обратно, и в постоянно меняющемся свете старался поймать взгляд Фюсун. Помню, еще был комар, который сел мне на спину и кусал меня, иногда мы слышали его писк.
   Мы долго занимались любовью, наслаждаясь открытием друг друга. Радостные находки нового знакомства навсегда записывались и систематизировалась где-то у меня в сознании:
   1. Огромное удовольствие заключалось в том, что я с удивлением лицезрел некоторые свойственные Фю-сун привычки, о которых узнал девять лет назад, когда мы с ней встречались в течение сорока двух дней. В течение девяти лет я часто вспоминал, воображал и очень хотел вновь увидеть: ее стоны, выражение невинности на ее лице и нежный взгляд — а бывало, что она тревожно хмурила брови, — и, когда крепко сжимал ее, пока наши тела совершали механические движения, ту особую гармонию, что составляли разные части наших тел, например губы, раскрывавшиеся друг другу во время поцелуя, словно распускающийся цветок.
   2. О многих мелких деталях я, оказывается, забыл и поэтому не фантазировал, а теперь, вновь увидев их, вспомнил обо всем и был поражен, например, тем, как она держала меня за запястье. Я забыл о родинке в верхней части спины, почти на плече (остальные были там, где я помнил); о том, как туманится ее взгляд в самый приятный момент, или как она, подходя к пику, сосредоточенно и в то же время отстраненно смотрит на какой-нибудь маленький предмет (например, на часы на тумбочке или на трубу под потолком); о том, что сначала она крепко обнимала меня, но потом постепенно ослабляла хватку, а я начинал думать, что она отдаляется от меня, но потом обхватывала меня еще сильнее. Я вспомнил обо всем этом за одну ночь. Все, что я забыл, все ее движения и привычки, наши любовные объятия, превратившиеся для меня в годы пребывания порознь в далекую от реальности фантазию, теперь мгновенно обрели реальные черты, свойственные этому миру.
   3. У Фюсун появились некоторые новые движения, которых раньше я у нее не наблюдал. Они удивляли меня, волновали и вызывали ревность. Например, она впивалась мне ногтями в спину; иногда неожиданно останавливалась, получая удовольствие от паузы; была погружена в собственные мысли, будто оценивала, как она наслаждается; внезапно замирала, будто засыпала; решительно кусала меня за плечо или за руку, словно хотела сделать мне больно. Все это напоминало мне, что нынешняя Фюсун — другая, не та, что прежде. Правда, за наши сорок два дня она ни разу не оставалась со мною на ночь; нынешняя ситуация была совершенно новой для нас, и, может быть, поэтому я и находил столь много нового. Однако иногда она совершала резкие движения, как бы внезапно отступая в своих мыслях, и в этом чувствовалась какая-то раздражительность, которая беспокоила и пугала меня.
   4. Теперь она стала совершенно другой. Внутри этого нового человека жила прежняя Фюсун, с которой я познакомился, когда ей было восемнадцать лет, но прошедшие годы, как кора дерева, скрыли ее под собой. Но я больше любил эту новую Фюсун, лежавшую теперь рядом со мной, чем ту юную девушку, которую узнал много лет назад. Я был доволен, что прошли все эти годы, что мы оба стали взрослее, мудрее и опытнее.
   Прогремел гром, и полил дождь. Стук огромных капель дождя доносился как будто из глубины. Слушая летнюю грозу, мы обняли друг друга. Я, наверное, заснул. Когда проснулся, гроза уже прошла. Фюсун рядом не было. Она стояла у кровати, надевая красное платье.
   — Ты идешь к себе? — спросил я. — Не уходи, пожалуйста.
   — Я пойду поищу бутылку воды, — сказала она. — Мы слишком много выпили. Ужасно хочется пить.
   — Мне тоже. Сядь, я схожу вниз, возьму там, в ресторане.
   Но пока я вставал, она беззвучно открыла дверь и ушла. Я лег, ожидая, что скоро Фюсун вернется, и опять заснул.

79 Дорога в другой мир

   Прошло много времени, но Фюсун так и не вернулась. Решив, что она ушла к матери, я встал, открыл окно и закурил. Еще не рассвело, и только откуда-то лился неясный свет. Из окна доносился запах намокшей земли. Неоновые огни заправки и свет вывески гостиницы отражались в лужах у бетонных бордюров асфальтовой дороги и в бампере нашего «шевроле», припаркованного рядом.
   Я увидел, что перед рестораном, в котором мы вечером ужинали и где состоялась наша помолвка, разбит маленький сад, выходивший на дорогу. В нем стояли скамейки с подушками, все их намочил дождь. На одной из скамеек, в свете гирлянды, обмотанной вокруг смоковницы, сидела Фюсун — вполоборота ко мне, курила и ждала восхода.
   Я тут же оделся и спустился во двор.
   — Доброе утро, моя красавица, — прошептал я.
   Она ничего не ответила, погруженная в свои мысли, а только очень грустно покачала головой. На стуле рядом со скамейкой я увидел стакан ракы.
   — Я увидела недопитую бутылку, когда брала воду, — сказала она.
   На ее лице на мгновение появилось выражение, как у покойного Тарыка-бея.
   — Что делать, как не пить в самое прекрасное утро на земле? — улыбнулся я ей. — В дороге будет жарко, в машине будем целый день спать. Могу ли сесть рядом с вами, маленькая ханым?

 — Я больше не маленькая ханым.
   Ничего не ответив, я тихонько сел рядом с ней и, глядя на пейзаж перед нами, взял ее за руку, будто мы были в кинотеатре «Сарай».
   Мы долго смотрели, как постепенно освещается земля. Вдалеке еще сверкали лиловые молнии; рыжеватые облака где-то поливали дождем Балканы. С шумом мимо нас промчался междугородний автобус. Мы проводили взглядом задние красные габаритные огни, пока он не скрылся из виду.
   Бездомный пес, приветливо виляя хвостом, медленно подошел к нам от заправки. В нем не было ничего примечательного. Он обнюхал сначала меня, потом Фюсун и прислонился носом к ее коленям.
   — Ты ему понравилась, — заметил я. Но Фюсун никак не отреагировала.
   — Когда мы вчера сюда подъехали, он лаял, — продолжал я. — Ты не заметила? Когда-то у вас на телевизоре стоял точно такой же пес. Только фарфоровый.
   — Ты и его украл.
   — Нельзя так говорить, что украл. Ведь об этом знали мы все, и твоя мать, и отец, с первого года.
   — Да.
   — И что они говорили?
   — Ничего. Отец расстраивался. Мать вела себя так, будто ничего не происходит. А я мечтала стать кинозвездой.
   — Станешь.
   — Кемаль, эти последние слова — ложь, и ты сам прекрасно это знаешь, — остановила она меня. — На это я действительно обижаюсь. Ты так легко врешь.
   — Почему?
   — Ты знаешь, что никогда не позволишь мне стать актрисой. Да это теперь и не нужно.
   — Почему? Если ты действительно этого хочешь, то можно.
   — Я хотела много лет, Кемаль. И ты это прекрасно знаешь.
   Собака попыталась встать лапами на колени Фюсун.
   — Совсем как тот фарфоровый пес. И с такими же черными ушами, — заметил я.
   — Что ты делал со всеми статуэтками, расческами, часами, сигаретами, со всем?
   Я слегка разозлился:
   — Они мне помогали. Сейчас вся эта большая коллекция хранится в «Доме милосердия». И так как тебя я совершенно не стесняюсь, красавица моя, то, когда мы вернемся в Стамбул, покажу ее тебе.
   Она улыбнулась. Мне показалось, что с нежностью, но и чуть насмешливо, чего моя история вполне заслуживала.
   — Ты опять хочешь водить меня на холостяцкую квартиру? — спросила она потом.
   — Теперь это не нужно, — повторил я ее слова, еще больше разозлившись.
   — И то правда. Вчера вечером ты меня обманул. Взял самое большое мое богатство до свадьбы. Овладел мной. После этого такие как ты не женятся.
   — Да уж, — сказал я наполовину зло, наполовину в шутку. — Я ждал этого девять лет, страдал. Зачем мне теперь жениться?
   Но мы еще продолжали держаться за руки. Я решил мило закончить эту игру, пока она не перестала быть забавной, и изо всех сил поцеловал ее в губы. Фюсун сначала отвечала мне, а потом отвернулась и встала.
   — На самом деле мне хотелось тебя убить, — произнесла она.
   — Конечно! Ты же знаешь, как я тебя люблю.
   Я не понял, услышала она эти мои слова или нет. Рассерженная, обиженная, тяжело ступая в своих туфлях на высоких каблуках, моя пьяная красавица уходила от меня прочь.
   В гостиницу она не пошла. Пес направился за ней. Они вышли на шоссе и отправились в сторону Эдирне: Фюсун впереди, пес сзади. Я допил ракы, оставшуюся на дне (о чем я мечтал много лет). Долго смотрел им вслед. Дорога на Эдирне была, казалось, совершенно прямой и уходила в бесконечность, и так как, по мере того как светало, красное платье Фюсун делалось лучше видно, я решил, что не потеряю ее из виду.
   Но через некоторое время до меня перестал доноситься звук ее шагов, а вскоре скрылось из виду красное пятнышко Фюсун, шагавшей по дороге к горизонту, чем часто кончались фильмы киностудии «Йешильчам», я забеспокоился.
   Через некоторое время красное пятнышко показалось опять. Она продолжала идти прочь, моя сердитая красавица. Во мне поднялась невероятная нежность. Оставшуюся часть жизни нам предстояло провести, предаваясь нежностям и ссорясь, как только что. И все-таки мне хотелось поменьше ссориться с ней, попросить у нее сейчас прощения, сделать ее счастливой.
   Поток транспорта на шоссе Стамбул-Эдирне увеличивался. К красивой женщине в красном платье, которая идет по обочине, будут приставать все. Я сел в «шевроле» и поехал за ней, пока дело не приняло серьезный оборот.
   Через полтора километра под платаном я увидел пса. Он был один. Сердце у меня екнуло. Я притормозил.
   Вокруг дороги были сады, поля подсолнухов, дома маленьких ферм. На огромном рекламном щите красовалась надпись: «Помидоры „Царство вкуса"». Центр одной из букв «о» стал мишенью, по которой, видимо, на ходу, палили заскучавшие водители, понаделав в нем дырок.
   Через минуту я увидел на горизонте красное пятно и рассмеялся от облегчения. Приблизившись к ней, я сбавил скорость. Она шла по правой обочине шоссе, все еще сердитая и обиженная. Увидев меня, не остановилась. Я потянулся и на ходу открыл правое окно машины.
   — Дорогая, хватит уже! Садись в машину, вернемся в гостиницу, мы опаздываем.
   Но она не ответила.
   — Фюсун, поверь, сегодня нам очень далеко ехать.
   — Я никуда не еду, а вы пожалуйста, — сказала она, как капризный ребенок, и не замедлила шаг.
   Я старался ехать с той же скоростью, с какой она шла, и обращался к ней с водительского сиденья.
   — Фюсун, дорогая, посмотри, как прекрасна земля, как прекрасен мир вокруг, — взывал я к ее чувству. — Совершенно незачем сердиться, ссориться и отравлять жизнь.
   — Ты ничего не понимаешь.
   — Чего это я не понимаю?
   — Из-за тебя я не смогла жить так, как хотела, Ке-маль, — лицо ее помрачнело. — Я ведь очень хотела стать актрисой.
   — Прости меня.
   — Что значит «Прости меня?»?! — зло крикнула Фюсун.
   Иногда я ехал быстрее, чем она шла, и было плохо слышно.
   — Прости меня, — прокричал я еще раз, решив, что она меня не поняла.
   — Вы с Феридуном специально не давали мне сняться в кино. За это ты просишь прощения?
   — Ты хотела стать такой, как Папатья? Как все эти пьяные дамы из «Копирки»? Ты в самом деле этого хотела?
   — А мы и так все время пьяные, — кричала она. — К тому же я бы никогда не превратилась в таких, как они. Но вы оба все время держали меня дома, потому что ревновали и думали, что я стану известной и брошу вас.
   — Знаешь, Фюсун... Ты сама всегда боялась вступить на тот путь без поддержки сильного мужчины...
   — Что?! — Я почувствовал, что эти слова ее взбесили не на шутку.
   — Дорогая, хватит. Садись в машину. Вечером, когда выпьем, будем ссориться опять, — поспешил я сгладить ситуацию. — Я очень, очень тебя люблю. Нас ждет прекрасная жизнь. Садись скорей в машину.
   — У меня одно условие! — произнесла она с видом капризной маленькой девочки, совсем как много лет назад, когда попросила, чтобы я принес ее детский велосипед.
   — Да?
   — Машину поведу я.
   — В Болгарии дорожная полиция берет еще больше взяток, чем наша. У них много приемов, говорят.
   — Нет-нет, — сказала она. — Я хочу только сейчас, до гостиницы.
   Я сразу остановил машину, открыл дверь и вышел. Поймав ее у капота машины, я крепко поцеловал Фюсун. Она тоже изо всех сил обняла меня, так что я почувствовал ее упругую грудь и потерял голову.
   Она села на водительское сиденье. Внимательно завела машину, что напомнило мне наши уроки в Парке Йылдыз, и, сняв с ручного тормоза, прекрасно тронулась с места. Локтем левой руки она оперлась об открытое окно, совсем как Грейс Келли в фильме «Поймать вора».
   В поисках места, чтобы развернуться, мы медленно ехали вперед. Она собралась в один прием повернуть на перекрестке грязной деревенской улицы и шоссе, но не справилась, и машина, вздрогнув, заглохла.
   — Следи за сцеплением! — посоветовал я.
   — Ты даже мои сережки не заметил, — парировала она.
   — Какие сережки?
   Она завела машину, мы возвращались.
   — Не надо так быстро! — попросил я. — Какие сережки?
   — У меня в ушах, — глухо пробормотала она, будто после наркоза.
   Я увидел на ней те самые сережки, одна из которых потерялась, когда я впервые пришел в Чукурджу-му. Были ли они на ней, когда мы занимались любовью? Почему я этого не заметил?
   Машина ехала очень быстро.
   — Сбавь газ! — крикнул я, но она нажала на педаль до конца.
   Вдалеке на дорогу вышел тот самый пес. Он словно бы узнал Фюсун и машину. Мне хотелось, чтобы пес заметил, что скорость увеличивается, и отошел, но он этого не сделал.
   Мы неслись на бешеной скорости, которая с каждым мигом росла. Фюсун стала отчаянно сигналить псу.
   Мы вильнули вправо, потом влево, но собака по-прежнему стояла посредине вдалеке. Ускоряясь, машина помчалась по идеально прямой траектории, как парусник, который несется по волнам, когда дует попутный ветер. Только наша линия слегка выходила за пределы дороги, и мы на полной скорости приближались не к гостинице, а к платану, стоящему впереди у обочины. Я понял, что аварии не избежать.
   И тогда всем сердцем ощутил, что обретенное мною счастье сейчас закончится, что наступило время покинуть этот прекрасный мир. Мы мчались к платану. Именно Фюсун обрекла нас на такой финал. И я не видел другого возможного для себя будущего, кроме такого, как и у нее. Куда бы мы ни шли, мы должны быть вместе, пусть счастье в этом мире мы и упустили. Мне было нестерпимо жаль, но теперь казалось, что такой финал предрешен.
   И все равно у меня автоматически вырвалось: «Осто-рожно-о-о!», будто Фюсун сама не понимала того, что происходит. Она была, конечно, пьяна, но не настолько, чтобы не справиться с управлением. А я кричал, словно в кошмарном сне, когда ХОТят проснуться, вернуться в обычную прекрасную жизнь. На скорости сто пять километров в час она направила машину к сто-Пятилетнему платану, прекрасно сознавая, что делает. Я понял—это конец.
   Старенький отцовский «шевроле» 56-й модели, прослуживший четверть века, на полной скорости влетел в дерево, росшее у дороги. По случайности поле с подсолнухами и дом посреди него, расположенные за платаном, оказались той самой крохотной фабрикой «Ба-танай», масло которой Кескины употребляли много лет. Мы с Фюсун заметили это лишь за мгновение до удара.
   Много месяцев спустя, когда я разыскал «шевроле» на свалке и касался каждой из его частей, и сны, мучившие меня после катастрофы, впоследствии напомнили мне, что сразу после удара мы с Фюсун посмотрели друг другу в глаза.
   Понимая, что умирает, она этим взглядом, длившимся две-три секунды, умоляла меня спасти ее, взывала, что не хочет умирать, что привязана к жизни до последней минуты. А так как я тоже считал, что умираю, только улыбнулся моей прекрасной невесте, моей единственной любви, радуясь, что мы вместе отправляемся в другой мир.
   О том, что произошло, я узнал потом, много месяцев проведя в больнице, со слов знакомых, из полицейских отчетов, от свидетелей аварии, которых разыскал.
   Фюсун умерла через шесть или семь минут после удара, ее зажало обломками автомобиля, а руль вошел ей в грудь. Она сильно ударилась головой о лобовое стекло. (В те годы в Турции еще не существовало привычки пристегиваться ремнем безопасности в машинах.) Согласно полицейскому отчету, который хранится в Музее Невинности, у нее был размозжен череп, задет мозг, чудесными способностями которого я всегда восхищался, и тяжело травмирована шея. Кроме сломанной грудины и осколков стекла в голове, ни в ее прекрасном теле, ни в ее грустных глазах, ни в чудесных губах, ни в розовом язычке, ни в бархатистых щеках, ни в крепких плечах, ни в шее, ни в подбородке, ни в шелковистом животе, ни в длинных ногах, ни в стопах, которые почему-то всегда меня смешили, ни в длинных, тоненьких медового цвета руках, ни в родинках и крохотных каштановых волосках по всему телу, ни в округлых ягодицах, ни в душе, рядом с которой мне хотелось быть всегда, никаких повреждений не было.