Не то что кажется ✔
Секс отыгрывается массажем, танцем, совместным поеданием шоколада и развязыванием ленточки.
(правила по сексу с ролевой игры «Битва у Красной Скалы»)
Среди множества недоделок, оставшихся от Вэй Усяня, Цзян Чэн нашел подзорную трубу. Нашел - и чуть не выбросил вместе с прочей рухлядью, но вспомнил, сколько денег ушло на выдвижную оболочку, чехол и стекла, ругнулся и передумал.
Гуева труба разбередила память, а та и не думала униматься. Вэй Усянь в год перед вторжением Вэней прочитал труд Ля Фэя «Об устройстве человеческого глаза» и загорелся желанием делать увеличительные стекла не толще волоса. Цзян Чэн пропускал его болтовню мимо ушей, пока однажды не застал Вэй Усяня, ржущего как жеребец над весенним полем. Цзян Чэн сделал ему замечание, но Вэй Усянь лишь отмахнулся.
- Все сошлось, шиди!
- Чего сошлось?
Спросил Цзян Чэн устало. Он уже знал, что этот дурень втравит их обоих в неприятности, сердце его сжалось от тоски и предчувствия наказания, в то время как тыловая часть.... Тыловая часть Цзян Чэна жаждала приключений, и конечно же, заранее на все согласилась.
- Не важно. - Вэй Усянь сиял, будто солнце. - Пойдём со мной на испытания?
- На что?!
Но Вэй Усянь уже тащил его на окраину Юньмэна.
Была чудная лунная ночь с соловьями, звезды и облака купались в озерной воде, а Вэй Усянь... Вэй Усянь в ту пору даже не помышлял об утехах обрезанного рукава. Каждую плещущуюся в волнах барышню он удостаивал изысканным комплиментом и стихотворением, пялясь в свою подзорную трубу, изредка, впрочем, делясь с ним. Цзян Чэн боялся, что умрёт не то от восхищения красотой, не то от чувства нарушенного запрета. Тщетно он пытался вынуть глаза из вырезов нижних одежд, а от прозрачных капель на нефритовой коже и мокрых волос вовсе не мог отвести взора. До него только потом дошло, что это не живые прелестницы играли в мяч, а речные русалки забавлялись с головой рыбака. Как они танцевали, как танцевали, вот как можно было променять родную юньмэнскую красоту на какого-то унылого Ланя? Цзян Чэн чуть не пошел танцевать с ними, и любой мужчина бы пошел, кроме Вэй Усяня, который макнул его головой в ручей и сказал озабоченное:
- Шиди, ты чего, они же...
- Отвяжись! - Рявкнул Цзян Чэн. - Сам знаю, что заманивают, но если к ним подкрасться?! Если мы прикинемся такими же русалками?
В лунном свете призывно блеснули острые зубы предводительницы. Цзян Чэна неотвратимо влекло к ней.
- Шиди....
- Ищи подходящие цветы для венков!
Вэй Усянь не успел ответить.
По их души явилась Иньчжу, которая не только вломила им за подглядывание и побила разобиженных русалок, которые плакали и верещали как живые девчонки. Если бы только это!
Иньчжу отволокла их к матушке, а уж госпожа Юй всегда была скора на расправу. После строгого внушения Цзыдянем Вэй Усяня отправили на ночь в храм предков, а самого Цзян Чэна послали подметать причал девичьим опахалом. Утром наказание продолжилось: матушка призвала их к себе и холодным голосом поведала про срамные болезни, бастардов, невоздержанность и раннюю смерть от излишеств.
- Вы два взрослых лба, вам уже шестнадцать, а ума и ответственности ни на грош! Вы оба безнадежны, но ты Вэй Усянь, хуже всех! Какое счастье, что ты не девица и не принесешь в подоле! Что ни день - ты позоришь нас своими выходками!
Вэй Усянь позеленел от ужаса и перестал флиртовать со всеми женщинами от семнадцати до ста семидесяти семи, но хватило этого ненадолго. Сам Цзян Чэн... да гулева матерь, у него годами звучал в ушах разочарованный голос матушки! Цзян Чэн со своей первой женщиной переспал только в двадцать пять, напившись для храбрости, и это было ужасно. Утром он ничего не помнил и нашел на столе дешевенький веер и плохие стихи о том, что Саньду Шэншоу мужчина так себе.
Матушка же, узнав, как Вэй Усянь тратит деньги и какими глупостями занимается вместо серьезного учения, разгневалась и при каждом удобном случае не уставала напомнить, кто здесь лентяй, чужеспинник и захребетник. Вэй Усянь свои опыты со стеклами забросил, а потом слишком много воды утекло: и Вэни пришли, и была война, и разруха, да... Вэй Усянь ведь вернулся после Луаньцзан другим человеком и едва велел не выбросить «эту чепуху», если бы Яньли не упросила, да как же она сказала... «сохранить ради прежних нас». Там много чего было: и рисунки, и воздушные змеи, и какие-то странные чертежи - Вэй Усяню не было до этого никакого дела. А вскоре он ушел, променяв родных людей, которые погибли из-за его самовлюбленности и глупости, на вэньских недобитков.
Труба была хороша. Цзян Чэн не хотел признавать, но работал этот предатель на совесть. За долгие годы стекло не помутилось и не треснуло, усиливающие заклинания работали как надо, а благодаря какому-то вонючему составу, в котором Вэй Усянь выкупал все четыре линзы, он мог смотреть так же ясно, как днём.
«Гуй с тобой, - с досадой подумал Цзян Чэн, - сжечь, разбить или выбросить всегда успею, пусть дальше лежит, есть не просит».
Подумав, он взял подзорную трубу с собой. Хорошая вещь, и приближать, и отдалять умеет, а ему пригодится, чтобы приглядывать за Цзинь Лином.
Вот уж кто пошел в своего папеньку, ничего не взяв от Яньли! Взрослеть Цзинь Лин не хотел, то и дело попадая в передряги. До его совершеннолетия в Башне Кои всем заправляли старейшины, которые велели молодому главе набираться опыта, намылить шею сверстникам и бегать по лесам, пока можно. Вот Цзинь Лин и бегал, правда, порой Цзян Чэну казалось, что племянник ищет, обо что бы красиво убиться.
- Я тебе ноги переломаю и голову оторву, - приговаривал Цзян Чэн, вытаскивая мальчишку из очередной ямы, - ты чем думал, когда сюда лез?!
- Ломайте, мне-то что?! - Ответил Цзинь Лин запальчиво и сердито. Рядом валялся труп тигра-людоеда с палкой в горле. На морде драной кошки застыло потрясение от того, что с ним справился всего лишь человеческий детёныш. Который, засранец такой, кривил губы и задирал подбородок!
Цзян Чэн собрался уже всыпать племяннику за грубость и неуважение, как вдруг понял, что паршивец этого и добивается.
- А матери твоей я что скажу, когда придёт время?
- Это не моя забота. Что хотите - то и говорите, я за вас и ваши слова, дядя, не отвечаю.
И ведь ушел, и не обернулся, и наверняка сядет на хвост к этим Ланям, с которыми сделался не разлей вода!
Цзян Чэн протер подзорную трубу. За неделю она не подвела его ни разу, и Саньду Шэншоу даже задумался, не выписать ли из столицы толкового алхимика, не начать ли делать такие трубы на продажу, не всех же заклинателей хорошее зрение, а это такая возможность выслеживать нечисть заблаговременно и издалека...
Вот только тайну своего укрепляющего раствора Вэй Усянь и в прежние времена не выдавал, а уж теперь, голова дырявая, так и вовсе забыл. Да и не собирался Цзян Чэн с ним разговаривать, много чести.
И ведь наверняка в подзорной трубе есть какая-нибудь недоделка или изъян, Вэй Усянь же никогда не утруждал себя аккуратностью. И к прорицателям ходить не надо, подведет в самый неподходящий час!
Цзян Чэн решил взять трубу на следующую ночную охоту с собой. Будет работать, как должно, получит имя, а нет - отправится на свалку, где ей, мерзавке, самое место.
Чтобы усложнить испытание, Цзян Чэн отправился в горы, куда редко ступала нога не то что человека, а и заклинателя.
Стояла дружная, хотя и прохладная весна, деревья радовали взор нежной зеленью, никто не ждал от погоды капризов, как вдруг в день охоты солнце запалило так, будто погодному чиновнику на небесах всыпали плетей за нерадивость. Цзян Чэн весь день рыскал по горам, но, как назло, ловил сплошь мелочь.
К вечеру небо почернело. Приближалась гроза с ливнем, вдалеке гремел гром. Цзян Чэн собрался поискать укрытие, но с удивлением и возмущением понял, что почему-то не может взлететь на мече. Он бы проклял все на свете, и непременно доискался бы до правды, но вскоре узрел ужасающую картину.
На черном коне, придерживая богатую уздечку, и... с черно-золотым знаменем царства Вэй позади ехал Вэй Усянь!
Сначала Цзян Чэн не поверил глазам, а потом спросил себя, какого гуя здесь происходит?
Он ущипнул себя за руку, но убедившись, что все еще в своем уме, не пьян, не попал во времена Троецарствия и не поймал искажение ци, навел резкость.
Вэй Усянь огляделся и потрусил к самой высокой горе.
Зарядил дождь, землю заволокло туманом. Цзян Чэн судорожно вспоминал битвы прошлого, но в голову лез сплошь Цао Цао, да то, как проиграл вчистую битву у Красной Скалы. Поговаривали, что в этих краях живет бессмертный колдун, соратник и его друг, великий злодей и чернокнижник, человек блестящей учености, но безнадежно запоздавший во времени.
Погодите, это что же, Вэй Усянь взялся за старое?! Да куда это его влюбленное бревно смотрит, если позволяет изменять себе направо и налево?
Говорили, что колдун этот - записной обрезанный рукав, знаток самых бесстыдных, самых утонченных и порочных наслаждений, и что один из сыновей Цао Цао - тот самый, поэт - делил с ним ложе.
А еще говорили, что колдун не ведает разницы между добром и злом, и ему ничего не стоит дарить изысканные ласки, а через час снять с разомлевшего и счастливого любовника кожу.
Выходит, Вэй Усяню что же, наскучил второй молодой господин Уныние? Цзян Чэн едва не расхохотался.
Свинья останется свиньей, а все эти речи про осознание и перевоспитание - оставьте доверчивым дуракам. Уж в Юньмэн Цзян давно известно, что люди не меняются.
Если колдун все же оторвет недоумку голову, Цзян Чэн плакать не будет, нет, он позаботится о том, чтобы безупречный Ханьгуан-цзюнь не только узнал об измене, но и получил кожу этого неблагодарного осла в лучшем виде. Пусть знает, какое ничтожество взял в свой дом и постель. Им, этим Ланям, полезно время от времени разочаровываться в людях и пить горькое лекарство.
Не помрет, как не помер его старший братец. А нечего было разводить у себя дома вольнодумство и называть братом подлейшего обманщика и сына шлюхи.
Горькому семени - горькие входы.
Спасаясь от дождя, всадник поторопил коня.
Этого не было в «Троецарствии», но легенды говорили, что проиграв битву у Красной Скалы, Цао Цао послал гонца к другу с просьбой. Сына сестры, человека с чистым сердцем, который всегда безупречно выполнял поручения. Три дня и три ночи развлекался с ним колдун, а потом вырвал сердце и содрал кожу, а тело отдал на поругание зверям и горной нечисти.
Цао Цао это ничуть не помогло, и падение его свершилось, и силы света одолели тьму, и настала новая добродетельная эпоха.
Что, если это какое-то заклятие? Что если Вэй Усянь сам не понимает, во что встрял и какую роль играет?!
И думать здесь нечего. Цзян Чэн устроился под раскидистым деревом, но его широкие листья не защищали от непогоды, хлеставшей, будто Цзыдянь.
Да, Вэй Усянь неблагодарная и бесчестная свинья, но можно подумать, Саньду Шэншоу лучше. За ним до сих пор значился долг за золотое ядро.
Невозможность вернуть или отдариться схожей ценностью злила до невозможности, потому что нет у заклинателя ценности большей, чем его мастерство и сила. Он, глава великого ордена, не мог сделать с этим ничегошеньки, он не просил этого дурацкого самопожертвования, он не...
Довольно.
Цзян Чэн резко поднялся.
Вэй Усянь в очередной раз вляпался. Но ни одна собака в мире не смеет отбирать у Саньду Шэншоу того, кому он собрался перерезать горло и выпустить кишки. Ни Цзинь Гуанъяо, ни какой-то замшелый извращенец, сподвижник Цао Цао! Пусть сидит на своей горе тихо и радуется, что позволили столько прожить.
Он вытащит этого дурня, а уже потом решит, убивать его или нет. Заодно избавит мир от мерзости.
Благо, идти не больше часа.
Цзян Чэн вышел из своего укрытия. На него тут же обрушился ливень.
К вершине горы, где, как и говорилось в легендах, и жил чернокнижник, он добрался через два часа мокрый и злой. Дважды его чуть не прибило молниями, которые жаждали позвать на пьянку неприступный Цзыдянь. Молнии почему-то страшно обиделись, Цзян Чэн упрямо шел вперёд к своей цели.
В пещере горел ровный свет и тянуло теплом. Смущало отсутствие охранных заклинаний и талисманов, но вдруг они истрепались? А может, это западня? Да нет, у Вэй Усяня на такое не хватит ни наглости, ни мозгов, убивать главу целого великого ордена.
Войдя, Цзян Чэн прошмыгнул за росший из потолка камень, почти прикинулся ветошью, как вдруг услышал громкий стон.
И стон вовсе не боли и отчаяния, а разнузданного удовольствия.
Не помня себя, Цзян Чэн выпустил Цзыдянь и пошёл убивать бесстыжее порождение тьмы.
- Да, - с таким голосом надо было идти в бордель, а не в заклинатели, - ниже, сильнее, прошу, ваша темность, сильнее....
- Мгм.
Цзян Чэн шарахнул по ближайшему камню Цзыдянем. Камень, само собой, разлетелся в пыль, а сам Цзян Чэн ощутил непреодолимое желание сказать что-то запоминающиеся.
- Вы звали?! Я пришел!
Рядом грюкнуло что-то большое, а голос Вэй Усяня сочился ядом.
- Глава ордена Юньмэн Цзян, что вы здесь забыли?
Когда пыль наконец улеглась, Цзян Чэн утратил дар речи.
Эти два бесстыдника - Вэй Усянь и чернокнижник - стояли полуголые и зацелованные, как девицы из пионового дома. Чернокнижник по-хозяйски поглаживал тыл... да задницу он чужую гладил, задницу! И зубами терзал уже фиолетовую, как облачение Юньмэн Цзян, шею Вэй Усяня.
Но хуже всего было другое. Когда чернокнижник поднял лицо, Цзян Чэн едва не рухнул от удивления.
Потому что проклятым убийцей-чернокнижником был муж, увенчанный добродетелью, благородный Ханьгуан-цзюнь!
-II-
Персонаж считается соответствующим эпохе, если костюм совпадет по силуэту с десяти шагов
(правила по костюму и антуражу с ролевой игры «Битва у Красной Скалы)
(двумя днями ранее)
На столе высилась кипа непроверенных отчетов и сочинений. Учитель Лань приболел, а потому проверка свалилась на Лань Чжаню и Вэй Усяня. Точнее, на одного Лань Чжаню: Вэй Усяню старый смор... дорогой свекор и учитель Лань, чтоб он тысячу лет не кашлял, все еще не доверял и не допускал до проверки того, что понаписали юные адепты Гусу. Ну с малышами понятно, сплошь упражнения по чистописанию и переписывание буддистских притч, а вот старшие ученики... В последнее время старшие писали сплошь о добродетели и о послушании. Как Лань Чжань над этим не кис, Вэй Усянь не представлял, и по мере сил старался помочь с проверкой, то и дело задавая уточняющие вопросы и сверяясь со сборниками, чтобы не сесть в лужу, как в прошлый раз.
С отчетами дело шло веселее, и над некоторыми местами в записях того же Лань Цзинъи (не смотря на тяжелый и местами напыщенный стиль мальчик отличался редкой наблюдательностью и пошутить любил) он хохотал в голос, а Лань Чжань улыбался уголками губ. «Знаете ли вы гусуланьскую ночь? Вот и я не знаю, я по ночам либо охочусь, либо сплю». Это не мешало Лань Чжаню забирать работу на проверку, исправлять ошибки и назначать взыскания. Работы Сычжуя всегда были безупречно написаны и выдержаны, хотя и содержали порой тонкие, неочевидные сразу каламбуры.
- Помяни мое слово, - говорил Вэй Усянь, колдуя над чаем, - если Цзинъи объединится с Сычжуем, вместе они напишут роман, который потрясет Поднебесную. Какие-нибудь «Развеянные чары». А что, хорошее название. Мне нравится!
- Дяде не говори.
«Его хватит удар, - не сказал вслух Лань Чжань, но посмотрел с такой теплотой в глазах, что понял бы даже слепой и глухой, - писать романы - неприлично и аморально».
- Гэгэ, вот уж писать романы вы своим ученикам пока не запретили.
- Мгм.
«Можем и запретить. Скоро девять часов, давай быстрее закончим».
Вэй Усянь взялся за очередной свиток. Он уже выправил все ошибки, как в окно постучал посыльный.
- Госпожа Лань Цзинь просит о встрече.
Старшая наставница девочек не стала ходить вокруг да около.
- Наши барышни изучают некоторые произведения в сокращенном виде. Все же авторы иногда позволяют себе непозволительные вольности, от которых в юных головах заводятся вредные мысли.
Вэй Усянь не выдержал и возвел очи горе. Это не осталось без внимания госпожи Лань Цзинь, которая тут же его пожурила.
- Молодой господин Вэй, наши барышни все еще умеют пользоваться библиотекой и не попадаться. Все они прекрасно знают, но правила есть правила. Смиритесь.
- Зачем? Зачем городить стены, если они ни гуя не защищают?
- Затем, - весело и ядовито ответила госпожа Лань Цзинь и подмигнула им обоим, - что отменить одно правило намного дороже, чем принять десяток. Вы хоть представляете, сколько бумаги придется извести на все согласования и отмены?
- Это правда. - кивнул Лань Чжань.
- А разве недостаточно воли главы ордена?
И госпожа Лань Цзинь и Лань Чжань посмотрели на него, как на безнадежно наивного человека.
- Сейчас наши барышни закончили «Троецарствие». В нашем ордене принято, что сочинения по нему проверяет старший наставник юношей, но этот старый перечник, - госпожа Лань Цзинь в досаде погрозила пальцем, - вздумал болеть и отлынивать от работы!
- Мгм.
- Ванцзи, молодой господин Вэй, уважьте старуху? Я уже все проверила, но я не могу потерять лицо перед этими малолетними пигалицами?! Что это за наставница, которая первая же нарушает правила? Но надо же знать, чего еще могут учудить наши девицы!
Вэй Усяню стало любопытно, а что такого могли выдать юные ученицы Гусу Лань, что их наставница попеременно то краснела, то бледнела.
- Может, не все так плохо?
- Молодой господин Вэй, вы меня простите, но я родила и воспитала семерых детей, четверо из который барышни. И поверьте мне, родительское око всегда должно сохранять бдительность, не то кое-кто примется подметки на ходу резать! Так вы поможете?
- Ну... да.
И госпожа Лань Цзинь вручила им две большущие стопки сочинений.
- Остальное вам донесут завтра, у нас всегда есть опоздавшие. А что вы хотите, весна, никому не до учебы! Совсем с ума посходили...
Сказала госпожа Лань Цзинь, прежде чем уйти. Вэй Усянь уставился на сочинения, как яйца черепахи-губительницы. О сне и игре в тучку и дождик не приходилось и мечтать. Мало проверок, так еще и учительский совет через четыре дня...
- Сам виноват, - мягко сказал ему Лань Чжань.
«Госпоже Лань Цзинь надо сразу и твердо говорить нет, не то она отгрызет тебе руку по локоть, а после скажет, что было невкусно».
- Можно подумать, ты собирался ей отказать?
- Ничуть.
И они сели за работу. Писали барышни в Гусу Лань неплохо, но через две палочки благовоний Вэй Усяня начали утомлять бесконечные восхваления Чжугэ Ляна и тщательно скрытое любование верностью Сыма И своему господину.
- Гэгэ, мне одному кажется, или ваши барышни думают, что... как бы это сказать, достойный Сыма И страдал по своему злодею?
- Не кажется.
Одно из сочинений поразило Вэй Усяня в самую печень. Некая дева Лань Шэнь (моя старшая внучка, не слушает ни меня, ни мать, на каждую черточку есть свое мнение, читать вполглаза и никого не проклинать, после проверки отправлю на кухню драить котлы и чистить репу) утверждала, что в знаменитой легенде про чернокнижника с горы Хун и гонца Цао-Цао все было совсем не так!
«Историю, - писала дева Лань Шэнь недрогнувшей рукой, - рассказывают победители, которым не было резона говорить о друге Цао Цао что-то хорошее. Но разве не должны мы сорадоваться истине и способствовать ее установлению, разве это не долг любого честного заклинателя? Горы и деревья помнят, как все было».
Вэй Усянь расхохотался. Ай да госпожа Лань Цзинь, вырастила благонамеренную бунтарку, не нарушив ни буквы, ни духа правил Гусу Лань!
Почему-то Лань Чжань покраснел ушами и попросил убрать это безобразие. Вэй Усянь не смог пройти мимо и тут же принялся докапываться до правды.
Лань Чжань прикрыл лицо рукавом и поведал, что за год до возвращения Вэй Усяня из мертвых дева Лань Шэнь написала некий рассказ, в котором ужасно распутный старейшина с горы И совратил праведного заклинателя и заставил вынашивать своего ребенка!
- Стой, но это же невозможно!
- Неужели?
Сластолюбивый старейшина умер, а праведный заклинатель пошел продавать свое тело, зубы и волосы, заболел дурной болезнью и умер, а его ребенка сначала усыновили жестокие люди, которые над ним издевались и не давали есть.
- Лань Чжань, это какая-то одноногая собачка. Бесхвостая при этом.
- Знаю.
Выросший ребенок перерезал во сне собственных опекунов, сбежал в Цзянху и сделал любовницей свою сводную сестру - старшую дочь старейшины, а узнав об этом бросился со скалы. В общем, все умерли.
- Ты хочешь сказать, что эта муть... еще не самое плохое из написанного внучкой госпожи Лань Цзинь?
- Ты ничего не хочешь об этом знать.
Сочинение девы Лань Шэнь воистину устрашало. Без стыда и совести она описала все забавы, которым предавались гонец и чернокнижник, и только что картинки не нарисовала. По всему выходило, что добродетельный и чистый душой юноша затрахал бедолагу до смерти, затем освежевал его заживо и сбежал, иначе как объяснить, что колдовство не помогло, а подлый Цао Цао пал?
Юноша после этого жил припеваючи, сделался настоятелем уважаемого монастыря, совращал красивых послушников и паломниц, пока однажды по его душу не явился восставший из мертвых темный заклинатель. Который явился без кожи, как был, и потребовал выполнения супружеского долга. Настоятель послал его к гуям, и вот тогда чернокнижник рассердился, разрушил до основания монастырь, превратился в статую богини Гуанинь и утащил неверного любовника в ад!
В конце дева Лань Шэнь написала, что поведала миру эту историю исключительно во имя прославления нравственности и предостеречь читателей о вреде излишеств. «Сцены соития, уважаемые наставники, эта недостойная просит читать как насмешку над тогдашними нравами и отношениями между царствиями, проникнувшись должным чувством гнева и отвращения».
Ай да дева Лань Шэнь, ай да поганка! Везде себе соломки подстелила, прелесть, что за девушка.
Вэй Усянь жалел только об одном: что на дворе глубокая ночь, все винные лавки закрыты, а последний кувшин «Улыбки императора» он прикончил в честь возвращения Лань Сичэня из затвора.
Ей-право, от прочитанного у него кровоточили глаза.
- Мне срочно нужно выпить!
- Мне тоже, - сказал Лань Чжань и извлек из тайника кувшинчик, - но пить будешь за нас двоих. Дай сюда работу.
- Не дам! - Вэй Усяню вдруг захотелось поозорничать. - Гэгэ, я не хочу остаться вдовцом. Это зрелище не для твоих глаз.
Как Лань Чжань ухитрился одним наклоном головы изобразить оскорбленную добродетель, Вэй Усянь так и не понял.
«Я что, по-твоему, не читал плохих сочинений? Мне показать тебе свое собрание?»
- А покажи.
Перед Вэй Усянем оказалось две сотни свитков, любовно собранных за двадцать лет. Удивительно, но первыми в стопке шли его сочинения об обрезанных рукавах и образцовой семье.
Лань Чжань, что же, хранил их два десятка лет?! Вэй Усянь попытался отобрать этот ужас, но Лань Чжань был неумолим и неподкупен.
- Гэгэ, отдай!
- Нет. Пусть служит примером.
- Вот не надо, я писал прилично!
- Ты писал вздор. И ересь.
Вэй Усянь неудержимо покраснел.
- Всего лишь о том, что обрезанные рукава - тоже люди.
Лань Чжань сидел с таким гордым видом, что до Вэй Усяня дошло: кажется, за столько лет второй молодой господин Лань научился шутить. Он довольно расхохотался и продолжил читать работы. Встречались среди них и мысли свежие, но тяжелого мутного бреда и вранья оказалось больше. Особенно поразило Вэй Усяня замечание к одной из старых работ: «Ученик сам не понял, что сказал».
- Да я сейчас умру от смеха. Как твоего дядю удар не хватил?
- Кто сказал, что не?
После они вернулись к проверке сочинений девиц. Одна из них написала невыразимо печальную песню об участи государыни, казненной Цао Цао. И даже, умница какая, начертила рядом ноты.
Лань Чжань за музыку поставил ей высший балл, указав всего на два недочета в середине, а письменную работу не оценил никак. Написал на полях красной тушью одно суровое и осуждающее «Мгм». Вэй Усянь сначала не сообразил, как же госпожа Лань Цзинь проглядела такое безобразие, пока не понял: ученица наложила на свою работу затейливую печать. Человек посторонний видел на бумаге только то, что хотел, но на тех, кому послание предназначалось, никакие иллюзии не действовали. «Дорогой наставник, эта ученица поздравляет вас с годовщиной возращения в мир живых».
- Это Лань Юэ, - почти с гордостью сказал Вэй Усянь, - она всегда такая. Гэгэ, нарисуй ей отлично от меня по чарам?
- Сам рисуй.
К трем часам ночи они оба походили на замотавшихся адских псов, но обе пачки лежали проверенные и перевязанные ленточками. Ни о каких утехах после такого и речи быть не могло, но Вэй Усянь скорее проглотил бы язык, чем перестал бы озорничать.
- Лань Чжань, гэгэ, я отчего ты так покраснел, когда читал работу девы Лань Шэнь? Она тебя так расстроила?
- Нет.
Слово за слово, он выяснил, что много лет назад благоверный услышал эту легенду и стал представлять их на месте главных героев. Услышав это, Вэй Усянь завыл в подушку.
- Ушам своим не верю, Лань Чжань, ты же был такой хороший, такой благонравный мальчик!
«И каждый день делал зарядку», - ответил ему мстительный и лукавый взгляд супруга.
- Да ты полон тайн и загадок! Неужели ты представлял, что страшный и ужасный старейшина Илин посмеет надругаться над твоей добродетелью?
- Мгм.
Остановиться бы, но Вэй Усяня уже несло.
- А почему бы нам не поиграть, если ты этого хочешь? Чью невинность будет воровать чернокнижник? Твою?
- Нет. Твою.
От удивления Вэй Усянь сел на постели. Постойте, это ему полагалось быть негодяем и возмутителем спокойствия, а не...
- Не то что я против, я очень даже за... но ты уверен?
Лань Чжань повернул к нему пылающее лицо. В свете ночника Вэй Усянь увидел, как белки его глаз покрылись сетью кровавых линий, и от смеси предвкушения забыл, как дышать.
- Я не знаю, как быть плохим. Ты согласишься?
Сначала сердце Вэй Усяня чуть не выпрыгнуло из груди, а потом преисполнилось нежности и восторга.
И предвкушением, чего уж молчать.
- Конечно, соглашусь.
Когда у него еще будет возможность оказаться на месте соблазняемой невинности? Особенно, если Лань Чжань так смотрит?
Полыхающее от смущения ухо очень вовремя оказалось под его губами.
Прокувыркавшись до пяти утра и заснув с чувством выполненного долга (все равно его занятия начинались в одиннадцать), Вэй Усянь оборонил задумчиво:
- Только уйти надо подальше, чтобы наших не пугать, а то мне уже неловко оставлять людей без законного сна.
¬- Тебе? Неловко?
Лань Чжань смотрел так, что становилось ясно: он скорее поверит в то, что в пустыне Ша Мо выпал снег. Вот недоверчивый человек! Вэй Усянь отвернулся к стенке.
- Представь себе. И найти бы тебе черное ханьфу. Гэгэ, я говорил, что черный пойдет к тебе не хуже белого?
Лань Чжань подтолкнул одеяло.
- Спи.
Дальнейшее оказалось делом нехитрым. Вэй Усянь вооружился картой, нашел, где проходила эта гуева битва при Красной Скале, нашел подходящие горы, куда могло занести горе-гонца, нашел поселение неподалеку и отправился уговаривать супруга, которого внезапно одолели сомнения.
Лань Чжаню казалось предосудительным тащить в жизнь не то любимую грезу, не то историю о том, чем заканчиваются все попытки предаться порокам и излишествам.
- Гэгэ! Я тебя не узнаю. Это же просто игра. Жечь курильницу тебе ничто не мешало.
- Курильница всегда в голове.
Вэй Усянь не нашелся, что ответить, а только обнял свою ходячую добродетель и заговорил, что да, если не хочешь и рано, то лучше подождать, что если Лань Чжань боится заиграться и придушить одного бывшего чернокнижника всерьез...
Его уговоры возымели должное действие. Лань Чжань посмотрел возмущенно и с величавым достоинством сказал:
- Полетели.
Сказано - сделано. На месте они нашли богатое селение, которое с этой истории про чернокнижника и залюбленного до смерти гонца жило и кормилось: три раза в неделю одна ушлая госпожа собирала жаждущих и отправлялась в поход в горы, рассказывая при этом не только пикантную историю, но и о красоте родного края и о том, как красиво давали взятки во времена Цао Цао. Некий ученый из столицы - мужчина вида чахлого и печального - утверждал, что никакого освежевания заживо не было!
- Скорее всего тот, кого молва нарекла чернокнижником, был посвящен в некоторые духовные практики западных и пустынных варваров, крайне опасные, к слову. Мне доводилось читать описания некоторых ритуалов, а кое-какие, - ученый поежился, будто от холодного ветра, - видеть воочию. Со всей ответственностью могу утверждать, что во всем виноваты волшебные грибы!
- Грибы?
Вэй Усянь достаточно хорошо знал своего мужа, чтобы сказать: да Лань Чжань так и распирает от любопытства. Столичный ученый, как и все остальные, видел лишь нечитаемую маску.
- Да, грибы! Варвары используют эти грибы, чтобы вызвать видения и отправиться в путешествие по стране духов, в их племенах есть даже особые люди-посредники. Однажды мне я видел танец с бубном такого посредника. Он вызывал дождь. Зрелище дикое, но во многом поучительное. Возможно, когда-то наши предки были также невежественны и поклонялись силам природы. Скорее всего, мы имеем дело с перевранной легендой о посредническом посвящении. Варварские племена считают, что в природе все должно быть уравновешено. Возможно, чернокнижник готовил себе замену. Первая ступень посвящения - это удовольствие, а вторая - мучение и истязание. Варварские племена помещают учеников посредников в кожаный мешок и бьют дубинками, но здесь, как мы можем видеть, дело обошлось питьем отвара из волшебных грибов. Это испытание должно было продолжаться три дня и три ночи, и все зависело от того, выдержал бы гонец вторую ступень посвящения или нет....
Все же ученые - очень странные люди.
- Ну-ну, - в трактир вошла пожилая дама, - врешь ты все, господин Гу, не морочь бессмертным господам голову.
Именно дама, а не крестьянка. Несмотря на простое платье и деревянную шпильку в седых волосах, держалась она с изяществом придворной поэтессы, на которую все смотрят. Ей явно льстило чужое восхищение и сразу же понравился Лань Чжань.
- Бессмертные господа вовсе не против, тетушка, - возразил даме Вэй Усянь, - ведь жизнь порой выделывает удивительные штуки. Словесность такого нарочно не придумает.
- Истинно так, - ответила дама и поставила перед Вэй Усянем и Лань Чжанем два больших сосуда с медом, - не помогут ли мне бессмертные господа?
- Поможем, тетушка, как не помочь, а что сделать надо?
- Сущую ерунду: выгнать с нашем с мужем пасеки двух засланных гуном Цзином пакостников. Не поймите, мы с мужем сами многое соображаем, недаром говорят, что все пасечники немного колдуны, но годы уже не те...
Само собой, Лань Чжань с Вэй Усянем согласились. Пакостниками оказались два пьяных медвежьих духа, пришедших разорять улья и безобразничать. Справиться с ними оказалось не так просто, но все решил мешочек сычуанского перца, учуяв который, медвежьи духи расчихались, да и лопнули. Хозяйка собрала ошметки в совочек.
Вэй Усянь вытащил из носа и руки жало. Пчелы, засранки такие, мало того, что озверели, так еще и кусались. Лань Чжаня они не тронули, наоборот, только что не обжужжали, и то спасибо.
- Тяжба у нас с ним, с гуном нашим. Уже третий год, больно наша пасека на месте хорошем стоит. Муж два дня назад поехал к уездному судье, вот меня и решили напугать, - дама оставила метлу, - три улья разорили, паршивцы.
- Тетушка, может, проще оторвать голову вашему гуну, раз он слов человеческих не понимает?
Лань Чжань коротко кивнул.
- Ах, бессмертный господин, жалко ведь. В детстве это был такой хороший мальчик, только воспитали его неправильно. Лучше скажите, каким же ветром благородных заклинателей из Гусу Лань занесло в наше захолустье?
Из одной любви к искусству и желания распустить хвост перед Лань Чжанем, Вэй Усянь принялся нести вздор про страшные возмущения в великом Дао, великое переселение лисиц, падающих замертво голубей, пролетающих над проклятой горой, где жил чернокнижник, и великий обет по искоренению зла. Лань Чжань внимательно слушал и пытался удержать на лице подобающее выражение. Ему вообще нравилось не только слушать Вэй Усяня, но и видеть, как он говорит с другими людьми. Разумеется, когда не глушил чайниками уксус по старой привычке. Дама то и дело хихикала, а затем заливисто, как девчонка, расхохоталась:
- Так вы молодожены? Что же вы сразу, бессмертный господин, не сказали? - Она хитро подмигнула обоим. - Пойдемте, пойдемте, я вам самые лучшие облачения подберу и по деньгам не обижу, в отличие от соседки Хань, которая дерет с приезжих втридорога, а шьет плохо.
- Госпожа?
Уши у Лань Чжаня полыхали. Его вообще страшно смущала вся эта история и свое в ней участие. Но за хозяйкой пасеки он прошел безропотно.
Оказалось, что, кроме меда, почтенная чета держал еще лавку для любовных утех, где торговала не только всяческими затейливыми приспособлениями, но и нарядами, изображавших знаменитых влюбленных.
- А то мы молодыми не были. Вот как сейчас помню, - дама мечтательно прикрыла глаза, - впрочем, что вам до разговоров глупой старухи. Молодой господин из Гусу, конечно, хочет побыть чернокнижником? Какая у вас замечательная фигура, совсем как у моего мужа в молодости. На вас оно прекрасно сядет.
И вручила помрачневшему Лань Чжаню сверток черного шелка.
- Теперь ты. Сынок, тебе точно нужен доспех и знамя. И лошадь. Ее за небольшие деньги можно одолжить у дядюшки Цю, но доспех тебе будет маловат.
- А что так?
- Так ведь милый, гонец тот был не шибко высокого роста, совсем как я или чуть ниже. Супруг мой, когда мы только поженились, знаете как меня дразнил? «Шаолинь - три цуня в полете». Или даже «Шаолинь - пчела». Ничего, и пчелы кусаться умеют. Прости, сынок. Тебе мази целебной дать?
- Не надо, само пройдет.
Дама и впрямь не отличалась высоким ростом и едва достала Вэй Усянь до груди. Лань Чжань совсем приуныл и наверняка мысленно проклинал и свою затею, и длинный язык Вэй Усяня, и добрую пасечницу.
- Ну, как хочешь. Главное, чтобы тебя, сынок, можно было принять за гонца царства Вэй с десяти шагов. А это мы устроим, иначе я буду не я.
Увидев Лань Чжаня в облачении колдуна-чернокнижника, Вэй Усянь сначала утратил дар речи, а потом и вовсе захотел стащить с благоверного все эти тряпки. Черный цвет придавал ему лихой и злодейский вид, глядя на такого Лань Чжаня, так и хотелось сказать: «Похитьте меня, гранат, яблоки, локву, персики или что у вас там обязательно принесу с собой».
Не человек, а живое искушение.
- С ума сойти, в тебя влюбиться можно.
- Ты еще не?
- По второму, а то и по третьему разу.
- Мгм.
«Льстец. Зачем я только с тобой связался».
- Да затем, - Вэй Усянь поправил на нем пояс, - что без меня и ты, и весь орден Гусу Лань померли бы от скуки. Пошли, погуляем по деревне.
У деревенского колодца слепой певец с чувством исполнял песню о загубленной юной душе. Денег ему насыпали совсем немного, и тогда певец лихо ударил по струнам и запел веселую, препохабнейшую песенку о том, как чернокнижник с горы трахнул и друга Цао Цао, и проходимца Лю Бэя, и адмирала Чжэнь Юаня, и скромника Сыма И, и только на великого Чжугэ Ляна не хватило его пыла, потому что Великий Дракон очень любил родню, маму, жену, ну и третью наложницу Лю Бэя. И вообще, не для всяких там чернокнижников его хризантема цвела.
В этот раз зрители остались им довольны и от души насыпали медяков и серебра, а в глазах некоторых барышень и недавно вышедших замуж женщин читалось любопытством особого рода.
Лань Чжань слушал песню с каменным лицом. Отхохотавшись, Вэй Усянь бросил в шапку певцу четыре монеты и удивлением понял, что тот зрячий, но накапал себе в глаза сока красавки.
- А что вы хотите, молодой господин, публика охотнее платит увечным. Хотите, я спою вам про горе тысячи невинных дев, от которых на тот свет сбежал злокозненный старейшина Илин?
- Не надо!
Утащить Лань Чжаня подальше было самым мудрым решением.
Переночевали они в деревне, а утром Лань Чжань отправился на свободную гору, о которой им рассказали накануне. Вэй Усянь облачился в одежды гонца, взял на конюшне лошадь и чувствовал себя и весело, и донельзя глупо.
То есть облачение ему шло, но так трудно найти мужчину или женщину, которой бы не шли даже такие дурацкие доспехи. Честно говоря, Вэй Усянь сам бы себя трахнул. Но... в душе цветком-падальщиком разрасталось предчувствие неприятностей и проклятая неуверенность. Лишь осознание того, сколько ему пришлось бегать и болтать для осуществления этой затеи, помешало Вэй Усяню послать все к гуям и сбежать на ночную охоту.
Чтобы им не помешали, Вэй Усянь заклял погоду на долгую грозу. Да, так хорошо: гонец должен быть мокрым и усталым, тогда его точно захочется раздеть, обогреть и пожалеть.
Вэй Усяня не покидало чувство, что за ним следят да так, что аж в затылке свербело, но право слово, кому нужен старейшина Илин, когда в этом десятилетии любимым пугалом назначили Цзинь Гуанъяо? И откуда взялось это чувство смутного узнавания, будто он похожее уже происходило? Вэй Усянь выкинул эту глупость из головы и сосредоточился на своей роли.
Что чувствовал гонец проигравшей армии и племянник Цао Цао, о чем думал, и почему нашел логово чернокнижника так скоро? А если допустить, что злодейский дядюшка брал племянника с собой, он знал дорогу и точно не ожидал от старого знакомца пакости? Сломить волю обычного человека намного труднее, чем принято думать, и, пока дело не приняло совсем непоправимый оборот, гонец вполне мог сбежать. Но не сбежал, или не хотел сбежать?
Ну конечно. Вэй Усянь рассмеялся и поторопил коня.
Что если племянничек Цао Цао несколько лет сох по такому видному и нелюдимому мужчине?
Величайший злодей в истории Поднебесной был кем угодно, но не дураком. Желая добиться своей цели, Цао Цао окружал себя талантливыми и незаурядными людьми, с легкостью прощая за ясный ум неказистое происхождение. Он отличался невероятной целеустремленностью и выманил Сыма И на службу хитростью с погублением книг, а кроме него многих других. Неужели любовь и дружба к чернокнижнику до такой степени превосходила тщеславие и честолюбие, что Цао Цао смирился с тем, что человек столь блестящих дарований и ума не желал служить при его дворе и лезть в придворные дрязги и написал письмо с просьбой о помощи лишь тогда, когда Великий Дракон взял его за горло?
Да и каким дурнем надо быть, чтобы принести в жертву племянника доброго друга. То есть парочка из Цао Цао и его чернокнижника были теми еще кровопийцами, но любой, кто идет по темному пути, всегда исходит из целесообразности и пользы дела, а не желания потрясти благородное общество собственным злодейством.
Да и кто в трезвом уме и здравой памяти стал бы так портить свою репутацию по доброй воле?!
Особенно в ту эпоху.
Что-то в этой истории не сходилось.
Погода, между тем, испортилась совсем, и к вершине горы Вэй Усянь добрался, продрогнув, как степной суслик. Дрожащими руками он привязал лошадь к коновязи и отправился на поиски приключений. Сказать по правде, ни о каких весенних играх после встречи с тучами и дождем Вэй Усянь уже не думал: ему хотелось, чтобы его отогрели, напоили горячим и пожалели. Жалкое подобие доспехов он оставил здесь же, вместе со знаменем.
И где же вход? Не хватало еще поймать простуду, под таким-то ливнем!
Услышав перебор гуциня, Вэй Усянь воспрял духом и пошел на звук.
Лань Чжань сидел в глубине пещеры, рядом с разведенным костром и что-то играл. И как играл: вдалеке от дорого свекра и остальных приличных людей он будто отпустил себя и делал то, что хочется.
А уж как он выглядел... У Вэй Усяня вылетели из головы все слова, он порадовался, что никто, кроме него, не увидит Лань Чжаня таким, потому что нельзя сидеть с нечитаемым лицом и служить воплощением выражения: «И тут в цзиньши входит туча».
Большая. Синяя, то есть черная. И ворчит. То есть рокочет, то есть... Ты гонец или восторженный любитель поэзии?! Кому здесь положено быть невинным юношей, а не выпрыгивать из штанов.
Вэй Усянь всеми силами пытался изобразить саму невинность.
Почему-то у него вышел отменный пройдоха.
- Господин чернокнижник, ваша темность, - начал он очень робким голосом, пряча при этом глаза, - у меня письмо. От дяди.
Лань Чжань... то есть чернокнижник милостиво повернул голову.
- Заходи. Садись.
А не слишком ли по-доброму ведет себя страшный и ужасный колдун и распутник? Вэй Усянь достал из-за пазухи письмо, но Лань Чжань остановил его жестом:
- Что случилось? - спросил чернокнижник с таким мрачно решительным видом, будто к его берлоге притащился весь союз, собранный Лю Бэем.
- Как что, продули мы этому хитрому дракону, чтоб степные орлы клевали его печень! Дядя отступил, оставил своих адмиралов на хозяйство, а меня отправил к вам. Сказал: «Делай что хочешь, но привези ко мне этого»....
В легенде использовалось бранное слово, вроде «сладострастного плешивого кобеля», но приличному юноше из хорошей семьи так ругаться не полагалось.
Даже после нескольких лет в армии.
- Мошенника. - Милостиво подсказал чернокнижник и сел ближе.
- Да. Мошенника.
- Ты замерз.
И наплевав на этикет и правила приличия, взял Вэй Усяня за руки, улыбнувшись уголками губ так, что стало больно смотреть.
Лань Чжань, Лань Чжань, зачем ты такой хороший? Вэй Усянь тяжело вздохнул. Его драгоценному плохо давались не то что любые роли, а простейшее притворство. Ну, значит, ему придется играть за двоих. К обоюдному удовольствию.
Вэй Усянь шмыгнул носом.
- Ужасно замерз, ваша темность. Так замерз, что есть хочется и переночевать негде. Можно у вас на ночь остаться, а то снаружи град и великое бедствие.
- Можно. Тебе все можно.
Вэй Усяня посетило чувство, что соблазнять и обольщать опять придется ему, он едва сказал: «Я так не играю», но теперь ему стало даже любопытнее.
Это же какие были грезы у Лань Чжаня: про распутного скромника? Ай да второй молодой господин Лань, ай да тихоня!
Вэй Усянь решительно взял его за руки. Лань Чжань полыхал, как печь для плавления металла.
- Ваша темность, позвольте недостойному согреться о ваши руки?
- Позволяю.
Нет, зачем есть его глазами, они же оба пока одеты. Вэй Усянь не удержался и принялся легонько, будто стрекоза касалась поверхности воды, поглаживать запястья и кисти благоверного. От этого Лань Чжань поплыл и разрумянился. Сразу же захотелось его обнять и разложить поблизости, но... игра.
Если Лань Чжань захочет, он это остановит.
Вэй Усянь положил голову ему на плечо и слегка подул на нежно-розовое ухо, а потом спросил почему-то уехавшим вниз голосом:
- А что это у вас здесь, ваша несравненная темность?
Речь шла о вышитом вороте злодейского ханьфу, где утки-мандаринки и кролики занимались тем, чем обычно заняты влюбленные, когда им никто не мешает.
- Вышивка, гонец. Разве ты не видишь?
О! Да неужели Лань Чжань наконец раззадорился и послал к гуям свою вечную чопорность? Да ради этого стоило все затеять.
Вэй Усянь вдохнул поглубже и понял, что запах сандала, обычно исходящий от Лань Чжаня, будто стал гуще и слаще.
Ну и ну, вот ты какое, ланьское кокетство. Страшное, страшное зрелище, способное поразить неподготовленный разум.
Время отвечать, а подходящие случаю слова вылетели из головы.
- Мое зрение не столь остро. Ваша несравненная темность, а почему у вас такие большие руки?
Он бы для верности эти самые руки поцеловал, но Лань Чжань остановил его взглядом.
- Играть на гуцине.
- И все? А как же вершить всяческие злодейства и темные дела? Мне о них, - теперь настала очередь Вэй Усянь смущаться, - дядя рассказывал.
- И вершить злодейства и темные дела.
«Если задашь вопрос про хвост - укушу», - так и говорил суровый взгляд благоверного.
Ха! Вэй Усянь только этого и добивался. Но он не предсказуемости и решил, что пора развивать наступление и почти целомудренно коснулся чужих губ.
- Ваша несравненная темность, а отчего у вас такие нежные гу...
Лань Чжаню рывком опрокинул его на пол пещеры и поцеловал так пылко, что у Вэй Усяня вылетели из головы все мысли. Воздуха не хватало, голова кружилась, он был готов согласиться на все, как Лань Чжань отсранился.
- Догадаешься, гонец?
Они оба тяжело дышали. Вэй Усянь чуть приподнялся на локтях.
- А может ли ваша несравненная темность повторить?
И они повторили, и не раз, и непременно бы перешли к чему-то более серьезному, но Вэй Усянь хотел озорничать и взять от этого вечера все. Вдобавок, он некстати вспомнил, что послезавтра учительский совет, и Лань Цижэнь наверняка опять примется бухтеть на распущенные нравы молодежи, брата благородной супруги, который опять растранжирил всю казну, непочтение к предкам и старшим... да хоть на повесившуюся мышь!
Даже думать об этом не хотелось.
- Ваша несравненная темность, - Вэй Усянь отстранился, - я все еще мерзну. Не сыграете ли вы со мной в догонялки?
«Какие догонялки, ты с ума сошел», - но Вэй Усянь уже угрем выскользнул из объятий и скрылся за ближайший вырост камней.
- Ловите, ваша несравненная темность!
Долго бегать не пришлось: Лань Чжань зажал его в углу, покрепче перехватил руки и прежде чем поцеловать, спросил:
- Тепло ли тебе, гонец?
Вэй Усянь давно уже согрелся, но слишком хорошо вжился в свою роль божественной танцовщицы, совратителя святых, то есть темных мудрецов.
- Поцелуйте и узнаю.
И это было хорошо. Так хорошо, что они не заметили не то пришедшего по их души Цзян Чэна с Цзыдянем, а парочку армий.
- Вы звали?! Я пришел!
Цзян Чэн так и полыхал праведным гневом.
Чувствуя себя донельзя глупо, Вэй Усянь задал самый дурацкий вопрос из возможных:
- Глава ордена Юньмэн Цзян, что вы здесь забыли?
«И что будем делать мы», - спрашивал суровый взор Лань Чжаня.
За спиной Цзян Чэна ударила молния.
-III-
Боевка с причинением урона по здоровью больше двадцати пунктов на незачипованном мастерами оружии не допускается.
(правила по оружию к ролевой игре «Битва у Красной Скалы»)
Сердце Цзян Чэна полнилось гневом и желчью.
В ярости он сжал кулаки.
Подумать только, этот подлец, из-за которого Вэни сожгли Пристань Лотоса, из-за глупости и неумения знать свое место погибли матушка и отец, который оставил сиротой Цзинь Лина, который предал своего брата и господина... Не то что не раскаивается и не просит прощения, а развлекается с этим белым бревном! Да как он вообще посмел вернуться с того света и теперь ставить его, главу великого ордена, в положение столь дурацкое?! Да убить его мало!
Однако ссориться с Гусу Лань и вылезшим из уединенной медитации главой (все знали, по ком лил крокодиловы слезы Цзэу-цзюнь, но молчали из уважения к былым заслугам и славе превосходного мечника) Цзян Чэну вовсе не хотелось. И вовсе не потому что он боялся неизбежного в этом случае поединка, а потому что он, в отличие от некоторых святош и выскочек, чтил узы родства. И не желал терять многолетние выгоды и рушить договоры из-за этого перебежчика, который опять и снова его опозорил.
Следовало развернуться и уйти, ничего не объясняя, но у Цзян Чэна аж свербело высказать накипевшее и испортить сладкой парочке уединение, ах, простите, совместное совершенствование. Боги, ну и мерзость, хорошо, что матушка и отец не дожили до этого. И стоит ведь, подлец и негодяй, с самом непотребном виде, весь в пятнах и засосах, будто зверь-падальщик с варварских земель, и только что не ржет.
Хоть бы прикрылся!
- Так вот чем занимаются второй молодой господин Лань и Вэй Усянь, когда их никто не видит?
Вместо того изобразить раскаяние и стыд или хотя бы попросить прощения, Вэй Усянь расправил плечи и вышел вперед:
- Глава ордена Юньмэн Цзян, разве это противозаконно?
А-а-а-а-а, утихшее было бешенство всколыхнулось с новой силой, а с Цзыдяня сорвалась фиолетовая искра. В далеком детстве большую часть нахлобучек от матушки Вэй Усянь получал вовсе не за провинности, а за дурацкую привычку отвечать вопросом на вопрос! Матушка это ненавидела и после очередного нравоучения полдня бегала так, словно толпа наглецов подпалила ей хвост и украла лучшие корабли с пристани!
Что же хуже, Лань Ванцзи, благородный Ханьгуан-цзюнь, которого нельзя было заподозрить в привычке издеваться над окружающими, накинул на плечи какую-то неприлично черную тряпку и сказал своим морозным голосом фразу непристойно, да что там, похабно длинную по своим меркам:
- Лань Ванцзи благодарит Саньду Шэншоу за заботу о своем супруге и его старшем брате.
Замечательно, эта отморозь, что же, все поняла?! Никогда прежде Цзян Чэн не ненавидел Лань Ванцзи столь сильно.
- Глава ордена Юньмэн Цзян, - Вэй Усянь и не думал вести себя умнее, и был столь же легкомыслен, как и до своей смерти, - мы все же не ваш храм предков оскверняли, полно так печься о чужой добродетели.
«Хватит караулить чужую игру в тучку и дождик, раз уж своей не завезли».
Это было немыслимо, это было непереносимо! Еще парочка обрезанных рукавов будет указывать ему, как себя вести! Да матушка бы за такое стерла бы в порошок. Юй Цзыюань не терпела неуважения к себе ни от кого. Ни от девки Вэней, ни от самого Будды, которого бы разрубили пополам за один косой взгляд.
- У главы ордена Юньмэн Цзян есть титул и имя.
- Как будет угодно Саньду Шэншоу.
Вэй Усянь все же над ним издевался из-за спины своего белого бревна. Как же низко он пал, до чего опустился, он что же, думал, Цзян Чэн струсит и промолчит?
Но да, конечно, что Вэй Усяню остается, в этом-то слабосильном теле!
Хватит. Каким бы подлецом бы не был Вэй Усянь, как бы не корчил из себя героя, он никогда не стеснялся говорить правду в лицо. А потом за него и из-за него умирали совсем другие люди.
- Это жужжат пчелы или пищат комары?
Сначала ответ показался Цзян Чэну остроумным и метким, а через мгновение он понял, сглупил и подставился под удар, как сопливый мальчишка.
Кто здесь взрослый мужчина? Кто восстанавливал орден, пока кое-кто сидел у себя на горе, а после прохлаждался в Диюй?
- Цзян Ваньинь, вы бы определились уже, комары вам мешают, или пчели.
И у этого неуподобия хватает наглости называть Цзян Чэна взрослым именем, совсем обнаглел у себя в Гусу Лань!
- Вэй Ин, - белому бревну надоело молчать и оно величаво вышло вперед, - довольно.
Хорошо, черному, какая разница?! Все приличные слова у Цзян Чэна кончились, на языке вертелись сплошь портовые ругательства, которыми он не желал пачкать свой язык, а потому высокомерно молчал.
- Гэгэ, я всего лишь пытаюсь говорить. Что я делаю не так?
Все ты делаешь не так, и всегда делал! И уж на людях мог бы не кокетничать со своим... мужем как певичка из дома удовольствий, как Лань Цижэнь терпит это под носом у себя?!
- Гэгэ, это нашему уединению помешали. Или ты скажешь, что я не прав? Но это факт, а с фактами ты никогда не спорил. Что же, если Цзян Ваньинь слышит комаров и пчел, то так и быть, завяжи мне глаза своей лентой и сам отвернись. Будем считать, что мы ничего не видели. Каких только досадностей не случается в жизни.
Проклятье, эта сладкая парочка, эти два обрезанных рукава, что же, на свой манер пытались сберечь его достоинство? На Цзян Чэна накатило жгучее бешенство, которого он не испытывал много лет.
Он не просил великодушничанья с чужого плеча.
- Твоя подзорная труба, - он стремительно вышел вперед, - отвратительно работает!
И даже вытащил ее из-за пояса, и держал на вытянутой руке, будто извивающуюся змею
- А с чего ей хорошо работать, я ведь ее не доделал.
Вэй Усянь ничуть не растерялся и не смутился, только плечами пожал. Он все же накинул на плечи верхний халат, вспомнив, что достойным людям находиться рядом с ним противно.
- Забери уже свое барахло из Пристани Лотоса, не то оно окажется на помойке.
Вэй Усянь пожал плечами.
- Можешь выкинуть или сжечь. Этот хлам меня давно не волнует. Ошибка на ошибке и ошибкой погоняет. И зачем только хранили столько лет.
И хотя прошло много лет, и хотя Цзян Чэн давно уже отрезал этого любителя южного ветра от себя, на него накатила обида. Что же, давно следовало признать, что Вэй Усянь не только жесток и неблагодарен, но и приносит одни убытки. Слава богам, что это теперь не забота Цзян Чэна.
И не его ответственность.
Неужели для этого подлеца дома не осталось ничего важного? Бедный отец, выходит права была матушка от и до, и мало еще вламывала за провинности. Не стоил Вэй Усянь хорошего отношения. Ничуть.
- Как хочешь.
- Трубу верните.
По хорошему, из пещеры следовало убраться как можно скорей, но Цзян Чэн не любил ходить в должниках. И не любил попадать в дурацкое положение и стыдиться самого себя. Но теперь Вэй Усянь дал роскошный повод поставить себя на место раз и навсегда.
Цзян Чэн резко захлопнул трубу и заткнул ее за пояс. Теперь в его глазах она стоила многие тысячи серебром.
- То, из чего сделана эта труба, куплено на деньги Пристани Лотоса, и человека, который всегда потворствовал чужому сумасбродству. Я его наследник и я забираю ее себе.
Вместо того, чтобы промолчать, потупить глаза и проглотить обиду, Вэй Усянь расхохотался.
- Ну так пользуйся и радуйся, но у тебя, Цзян Ваньинь, всегда все сложно. Лань Чжань, спокойно, мы с главой ордена Юньмэн Цзян всего лишь разговариваем. Впрочем, гэгэ, он уже уходит.
О, само собой, Вэй Усянь не мог оставить поверженного противника на поле боя, чтобы он выжил и уполз в свою нору, подвывая от жажды мести и боли, нет, матушка хорошо его гоняла.
Не лучше ли сразу добить?
Но и Цзян Чэн не собирался сдаваться.
- Это теперь так называется?
- Насколько я помню, Саньду Шэншоу в прежние времена не любил мешать занятым людям. Мы с супругом очень, очень заняты и никак не можем уделить вам время. Правда, гэгэ?
- Мгм.
Не в силах слушать это непотребное словоблудие, Цзян Чэн вылетел из пещеры, напоследок выпустив Цзыдянь и со всей силой разнеся в пыль парочку камней над входом.
Пора брать себя в руки. Не то из-за этого мерзавца кое-кто допрыгается до искажения ци.
Вдох-выдох, еще и дождь не думал униматься, вдох-выдох, послали же боги отвратительную погоду.
Отвратительную погоду для отвратительных людей.
И отвратительных занятий.
Успокоившись, Цзян Чэн понял, как сглупил и чуть не отвесил себе пинка с оплеухой. Он действительно нарушил уединение этой парочки гусаков, его никто не звал третьим (можно подумать, он бы согласился), и благодаря своей поспешности дал повод судачить и злословить о себе влюбленному дураку и низкому человеку.
Если бы Цзян Чэн помешал бы парному совершенствованию обычных заклинателей то дело бы решилось в два действия: достойный подарком супруге и ночной охотой с мужем. Но кто в этой парочке муж, а кто жена? Как теперь разобраться порядочным людям!
Погодите, если Вэй Усянь этому бревну жена, то за него же положено давать хорошее приданное и все, что в таких случаях делают, не гору же Луаньцзан взяли себе во владение эти Лани? И теперь что, каждая шавка в Поднебесной будет судачить, что благородный Ханьгуан-цзюнь, виданое ли дело, оказал благодеяние сироте и бесприданнице, а орден Юньмэн Цзян настолько нищей, что не прислал ни пояса с мандаринками, ни нового постельного белья, ни хотя бы кошелька с золотой?!
Это все Вэй Усянь виноват. Вышвырнули из ордена, так ценил бы своего Ханьгуан-цзюня, что взял нищим, босым и без связей, а не толкал бы на непотребство.
«Не нищим, - возразил внутри него голос отца, - самое главное при Вэй Усяне осталось: руки и голова».
Спорить с этим голосом Цзян Чэн не желал, а потом зашагал быстрее. Спустя три часа он вышел к какому игрушечно-яркому поселению.
И вовремя.
Его острые глаза заметили, дым на отшибе, а через трубу Цзян Чэн увидел и остальное: парочка молодчиков поджигала дом, пчелиные улья и зернохранилище. Помянув всех адских судей, Цзян Чэн встал на меч и меньше, чем через десять вздохов был на месте.
Ох и всыпал же он поджигателям, ох и славно погулял в ту ночь Цзыдянь. Вот уж кому бы он с большим удовольствием переломал ноги, но... но на него и молодых недоумков накинулись пчелы!
Жалились они пребольно.
Цзян Чэн отбивался Цзыдянем, костеря летучих убийц, но тут вышла хозяйка дома, выкрикнула что-то резкое и пчелы остановились.
- Ой, беда, беда! Быстро в улья!
Хозяйка - совсем старуха - живо накинула на поджигателей вервие бессмертных и потащила и пинками погнала в амбар, на который навесила заговоренный замок.
- Бессмертный господин, - обратилась она к Цзян Чэну, - простите старую дуру.
- Прощу. Дайте мазь.
Долг велел оказывать старухе почтение и уважение, но Цзян Чэна раздражало в ней все: и малый, не больше пичуги рост, и манеры придворной кривляки, и то, что старуха, несмотря на свои почтенные годы белилась, румянилась и трещала, как сорока!
Дело свое, она впрочем, знала хорошо и мазь у нее работала, только Цзян Чэном в ближайшие два дня можно было смело пугать людей.
- Не беспокойтесь о глупой старухе, бессмертный господин, - хозяйка налила ему настоя с медом, - знаю я, кто к нам залез.
- И кто же?
Старуха расхохоталась, обнажив все до единого целые и белые зубы.
- Подручные гуна нашего. Пасечники мы с мужем, никого не обижаем, но больно на выгодном месте стоит дом наш. Гун Цзинь совсем еще молодой. Батюшка его был человеком хорошим и собственником справедливым, но сына больно разбаловал. Третий год мы судимся. Старик мой к судье вчера уехал, я что-то такого и ждала. Сначала духи медвежьи, а теперь еще и это. Мало отец его в детстве порол, но так единственное выжившее дитя, как здесь не баловать....
Цзян Чэн отставил чашку.
- А скажи-ка, матушка, к какому ордену приписана ваша местность. Янь Чуньфэй?
- Истинно так, бессмертный господин. Но места у нас нехорошие, проклятые, к нам редко когда заклинатели заглядывают. Наш орден о нас и вовсе забыл. Вон, вчера были господа из Гусу Лань, такие славные оба! Так помогли с этими проклятыми медвежьими духами...
Вэй Усянь и здесь напакостил. Хотя....
- Матушка, а дай кисть и тушечницу.
- Зачем?
- Жалобу писать буду.
И Верховному Заклинателю, и Цзэу-цзюню, вконец распустившему вассалов. «Так и так, именитый орден Янь Чуньфэй совсем обленился, мышей не ловит, своих прямых обязанностей не выполняет, допускает халатность, из-за чего в селении Хун»... То-то будет потеха на ближайшем совете кланов, то-то кто-то побегает. И этот кто-то отнюдь не Цзян Чэн.
- Бессмертный господин, - старуха принесла ему еще один лист бумаги, - все так, но так после низвержения ордена Вэнь наша глушь отошла не то Ланьлин Цзин, не то вашему ордену, это у старосты смотреть надо.
- А потом, мать, вас обратно отдали Гусу Лань и Янь Чуньфэй, после большой тяжбы.
И очень больших взяток, потому что пасти эту глушь не хотел никто, Цзян Чэн с трудом отбился от этой сомнительной чести, а у Гусу Лань не было столько денег, чтобы откупиться.
- Ну и дела, - скорбно сказала старуха, - живешь сто лет и не знаешь, к кому идти. Так и помрешь дураком.
- Ни о чем не беспокойтесь, матушка. Где живет этот ваш гун Цзинь?
И старуха ответила, почему-то мечтательно улыбаясь.
- Вы только не переусердствуйте, бессмертный господин.
- Я всего лишь поучу этого обормота долгу правителя и уважению старших.
Дом Цзян Чэн разглядел издалека. Во всю ту же подзорную трубу.
Едва завидев перекошенное и распухшее от укусов лицо Цзян Чэна, более всего напоминающее разбойничью рожу, гун Цзинь залился слезами, заломил руки и закричал в отчаянии:
- Боги, какое уродство! Великое бедствие пришло к нам!
И Цзян Чэн дал себе волю.
В поместье он устроил скандал с подзатыльниками и тумаками. Гун, совсем еще желторотый, избалованный мальчишка попытался что-то возражать, но получил в тот день промеж ушей и за выходки Цзинь Лина, и за острый язык Вэй Усяня, и за его белое бревно, и за тупость вассалов самого Цзян Чэна, начиная с позапрошлого года.
- Чтобы принес извинения, все починил и обращался с этой размалеванной ведьмой, как с любимой бабушкой! Приеду - проверю!
- Так она же старая и страшная! И ничего, что я здесь хозяин!
Гун Цзинь всхлипывал и всячески пытался Цзян Чэна разжалобить, ни дать, ни взять Цзинь Гуанъяо.
- Ты?! Хозяин! Да ты червяк, ничтожество, олух и дурак! Бамбуковых палок тебе, сосунку? Ты о деревне подумал? О том, как тысяча человек из-за твоей глупости и жадности останется без крова? Нет! Тогда ты недостойный собачий сын и коровье вымя! Если каждый сопляк начнет делать, что хочет, от Поднебесной останется меньше фейского ногтя!
В Пристань Лотоса Цзян Чэн прилетел довольный, сытый и с чувством выполненного долга. Почему-то, как не пытался, он не мог вспомнить лица старухи, но решил, что во всем виновата темная ночь и проклятые белила.
Отдохнув и погоняв молодую орденскую поросль на плацу, Цзян Чэн потребовал к себе казначея и велел принести шкатулку с украшениями.
Он все еще не желал ходить в должниках, а потому послал сладкой парочке самый подходящий подарок.
Выиграть открытый спор у Вэй Усяня у него не получалось никогда. Кроме того, Цзян Чэна вечно настигало остроумие на лестнице, чем в его условиях и следовало пользоваться.
«Глава ордена Юньмэн Цзян, знаменитый Саньду Шэншоу просит у благородной супруги прощения за нарушенное уединение».
Он нарочно не написал имени.
Пусть сами разбираются, кто из них жена.
Поколебавшись, он выбрал шпильку, украшенную крупной жемчужиной из Дунхая. Матушка была бы им довольна, она никогда не любила жемчуг и точно бы оценила тонкость намека.
На следующем совете кланов Цзян Чэн едва не лопнул от злости, увидев Вэй Усяня не только с прической, положенной женившемуся взрослому мужчине, но и с этой проклятой шпилькой в волосах.
Благородные даосы смущались и негодовали, но все больше тишком. Не хотели близко познакомиться с лезвием Бичэня.
Вэй Усянь выглядел омерзительно счастливым.
- Это подарок уважаемого Саньду Шэншоу. У главы ордена Юньмэн Цзян прекрасный вкус и тонкое знание драгоценностей. Правда, мне идет?
Стоявший неподалеку Не Хуайсан только что не ухохатывался из под своего веера и говорил, что да, конечно же, Вэй-сюну все к лицу, а семейное счастье и любовь так особенно. Но говорят, глава ордена Юньмэн Цзян еще и чудесной подзорной трубой владеет, которая позволяет видеть неправедное и сокрытое?
Вэй Усянь вертелся и так, и этак, а по спине Цзян Чэна пробежал холодок: он вдруг вспомнил, как на заключение помолвки Яньли украсила волосы этой самой шпилькой, каким счастьем светились ее глаза, как она смотрела на своего разряженного павлина. Дома Цзян Чэн едва не укоротил казначея на голову и не переломал ноги за такое возмутительно расточительство.
Только и оставалось Цзян Чэну, что скрежетать зубами от злости и признать, что этот недостойный болтун и здесь его обставил.
Чему, спрашивается, удивляться: Вэй Усянь всегда изумительно владел языком.
-IV-
Явление божественных сущностей, благородных даосов, чернокнижников, глюков, роялей из кустов и неучтенных родственников Цао Цао отыгрывается словеской! (правила по магии с ролевой игры «Битва у Красной Скалы»)
Все познается в сравнении.
Эту благородную истину Вэй Усяню довелось испытать на собственном опыта. Заклинатели из Гусу Лань отличалась редкостным занудством, ах, простите, чистотой и праведностью, от их травяной похлебки сдох бы сам Цинь Шихуанди, их ученость самого Кунцзы довела бы до сердечного приступа, а о любви ко всем возможным правилам, законам и обычаям говорить вовсе не приходилось. Да что там, любой уважающий себя житель Облачных Глубин прежде читал предписания и наказы, а уже потом что-то делал.
Но никому из этих людей и в голову бы не пришло нарушить их с Лань Чжанем уединение, хотя бы не известив о своем приходе и не постучавшись.
За спиной Цзян Чэна обратились в пыль камни.
Что это сейчас было?
Игривое настроение будто корова языком слизнула. Вэй Усяню было невыносимо стыдно за все это, и за то, что Лань Чжаню пришлось в очередной раз слушать вздорные обвинения - порождения попавшей под хвост вожжи.
- Это Цзян Чэн, - грустно вздохнув, Вэй Усянь устроился на широком плече, - он всегда такой.
- Мгм.
«Твой брат - глупец. Мстительный глупец», - не сказал вслух Лань Чжань, но Вэй Усянь понял его и так.
- Этот глупец полез меня спасать. Или ловить на блуде. Он так ничего и не понял?!
- Это Цзян Ваньинь. Он всегда такой.
«И какое счастье, что Саньду Шэншоу мне не родня и не женат ни на ком из моих родичей», - это Лань Чжаню тоже не сказал, но подумал слишком уж громко.
Вэй Усянь не знал, смеяться или плакать.
К гуевой бабушке! Два женатых... замужних человека не могут спокойно поразвратничать по взаимному согласию. Ради сохранения спокойствия всего ордена и чуткого сна Лань Цижэня они сбежали подальше, забрались в глушь и... Это ужасно.
А хуже всего, пропало желание озорничать и дразниться. Вдобавок, огонь в пещере потух и стало слишком холодно. Пришлось идти под навес за дровами, разводить костер и греть озябшие руки.
Лань Чжань сидел печальный. Ему тоже безнадежно испортили и настроение и предвкушение.
Ведь это в хорошей игре самое главное: то самое чувство вседозволенности, снятых запретов и открытых границ, то самое предощущение сладкой жути и собственной смелости. И где оно теперь?
Вэй Усянь обнял Лань Чжаня за плечи и утешающе прошептал:
- Может, в другой раз получится?
И сам себе до жути напомнил жену, утешающую мужа после того, как у него ничего не получилось. Понял - и тихо засмеялся.
Не сказав ни слова, Лань Чжань вдруг резко повел плечом, а Вэй Усянь оказался у него в объятиях.
Лукавыми глазами из глубины веков на него смотрел чернокнижник:
- Попался!
- Так точно, ваша несравненная темность, - радость захлестнула его с головой, - ловите меня как хотите!
- Ты сам это сказал.
Это оказалось хорошо и остро. Вэй Усянь терял голову от прикосновений, от силы объятий, от того, что даже под маской распутника-чернокнижника Лань Чжань оставался поразительно настоящим и грел лучше солнца. И было так хорошо отдавать себя без остатка, а после брать в ответ.
- А говорил, что не знаешь, как быть плохим, - сказал Вэй Усянь после, уже помогая переодеваться в облачение Гусу Лань.
- Не умею. Скучно.
Так они вместе и вернулись в селение Хун, отдавать лошадь хозяину. Хорошенько все обдумав, Вэй Усянь решил выкупить облачения. Вдруг однажды им с Лань Чжанем захочется позабавиться.
Навстречу им ехала телега на которой сидел высокий крестьянин, вовсе не похожий на крестьянина. Должно быть, муж той самой пасечницы. Ростом он действительно не уступал Лань Чжаню.
- О, заклинатели в нашей глуши! Подвести ли бессмертных господ?
- Дядюшка, - поклонился ему Вэй Усянь, - мы вроде еще не такие развалины.
- Развалины - не развалины, - пасечник хитро подмигнул им обоим, - но устали наверняка изрядно, ведь над нашими горами издавна нельзя летать.
- Отчего же?
- Да говорят, колдун наш, вам, наверное, о нем уже все рассказали, проклял горы. Но тот чудак-ученый, который собирает наши легенды и сказки, вот человеку делать нечего, говорит что во всем виноваты сами горы, которые и мечи делают тяжелее, и тянут на себя всякую сталь. Вот наивный человек, он думает, что нечисти не существует и все это деревенские россказни, а заклинателей, - старик уже не сдерживал веселого возмущения, будто не в силах поверить, что этакая ересь возможна, - величает мошенниками и дармоедами, дурящими доверчивых людей! Помяните мое слово, бессмертные господа, эти ученые однажды додумаются, что власть государя не нужна!
Не то, чтобы Вэй Усянь сам так не думал.
- Ученые порой говорят странное. Лучше скажите, дядюшка, что сами об этом думаете?
Пасечник важно погладил бороду.
- Да то и думаю, что особое железо - особым железом, но и проклинать в прежние времена умели, не то что сейчас. Молодой господин, - обратился он к Лань Чжаню, - сердце кровью обливается смотреть на вас. Спутник ваш едет на лошади, а вы пешком! Забирайтесь в телегу. Не рассыплется эта развалюха, уважьте старика.
Вэй Усянь деловито подтолкнул супруга в спину.
И хорошему мальчику Лань Чжаню ничего не осталось, как сесть в телегу и за спиной возницы бросать на Вэй Усяня чересчур пылкие взоры.
В селении Хун только хулицзин хвостами не крутили, а черепахи не сдавали экзамен на звание чиновника. Нынче ночью два проходимца, подосланные гуном Цзинем, попытались поджечь пасеку и дом дядюшки Чао, но жена его задала им жару.
- А я говорила тебе, старый, не езди в дорогу, беду и убытки «Книга перемен» показывала, но нет, жена же такая глупая!
- Шаолинь, так ведь желание наше исполнилось, и судья сказал, что нашел на гуна Цзиня управу. Лучше скажи, ты сама что сделала и не прикопала ли кого на заднем дворе, а то ведь у пчел мед скиснет!
Пасечница обмахнулась дешевеньким веером, как оружием.
- Да пчел я на них натравила! Вот только жаль одного бессмертного господина чуть не зашибла. Вот кто его просил лезть, мы за столько лет сами привыкли справляться что с бедствиями, что с чужими слугами! О, вот и бессмертные господа! Может вы его знаете, высокий, вечно недовольный всем красавчик.
Говорят, молния дважды не бьет в одно место. Врали.
- Как не знать, тетушка? - Покаянно ответил Вэй Усянь. - Ведь это мой названный брат.
Собравшаяся у колодца толпа ахнула. Здешние крестьяне очень любили истории с неожиданной развязкой. Давешний ученый взял слово:
- Как я уже говорил, колдовства не существует, а есть лишь тьма невежества, принуждение, использование человека человеком и право на насилие, которое мы вручаем либо армейскому сброду, либо так называемым заклинателям. На деле же они мошенники, владеющие определенными древними навыками и волшебными грибами.
Вэй Усянем вновь, как во времена учебы под крылышком Лань Цижэня, овладело желание проказничать и доводить достойных людей. Под суровое «Мгм» Лань Чжаня он поднял руку:
- Господин ученый, а умеете ли вы поднимать мертвецов?
- Что за вздор, конечно, не умею!
- А я могу. И любой заклинатель может.
И под веселый свист толпы, которая узрела подлинно счастливый конец истории, они с Лань Чжанем пошли к гостинице, но их перехватил пасечник.
- Я давно не играл, но не откажутся ли бессмертный господа сыграть со мной в вэйцзы?
Вэй Усянь умел играть в вэйцзы, но страшно не любил, а Лань Чжань - любил, но играл редко, поэтому слушал его советы.
Играл старик превосходно. Жена ему ничуть не уступала и с не меньшим воодушевлением подсказывала, как ходить.
- Бессмертные господа, - неожиданно спросил дядюшка Чао, - а как поживает моя гора?
- Какая гора?
Не сразу понял Вэй Усянь, а до Лань Чжаня, видимо, дошло, иначе, почему он так спокойно и осторожно отложил белый камень?
- На той самой горе, где вы вчера развлекались, а я тринадцать с лишним лет писал трактат о свойствах железа и устройстве человеческого глаза. Но так и звали меня в ту пору Ля Феем. Шаолинь, интриганка, ты что же, ничего им не рассказала?
- Дурак, я тебе приятное сделать хотела. Я ведь сразу поняла, что они тебе понравятся, особенно мелкий, ему, как и тебе, больше всех надо!
У Вэй Усяня будто под ногами затряслась земля. Все, что он мог сделать, это застыть, как изваяние, набрать в грудь побольше воздуха и сказать изумленное:
- Ой.
Само собой, пасечница потом отпоила его чаем и легонько стукнула веером по голове.
- Этот дурень, конечно, великий человек и мой муж, но не льстите так ему, бессмертный господин. Зря я, что ли, этого чернокнижника столько перевоспитывала?
Лань Чжань уже ничего не понимал. Вэй Усянь пытался придумать хоть что-то приличное, но ему хотелось вопить от радости, как мальчишке, который увидел убеленного сединами героя.
- Я по вашим исследованиям подзорную трубу собирал! И не только ее.
От этих его слов пасечник рассердился.
- Раз собирал, то почему же ты, транжира этакий, смеешь утаивать сокровища от государя и ученых мужей. Неблагодарный ты ученик, горе учителя!
- Ученые, - вступился за него Лань Чжань, - не знают, чего знают.
Так дядюшка Чао признал себя побежденным. Настала очередь его жены вести беседу.
- Да чего здесь рассказывать, - тетушка Шаолинь разлила по чашечкам молодой чай, - в армию сбежала, потому что как я могла сидеть дома и вышивать, когда любимый дядя воевал за объединение Поднебесной? Меня даже не сразу раскрыли, такая я была отчаянная и нахальная, только когда добыли мы приграничную крепость царства У, приставили меня к награде и отвели к дяде. А уж он-то меня знал, выдрал за уши и сказал, что если б не моя воинская доблесть и совершенные подвиги, отдал бы срочно замуж или сослал в монастырь, но надо же воздать герою должное! Осталась я при нем, горя не знала, но стал мой дядя навещать этого проходимца. Очень уж он мне глянулся. Знаете, бессмертные господа, какой он в молодости красавец был, это сейчас одним мослы и борода! И подержаться не за что.
- Ты, Шаолинь, тоже не фея.
- Ха! Я еще ого-го, а ты ворчишь целыми днями и покупателей пугаешь! Но это сейчас, а раньше.... Раньше, бессмертные господа, когда из него песок еще не весь высыпался. Поймите старую женщину - здесь и бы и святой не устоял. Но кое-кто только и мог что читать Лао Цзы да пытаться переспорить моего дядю. А надо было всего лишь нанять толкового летописца с медовым языком. Меня он не замечал, я уж решила помереть девственницей... но тут моя дядюшка, тысячелетних ему мучений в обители Янь-вана, продул битву при Красной Скале, вызвал меня и вручил письмо. «Найти, - говорит, - старину Ля Фэя. Он знает, что делать». Еду я по разоренным землям, думаю, не видать нам объединенной Поднебесной, приезжаю на эту проклятую гору и решаю: да будь что будет. Жаба давит умереть девственницей.
- Откуда... откуда слухи?
Спросил пораженный Лань Чжань. В самом деле, откуда же выросла эта сплетня об извращенном убийстве гонца?
- От дяди моего, очень ему не хотелось отдавать своих сыновей для такого мерзкого дела. Для этого вполне годилась наглая пигалица.
- Только я бы, - пасечник высоко поднял свою пиалу, - не стал бы этого делать. Я ведь с самого начала говорил, что этим все кончится.
- И вы... в тучку и дождик, да?
Вэй Усяню хотелось улететь на собственных ушах. Прихватив при этом Лань Чжаня, да.
Пасечник рассмеялся до слез.
- Тучка, дождик! Сейчас! Я пил за упокой дела моего друга и у меня было лучшее в мире вино. Как же я мог его бросить. Пьянствовали мы, пьянствовали! А потом и играли, и чего только не делали, и поженились. Имена нам, правда, пришлось сменить.
Домой Вэй Усянь возвращался довольный, как помытый слон.
Добрые старики долго махали им вслед.
- Обязательно прилетайте еще, не то я пристукну этого ворчуна и зануду!
- Шаолинь...
В Гусу Лань они прилетели уже почти перед самым учительским советом. Перед воротами их ждали две барышни: Лань Юэ, которую Вэй Усянь учил рисовать и восстанавливать лица по черепам, и девочка, чрезвычайно похожая на госпожу Лань Цзинь.
- Учитель Вэй, - спросила она, требовательно глядя ему прямо в глаза, - скажите, понравилось ли вам мое сочинение про гонца и чернокнижника? А то бабушка и учитель Лань ругали и стыдили меня перед всем орденом.
Вот же два старых дурня. Вэй Усянь едва не расшиб себе лоб. Нет, у него, конечно, от сочинения барышни Лань Шэнь кровоточили глаза, но это же не повод обижать человека.
Лань Юэ, засранка, смотрела на него как на самого справедливого человека на земле. Или хотя бы на самого умного.
Что делать?
Он переглянулся с Лань Чжанем. Благоверный тихонько фыркнул, показывая, что эту трудность Вэй Усянь должен разрешить сам.
- Лань-шичжи, - он решил зайти издалека, - ты очень талантлива и твое сочинения я точно никогда не забуду.
- Спасибо! - Девочка подпрыгнула, но сразу же взяла себя в руки. - Но....
- Но лучше тебе почитать хорошей поэзии и сходить в книжную лавку купить новеньких романов. Ты еще ученица и только учишься.
- А что вы....
Но Лань Юэ одернула подругу за подол и утащила за собой, приговаривая все: «Вот видишь, учитель Вэй такой справедливый, а ты не верила, где мои пятьдесят слитков».
- Мгм. Лгать запрещено.
- Гэгэ, я всего лишь недоговорил. Хорошему писателю нужна каменная задница. Как и художнику.
На учительском совете Лань Цижэнь долго цеплялся к их подозрительно довольному виду, а затем выдал убийственное: «Наша молодежь совсем не учится, не чтит старших и обычаи, а вместо музыки, очищающей разум и дух, сочиняет мерзейшие из извращений! И я знаю, кто в этом виноват».
Вэй Усянь громко зевнул за всех наставников.
Все было как обычно.