Юность

– Зайка, – протянул я, ущипнув Мэй за ногу.

– Холден отстань, сегодня воскресенье и я хочу поспать, – сонно и недовольно пробормотала она, отвернувшись.

Я поцеловал девушку и встал. Котяра валялся в ногах, мирно спя. Я подошёл к холодильнику, но там ловить было нечего. Немного помявшись, я пошёл в супермаркет. В прошлый раз Мэй готовила для меня, теперь моя очередь. Да и Дарси тоже не помешало бы поесть.

Я быстро прошёлся по магазину, купив всё самое необходимое. Уже на улице моё внимание привлекла немолодая женщина, просящая милостыню. Рядом с ней стояла тележка, в которой что-то лежало. Мне показался знакомым этот силуэт. Подойдя ближе, я понял, что не ошибся.

– Мама... – она выглядела совсем старой, хоть ей и было не больше пятидесяти. Одежда была порванной и грязной. Она болела. В тележке было несколько бытовых приборов и когда-то её самое любимое платье.

Она взглянула на меня лишь краем глаза, не переставая говорить: «подайте, купите, посмотрите».

– Мама, это я – Холден, – я встал прямо перед ней, надеясь, что она посмотрит на меня, но та только сдвигалась в сторону. – Мама, я могу дать тебе денег. Ты можешь не стоять здесь, не продавать свои вещи. Мама, сколько тебе нужно?

Так и не взглянув на меня, она прошептала:

– Уходи, не пугай людей.

Эти слова, как острый осколок стекла, врезались мне в сердце. В её глазах я всегда был монстром, даже когда помогал ей, когда говорил о своей любви. Она всегда ненавидела меня, не любила. И винила в смерти Брайана. Хотя знала, она прекрасно знала, кто убил его.

Я схватился за её тележку и одной рукой перевернул, высыпав всё содержимое на асфальт.

– Когда ты говоришь, что я монстр, помни, кто воспитывал меня, – я видел, как её трясло от страха, мне и самого трясло, только от злости и обиды.

Я схватил пакет с продуктами и побежал домой. В голове только и крутилось это слово, которым она так часто меня называла: «монстр». Так, в открытую, прямо в лицо она повторяла это много и много раз, а я плакал, говорил, что не причиню ей боль, что люблю её. Такой маленький, в грязном сером свитере сидел перед ней, обняв её колени, ревел и говорил о любви. Я всегда ей это говорил, искренне, по-настоящему, ей единственной. Каждый божий день, сотни, тысячи раз. Но никогда не слышал этого в ответ. Я так нуждался в этой простой фразе: «Я люблю тебя, сынок».

Входную дверь я открыл с ноги.

– Холден, что-то случилось? – подскочила Мэй, сидевшая до этого за столом. Она напряглась, сжав ладони в кулаки, она тоже боялась меня.

– И ты, и ты такая же. Ты тоже считаешь меня монстром. Ты такая же, как она! – я кричал. Очень громко. Я ощущал эту бешеную ярость по всему своему организму, она пульсировала и горела, как будто моё тело сейчас взорвётся. Я взорвусь.

– Холден, успокойся, пожалуйста, – тихо говорила она. Почти так же, как мама. Она была её копией. Во всём.

– Ты... – до меня донеслось жалобное мяуканье. Прямо под моими ногами. Он смотрел на меня своими черными глазами. Такой жалкий, он тоже ждал, когда же ему скажут, что любят его. – Не дождёшься.

– Холден, нет, – закричала Мэй. Но было поздно. Я схватил его и с огромной силой швырнул, швырнул в стену. – Умри, зачем тебе жить, если тебя не любят? Зачем?

Я хлопнул дверью и ушёл из этого дома. Подальше от этих криков. Подальше от них.