Сентябрь 2000
– Оливия! Оливия! – Послышалось в темноте. – Оливия, очнись! – Так больно. Почему мне так больно? – Ну, давай, очнись же! – Глаза жгло от света, который рассеивался слишком долго перед тем, как я увидела лицо Вероники. – Эй, привет! – Она улыбается.
– Почему мне так больно? – Спрашиваю я.
– Ты попала в аварию. У тебя сломаны руки, пара ребер, и наложено несколько швов на голове. Все очень серьезно, но ты справишься. Предполагая твой следующий вопрос: с Селеной все в порядке, ребра повреждены из-за ремня безопасности, но он спас ее. Она в детской больнице под наблюдением врачей, с ней сутками...
– Сутками?
– С ней сутками сидит Марк. Ты была в коме три дня.
– Нет, нет, нет! Только не Марк! Я должна увидеть ее! – Я попыталась встать, но оказалась настолько слаба, что не смогла поднять собственную голову.
– Тебе нужно лежать. С ней все в порядке. Она спрашивала о тебе. Я рада, что могу сказать ей, что ты очнулась. Знаешь, здесь была твоя семья, но я отпустила их. Им нужно поспать.
– Ты не понимаешь.
– Марк готовит бумаги по лишению тебя родительских прав. Дела совсем плохи. Он использует в качестве основного аргумента твою проблему с алкоголем. Когда на место аварии приехали медики, они записали, что от тебя несло спиртом. Неужели это правда, Оливия? Что, черт возьми, произошло?
– Я не пила. Это Марк подмешал мне что-то на встрече.
– Встрече?
– Он предложил мир, если я публично извинюсь перед ним. Но это был обман. Он угрожал мне и просил подписать бумаги, чтобы забрать Селену. Забрать мою дочь. Я не пила. Вероника, поверь мне!
– Боже мой! Ты же сказала, что едешь в школу.
– Прости, я хотела помочь. А теперь потеряю свою дочь. – Слезы непроизвольно начали литься из моих глаз. – Я не могу потерять Селену. Мою путеводную звезду. Мой свет.
– Тебе повезло, что я настояла на проведении анализов, которые должны быть готовы на днях. А еще нашла тебе адвоката. Тебе стоит меня внимательно выслушать.
Лампа на потолке мигает и порой издает противный треск. Это не дает собраться с мыслями и выводит меня из себя. Я бы с радостью кинула в нее банкой газировки, которая стоит рядом. Было очень мило с их стороны предложить мне ее, забыв открыть. Ведь женщина со сломанными руками может справиться сама. Возможно, эти люди и не хотели быть милыми. Вероятно, для них женщины, подобные мне, не заслуживают хорошего отношения. Должно быть, кто-то из них сейчас наблюдает за мной из-за стойки регистрации и ехидно посмеивается. Кого-то я знаю. Например, девушку, отвечающую на звонки. Телефон то и дело нарушает тоскливую тишину вокруг, блондинка снимает трубку и мило произносит: «Здравствуйте, вы позвонили в отдел опеки. Меня зовут Катерина, чем я могу вам помочь?»
Катерина Лисова – мы учились с ней в одной школе. Я видела это лицо каждый праздник в главной роли школьного спектакля. Его сложно было забыть: белоснежные брови с такими же ресницами, сейчас аккуратно замаскированные тушью, хоть как-то обозначающей границу ее тусклого взгляда. Она всегда была милой, хотя возможно, она до сих пор оставалась такой. Иногда она смотрит на меня, недолго, но мне хватает, чтобы увидеть на ее лице пренебрежение. Все изменилось, теперь люди не улыбаются мне. Плевать! Сейчас меня волнует только моя дочь. Я осматриваюсь: бледные стены увешаны детскими фотографиями, под каждой из которых надпись: «Мне нужны мама и папа. Алиса, 4 года». Словно бирка или ценник. Меня начинает трясти от мысли, что фото моей крошки может оказаться среди них. Ее не отнимут у меня. Я не позволю.
– Оливия Муссон, Оливия Муссон! – Я отзываюсь не сразу. – Вас готовы принять.
Несколько секунд я мнусь у входа в кабинет, после чего локтем давлю на ручку, игнорируя боль, и со второго раза у меня получается открыть дверь. За столом сидит женщина моего возраста. Мне так кажется. У нее красивое, полное лицо и свежий румянец. Ей за тридцать, но не больше тридцати пяти.
Я зашла в кабинет, и воздух вокруг потяжелел. Он давил сверху, мешая сделать шаг навстречу. Чему? Сокрушительному решению органов опеки? Разве они не должны заниматься сиротами? Моя дочь не из них! У нее есть я! И даже отец, пропади он пропадом!
– Прошу вас, присаживайтесь.
Я послушно выполняю требования женщины: ногой отодвигаю стул и осторожно усаживаюсь напротив.
– Меня зовут Мария, моя обязанность – выяснить все обстоятельства дела, и по необходимости...
– Отобрать у меня Селену? – Перебила я. – Где моя дочь? Почему я не могу ее увидеть?
– До выяснения всех обстоятельств ваша дочь будет находиться у отца. Так как ваши родители не в состоянии следить за ребенком.
Точнее, у них есть уже один балласт на шее в виде моей сестры, на который и расходуются все их силы.
– Скажите, с ней все в порядке?
– Трещина на ребре и пара швов. Девочка многое пережила, и сейчас ей лучше быть в безопасности.
Боже мой.
– В безопасности? Я ее мать!
– И, тем не менее, именно с вами она получила эти травмы. Вы не уберегли ее.
– Это был несчастный случай. Что-то с машиной...
– Оливия, вы были пьяны, а машина полностью исправна. По крайней мере, была таковой.
– Вы обвиняете меня? Я бы никогда не причинила ей боль! Селена – все, что у меня есть. Понимаете? Все! Вы не можете забрать ее у меня.
– Мы никогда не забираем ребенка из семьи без достаточных на то оснований. Думаете, вы первая мать, роняющая слезы в этом кабинете?
И вправду, эта тесная комната с одним окном на теневой стороне, где света было слишком мало, вполне могла вместить чье-то горе. Раз за разом, складывая стопками одно на другое. Может, от этого воздух ощущается таким тяжелым?
– Сколько уже здесь было наркоманок, потаскух и мерзавок, покрывающих своих мужей... Алкоголичек. Каждая из них клянется, что любит свое дитя. Некоторые плачут в этом кабинете не по одному ребенку. Кто-то говорит правду, но если есть угроза жизни и здоровью ребенка, мы не можем быть в стороне.
– Вы ведь даже ничего не знаете.
Неужели я пала так низко? Раньше меня никогда не приравнивали к наркоманкам. Я и подумать не могла, что при живой матери моя дочь появится в базах органов опеки. И что с отцом Селене будет безопаснее, чем со мной.
Как я могла допустить подобное? Неужели он был прав, и я не достойна ее?
– Оливия, поймите, у меня нет цели – лишить вас родительских прав. Я хочу разобраться, помочь вам. Я и сама мать. Мать для каждого ребенка, чьи портреты висят в коридоре. Я могу понять, как порой угнетает материнство. Расскажите мне, как вы оказались в таком состоянии за рулем автомобиля в тот день?
Я рассказала ей все, не утаив ни одной детали. Так велели сделать Вероника и адвокат, которого она нашла мне.
– На этом все. Мне не нужно ваше осуждение или жалость. Все, чего я хочу – увидеть дочь.
– Если вы говорите правду, то думаю, у вас есть шанс побороться.
– Если говорю правду? – Возмутилась я.
– Ваш бывший муж и вправду собирает документы. Здесь вы не соврали. А также, – она достала конверт из нижнего ящика, при мне открыла его и начала вдумчиво вглядываться в текст, – вы не солгали, что не пили в тот день. В вашей крови обнаружена критичная концентрация седативного вещества.
– Снотворное?
– Что объясняет, почему вы уснули за рулем. – Я уснула? – Я полагаю, что стресс не давал вам уснуть, и когда цель в виде вашей дочери оказалась с вами, мозг просто отключился.
– Боже мой! Вот же Марк мразь!
– К сожалению, доказать факт, что препарат был принят принудительно, практически невозможно.
– Но как же? Я же все рассказала. Не забирайте ее у меня!
– Оливия, повторюсь, но я здесь, чтобы помочь вам. Вы не докажете, что Марк виновен. Это скажет и ваш адвокат, и любой здравомыслящий человек. Также ваш рассказ не отменяет того факта, что алкоголь в вашей жизни занимает слишком большое место. По вашим словам, вы отказались от него. У меня на руках есть ваша характеристика от горожан, соседей и близких. Никто не отрицает, что у вас есть проблемы, хоть в остальном и описывают вашу личность с хорошей стороны. И все же это опасность, которую я не могу допустить.
– Вы позволите Марку взять опеку? Он же жесток! Как вы не понимаете!
– Я позволю.
– Да вы издеваетесь! – Я вскочила со стула, игнорируя боль.
– Немедленно сядьте, Оливия! Я позволю ему временно приютить у себя Селену. Он ее отец. У него, как и у вас, есть права. Временно, пока вы не пройдете реабилитацию. Все в ваших руках.
– Увы, мои руки сломаны.
– У вас получится. А теперь идите. Насколько я знаю, у вас встреча с инспектором.
– Спасибо.
Из кабинета я вышла сильнее, чем зашла. Чертова реабилитация! Чертов Марк! Он победил, пора бы уже признать поражение. Заочное поражение. Но я не сдамся, буду биться до конца. Все не может закончиться вот так. Возможно, Марк был прав, и ей действительно лучше с ним? Ну уж нет. Я не позволю ему быть правым.
На регистрации все также сидела Катерина. Она перебирала бумаги, создавая иллюзию занятого человека. Я решила отвлечь ее от дел, все-таки мы знали друг друга с детства. Позади нее на полках столько бумаг и личных дел, аккуратно расставленных по алфавиту, что она вполне может знать адрес Марка в Гристоуне.
– Привет. Отлично выглядишь, – обратилась я к ней. В ответ она посмотрела на меня презрительным взглядом.
– Спасибо. Оливия, я работаю. Тебе что-то нужно от меня?
– Наверняка на Селену заведено личное дело? Могу ли я ознакомиться с ним?
– К сожалению, не положено.
– Прошу. Я бы не просила, если бы это не было действительно важно.
– Знаешь, мой муж работал на заводе в сгоревшем цехе. Он сидел на пропускной в тот день, когда случился пожар. Вскоре его уволили.
– Ты веришь в то, что активисты причастны к пожару? Это же глупо.
– Даже если не они зажгли огонь, возгорание все равно случилось по их вине. По твоей вине. Так что я бы могла помочь тебе, но не стану.
– Да ты чокнутая!
– Проваливай отсюда. Тебе воздалось по заслугам.
И я ушла.