Мое лимонное дерево

– Боже мой! – Вероника бросилась к телу, совершенно не брезгуя зловонной лужи, что стала для моей сестры временной погребальной.

Кристина лежала с открытыми глазами, которые уже давно потеряли ту точку, что она прожигала взглядом. Что произошло? Почему именно так? Разве моя сестра заслуживает уйти как один из убогих наркоманов от передозировки в притоне?

– Кристина! Кристина! – Вероника начала трясти ее тело в тот момент, когда мы с матерью, как худшие представители нашей семьи, просто не двигались с места.

Я как парализованная наблюдала за происходящим, с распахнутыми от шока глазами таращилась на тело собственной сестры. Она мертва. Только это и крутилось в моей голове. Я наблюдала за тем, как Вероника прикладывает ей пальцы к горлу, пытаясь нащупать пульс.

– Звоните в скорую! – Кричала она, а я слышала ее голос сквозь гул, словно оглушенная после взрыва. Я игнорировала слова Вероники, лишь смотрела в глаза сестры, что в какой-то момент моргнули. Боже мой! Она жива! Ну, или у меня окончательно поехала крыша.

– Скорую, мать вашу! – Продолжала кричать Вероника. – Она жива! Кристина жива!

Нет. Это не глюки! Боковым зрением я успела увидеть силуэт матери, что покачнулась, схватилась за голову обеими руками, и издав дикий крик: «Это уже слишком!», выбежала из бункера.

– Скорую! Мне нужно вызвать скорую помощь! – Запаниковала я. – Она жива! – Я оставила сестру и побежала к телефону. – Кристина жива! Она жива!

В тумане. Именно так можно описать следующие часы. Мы снова были в больнице. Все, кроме матери и Селены. Первая осталась дома под предлогом, что у ее внучки и так слишком много потрясений в жизни, но я знала, что на самом деле движет матерью. Боль, с которой у нее больше нет сил справляться. Я уверена, что найду ее в саду среди лимонов, когда вернусь. Ведь именно там она хранит свою грусть.

Я не заметила, как наступило утро. Не то чтобы время шло слишком быстро. Наоборот, казалось, что прошлая ночь никогда не закончится, и к моменту, когда взошло солнце, рассвета никто не ждал.

– Она пришла в себя, – сказал врач, наконец вышедший из палаты Кристины. – Сейчас ей нужен отдых. Она многое перенесла. С кем я могу поговорить о ее состоянии наедине?

– Со мной! – Я перебила отца и отправила его в палату к Кристине. Если дела совсем плохи, то лучше пусть он услышит это от меня.

– Необходима незамедлительная госпитализация вашей сестры в психиатрическую клинику. Я не вправе принудительно определить ее туда, так как она не причинила вреда никому, кроме самой же себя. Она истощена как морально, так и физически. Вероятно, Кристина пролежала на полу не меньше недели, отчего у вашей сестры образовались пролежни на левом боку. А из-за того, что она все это время еще и ходила под себя, образовались язвы в нижней части тела. Ей необходима психиатрическая помощь. Кристина сама довела себя до критичного состояния.

– А укусы на ее руках?

– Думаю, она сама нанесла их себе. Простите, возможно, я покажусь весьма бестактным и непрофессиональным, но все же спрошу: как вы допустили подобное?

– Я думала, что у нее все под контролем. – Мне резко поплохело. – Простите, не могли бы вы оставить меня одну?

Стыд. Вот, что я тогда почувствовала. Стыд за свое собственное безрассудство. Неужели наша семья никогда не успокоится? Кто пишет историю семьи Муссон? Кто так издевается над нами? Этот кто-то перекрывает мне кислород. Я задыхаюсь, но все никак не умираю.

– Привет, – я поздоровалась с сестрой. Мы остались наедине, и мне хотелось так много у нее спросить.

– Привет, – еле слышно ответила она. – Как бабушкины похороны?

– Сначала все шло по плану. – Я улыбнулась.

– По плану?

– Мы пели «Caravan».

– Мирра любила эту песню. Мама, наверное, была в шоке. – Кристина ответила обессиленной улыбкой.

– Не то слово. – Я коснулась руки сестры, которая была полностью покрыта следами зубов. Зачем ты так с собой?

– Я хотела чувствовать! – Сказала она, словно прочитав мои мысли. – Мне так стыдно, что я не нашла в себе сил попрощаться с ней.

– Все хорошо. Она знала, как ты ее любишь. – Если бы у сестры были силы заплакать, то она непременно сделала бы это. Но ее глаза были сухими, и почему-то именно в них я разглядела столько страданий, сколько не видела за все время, проведенное рядом. – Поделишься со мной своими чувствами?

– Я должна уйти отсюда. – Ее затрясло.

– Прости, но ты должна остаться. – Она растерянно посмотрела на меня, и я рассказала ей все. Все те слова, что озвучил мне доктор. – Я не могу потерять тебя. Ты же моя сестренка. Пройди реабилитацию. Если не хочешь ради себя, то сделай это ради меня, матери и Мирры. Ведь тебе стало лучше с появлением Вероники.

Кристина еще долго смотрела перед собой. Она то учащенно дышала, то наоборот, задерживала воздух внутри себя. Ей было страшно, но устала она намного больше. Это было заметно невооруженным глазом. И когда сестренка говорила с Вероникой немного ранее, она уронила одну фразу, что дала мне надежду: «Мне было так хорошо с тобой, и сейчас так стыдно перед «АС» за то, что я все в один миг потеряла. Все наши старания. Так жаль».

– Мама не простит меня. Она не переживет подобного позора. Я и так доставляю этой семье немало хлопот. А стыда? Мир вокруг губителен, а это порочное общество только подкинет дров в огонь.

– Поверь, в последнее время я так опозорила нашу мать в ее же глазах, что твое присутствие в клинике уже не будет таким большим ударом. Я позабочусь об этом. Поверь, как бы как бы она ни пыталась держать лицо, оно слезет с нее заживо, если мама потеряет кого-то из нас. Она любит. По-своему, но любит.

– Я шла на поправку. Я чувствовала это. Когда я рисовала те листовки для «АС», то и вправду верила, что могу изменить мир за железными стенами. Прости, ведь я не рассказала тебе. Но я поняла, что не меняю мир, а вот у тебя это отлично получается. Вероника сказала, что завод закрывают.

– Ты что? Можно сказать, что твоей рукой, и в прямом смысле, были сведены я и Вероника. Она не рассказывала, как произошла наша встреча?

– Нет.

– Вероника бросила в меня смятую листовку, а после вытащила твою сестру из пурги и вновь протянула мне зеленую бумажку. Которая, как позже выяснилось, была нарисована твоей рукой.

– Она все продумала, – улыбнувшись, сказала сестренка.

– Я не могу ее за это винить.

– Я хочу, чтобы ты гордилась мной. Так, как я горжусь своей сестрой.

– Я горжусь. Правда. Ты же знаешь, сколько раз я опускала руки. Так часто, что алкоголь и таблетки – единственное, что все еще держит меня на ногах.

– Я хотела выпить оланзапин, но не смогла. Хотела выпить столько, сколько храню в той коробке. Я справлялась, но Мирра ушла, и сейчас мне опять страшно. – Сестренка посмотрела в мои глаза, и где-то внутри среди всего мрака немного проглядывала та девчонка, которую знала только я. Где-то внутри еще были живые клетки, не погубленные паранойей, и эти клетки молили о свободе. – Я поеду! Сдамся в эту чертову психушку!

Домой я вернулась за полночь. Селена сладко спала в своей старой постели, что еще год назад мы делили с ней из-за отсутствия выбора спальных мест и в силу ее возраста, который рисовал в темноте привидения. Но время прошло и, познав более страшные вещи, она больше не пугалась теней на стенах. Я прошла в комнату и поцеловала дочурку в лоб. Видимо мама отправила ее в душ, ведь волосы Селены были еще сырыми и пахли ее любимым клубничным шампунем. Ох, детка, с возрастом ты поймешь, что засыпать с мокрыми волосами – дурная идея. Той ночью она была так спокойна. Моя дочь столько прошла, слишком много для ее возраста. Я надеялась, что ей снились хорошие сны. Это была первая ночь, когда с Селеной не было Снежного. И мне так жаль, что и меня не было рядом.

Как я и предполагала, мама была в саду, но в этот раз она не копошилась в земле и не собирала лимоны в свою красивую плетеную корзину. В этот раз она сидела у отрытого окна и смотрела на небо.

– Сегодня новолуние, – услышав, как я вошла, сказала мама. – Уйди Кристина сегодня, на небе бы даже не было луны. А что, если бы она ушла раньше? Она лежала бы одна там, в темноте, и ее никто бы не искал. Хотя все вроде так и поступили. Каждый раз поступали. Как она? Отец сказал, что все обошлось. Но ты всегда видишь больше, и я хочу, чтобы ответила на мой вопрос именно ты. С ней все хорошо?

– Нет. – Я слышала, как мать всхлипнула. – Но будет хорошо. Слышишь? С Кристиной все будет хорошо. Она подписала бумаги на госпитализацию в психиатрическую клинику города Гристоун. И ты позволишь ей лечь в больницу. В противном случае потеряешь и ее, и меня. – В ответ я услышала лишь тишину. – Отец отвезет ее туда завтра утром.

– Мне нужно было отпустить ее раньше. Будь так, возможно наша семья не познала бы столько бед. Порой я задаю себе вопрос: что случилось тогда, первого сентября? И я не могу поверить, что ничего. Срыв, вызванный стрессом, как сказали врачи? Тогда получается, что это я погубила Кристину? Мои гены?

– Или гены отца. Неужели тебе проще думать, что кто-то сделал с Кристиной ужасное, чем принять законы природы? Мы те, кто мы есть. Ни больше, ни меньше. И поверь, ты одарила нас с Кристиной намного большим, чем просто гены. Ты подарила нам любовь, свою молодость. – Я подошла и обняла мать. – Навести Кристину. Если уж моя сестренка решилась выбраться из бункера, то ты как никто другой сможешь посмотреть страху в глаза. А теперь иди спать. Завтра я отвезу тебя к ней.

Дом накрыла тишина, и уже какую ночь мне не спалось. Я сидела в саду и почему-то думала о словах матери. Странно, что я тоже помню Кристину здоровой до ее семилетия. Словно в моей голове стоял какой-то блок. И кажется, я могу понять, почему мама так зациклена на ее первом срыве, что повлек за собой череду неприятностей.

Вдруг на чердаке что-то упало. Признаться честно, не будь я так подавлена, до чертиков бы испугалась. Но это была обычная летучая мышь, что частенько залетают на чердак и начинают в панике биться о стены. Я поднялась, до конца отворила створки, и мне даже не пришлось ждать, как мышь тут же вылетела в них. Насорила она немного: пара книг упала на пол и на этом все. Я собиралась уходить, когда заметила среди одинаковых безликих коробок ее – ту, что хранила в себе память о малышке Жаклин, мой детский твидовый костюм, подаренный бабушкой. Конечно, я открыла коробку, а вместе с ней и воспоминания. Я словно сорвала рычаг, и красное слово «СТОП» сменилось на зеленый свет. Я не стала противиться ему.

– Смотри, как я умею! – Сестренка забралась на поваленное дерево, что склонилось над рекой, слегка покачиваясь от течения, и начала как канатоходец шагать по нему.

– Кристина! – Я закричала и бросилась к ней. – Слезай! Дай мне руку!

– Иди ко мне! – Она рассмеялась.

– Мы слишком далеко ушли, родители будут ругаться! Уходи оттуда! – Я увидела, как выражение на лице сестренки поменялось, она оступилась и потеряла равновесие. – Дурная что ли? – Я бросилась к ней и успела схватить за руку, ей стало смешно. – Я расскажу все родителям. И бабушке тоже. Почему ты всегда ведешь себя так отвратительно? – Ну вот! Она заплакала. Виноватой во всем останусь я. – Ну и отлично! Оставайся! Нытик!

Улыбка. А дальше шаг. Она прыгнула в воду. Я успела поймать ее за руку, но дереву стало легче, оно отпружинило и сбило меня с ног вслед за ней.

Так оно и было. Теперь я вспомнила, и мне было жаль, что в моей памяти омрачилось такое красивое воспоминание. Да, мы тонули, захлебывались, и смотрели на свет, что преломлялся сквозь воду и заигрывал с нами. Но как ни крути, для меня это было хорошее воспоминание, а теперь я знаю, что Кристина бросилась в воду не случайно. Теперь я знаю, что сестра всегда была такой. И нет ее обидчика. Всегда была лишь она и то, что толкало ее. Точнее – они, что до сих пор в ней. Гены.

– Это ты хотела сказать мне, бабушка? Ты всегда ее понимала. Я присмотрю за Кристиной. Обещаю.