Беда не приходит одна
Прежде я еще никогда не чувствовала себя настолько виноватой перед дочерью. Мы возвращались домой, что обещал нам так много. Хотя на самом деле, ничего он не обещал. Я сама создала иллюзию некого волшебного жилища, перейдя порог которого мы сказочным образом изменим нашу жизнь. Но мой эфемерный мир все же начал рушиться. Сколько ни старайся окружить себя новым, ты остаешься тем, кто ты есть. И нет никакой разницы: новый дом, новый мужчина или новая семья. Твои демоны всегда с тобой. Не было необходимости переступать порог, мне нужно было перейти черту в своей голове, чтобы осознать простую истину: ты либо изгоняешь демона из своего нутра, либо продолжаешь гореть с ним в аду. Другого не дано. И часом ранее я как раз ступила за эту черту.
Когда мы зашли в дом, я скорее направилась в свою комнату, достала оланзапин из тумбочки и, высыпав содержимое бутылька в унитаз, нажала на кнопку смыва. Я больше не желала связывать себя с тем, что позволяет мне спрятаться. С этого дня я хотела полностью чувствовать себя такой, какая я есть. Если больно, то пусть болит во всю мощь, без анестезии, что вызывает привыкание. Дальше я отправилась на кухню, достала с верхнего шкафчика бутылку джина и пару литров красного вина и поступила с ними так же.
– Я не подведу тебя, – я обратилась к Селене, что все время наблюдала за происходящим.
– Знаю, мама.
– Иди ко мне. – Она подошла, крепко обняв меня своими влажными от пота руками. – Ну и жара сегодня. Хочешь лимонада? – Я пыталась сгладить напряжение, хоть и понимала, что случившееся так просто не забудется. Но всегда можно попытаться.
– Было бы отлично. – Видимо мы с Селеной думали об одном и том же.
Я, как провинившийся родитель, обрадовалась ответу дочери и скорее взялась за приготовление. Я вспомнила, что на дворе самый разгар августа, и у Лимона уже наверняка поспели плоды. А после с ужасом осознала, что давно не ухаживала за ним. Меня слишком поглотили проблемы, и мир вне исчез. Я просто падала себе вниз, и только достигнув дна, поняла, что потеряла. Я вспомнила день, когда в последний раз обращалась к Лимону. День, когда мой двор был усыпан десятком белых конвертов. День, когда сердце замирало в преддверии неизвестности, еще не зная, что она с собой принесет. Мне вспомнилась его печаль, сухость и боль от моего безразличия. Я осторожно вошла в комнату, виновато опустив глаза в пол, боясь взглянуть на него и увидеть труп – сухое безжизненное древо моего друга. Но когда все же осмелилась поднять глаза, увидела перед собой вполне живое деревце уже с менее болезненной зеленью, и где-то в листве я даже разглядела пару маленьких плодов.
– Я поливала его. Мы с Вероникой поливали, когда она приходила, – за моей спиной послышался голос дочери. – Ему было грустно без тебя. – Селена подошла к Лимону и провела рукой по зеленому листочку. – Мы убрали все сухие листья. Бабуля дала удобрения, и мы с Вероникой постоянно подсыпали их.
Еще какое-то время я стояла и пыталась осмыслить ее слова. Селена ведь даже не догадывается, как много она сделала. Они сделали. Только сейчас я начала понимать, что рядом все время был друг, что обхватил руками мой дом, когда он трещал по швам, и не давал ему рухнуть. Этим другом была Вероника. Она приходила ко мне, проводила время с Селеной, пока ее мать убивала себя. И можно было подумать, что именно Вероника толкнула меня с края в пропасть и своей помощью пыталась загладить вину, но это было не так. Мы сами выбираем свой путь, за какие цели выступать и какими способами привлекать к себе внимание. Вероника пришла в мою жизнь как ангел. Как бы бредово это ни звучало. Та снежная буря, когда мы познакомились, для меня значила намного больше, чем казалось. «Кто вы? Мой ангел хранитель?» – всплыло в моей голове. Когда мы встретились, я уже близилась к срыву. Моя вдруг возникшая увлеченность Марком с самого начала не сулила ничего хорошего. Я благодарна Веронике за то, что она позволила мне обжечься. Благодарна за ее помешанность на экологии и за то, что она подтолкнула меня раскрыть тайну, которую я хранила долгие годы. Благодарна за осознание степени ужаса, что творился в моей жизни. Я благодарна ей за время, проведенное с Селеной, и за спасенного друга, про которого я посмела забыть.
– На кухне в ящике лежат лимоны. Бабуля принесла их на прошлой неделе, – перебила мои мысли Селена.
– Отлично, – ответила я и попыталась улыбнуться. Моя голова гудела от похмелья, и если честно, я не очень понимала, по какой причине меня до сих пор держат ноги.
– Ты устала? Пошли на кухню! – Скомандовала дочь. – Садись и отдыхай! Я сама сделаю лимонад!
Я послушно села за стол и принялась наблюдать, как Селена отбирает лимоны, разрезает их на половинки, выжимает сок в графин, добавляет воду и сахар, смешивает и оставляет настаиваться на какое-то время.
Знакомо ли вам ощущение после срыва? Проблемы отходят на второй план, становится тихо, мир кажется светлым и спокойным, а лица вокруг больше не такими злыми, как прежде. Мир перерождается в вашем восприятии, когда в реальности не терпит ни одного изменения. Меняются ваши ощущения, хоть обстоятельства и остаются прежними. Говорят, затишье случается перед штормом. Но что происходит после? Кто-то залечивает раны, кто-то собирает щепки разрушенных домов. После шторма приходит рассвет. И когда я сидела за столом – с озябшей душой, сорванным голосом и такими же нервами, то чувствовала, как моей кожи касается тепло восходящего солнца. Но беда не приходит одна.
– Алло, – я ответила на звонок Вероники и, услышав ее взволнованный голос, тут же напряглась. Когда уже все закончится? Я обессилена, пытаюсь прийти в норму, но складывается ощущение, что жизнь надо мной издевается.
– Оливия, у тебя все в порядке? Ты села за руль в таком состоянии.
– Все хорошо. До меня наконец дошло, что я творю. Больше никакого алкоголя, никаких лекарств. Я даже думаю воспользоваться твоим советом и пойти на встречу «АС».
– Дорогая, мы будем тебе очень рады. Но если честно, я звоню не за этим. Я сейчас дома у твоих родителей. Они все еще на кладбище, но меня так мучали сказанные тобой слова о сестре, что я решила навестить Кристину. Ты не могла бы срочно приехать?
– Что произошло? – Сердце упало в пятки, а я вскочила на ноги, представив самый худший расклад.
– Просто приезжай, я очень волнуюсь за нее.
Не стоит объяснять, что через десять минут мы с Селеной уже были у дома родителей. Я велела дочери идти наверх и полистать какую-нибудь интересную книжку, когда сама скорее бросилась к бункеру в поисках Вероники. Долго искать не пришлось: она стояла у железной двери, и по поникшему лицу была заметна вся степень ее переживаний.
– Кристина не открывает.
– Она и при живой бабушке запиралась. Наша семья тысячу раз проходила это.
– Ты себя слышишь? Кристина очень больна! Ее поведение – не норма! – Вероника повысила на меня голос. – Она шла на поправку! Боже мой! Что ты стоишь? Открывай эту чертову дверь!
– Я... Я...
– Я понимаю, что твоя сестра всегда была чудной, но разве ты не видела изменений? Потеря такого важного для нее человека, как Мирра, не могла пройти бесследно. И моей вины здесь столько же, сколько и твоей. Почему я не позвонила ей, не узнала, как дела? Разве мне было сложно? А тебе? – Слова Вероники словно кирпичом ударили по моей голове. Я растерялась, но все же побежала в подвал – найти какой-нибудь тяжелый инструмент, чтобы сломать замок, запертый изнутри.
Для моей цели отлично подошел топор, лежащий в пыльном ящике у входа в подвал, так что мне не пришлось долго искать. Настроена я была решительно, поэтому, схватив деревянную ручку, поспешила вернуться к бункеру. Когда меня увидела мать, только вернувшаяся с кладбища, – свою дочь, выбегающую из подвала бледную и с топором в руках, в стрессе от последних обстоятельств, уверена, что она испугалась не меньше моего. Что я задумала? Погром? Убийство? Самоубийство? Тогда наш жар, приобретенный днем, резко понизил температуру, и теперь по нашим телам стекали капли холодного пота. Я на долю секунды бросила на маму свой взгляд и молча прошла мимо. Мне нечего было объяснять, все было ясно без слов. В конце концов, не я была безумцем в этой семье, хотя тогда можно было усомниться в этом.
– Мне не все равно на сестру. В ночь смерти Мирры я приходила к ней, говорила с Кристиной, пусть она и не отвечала. Но после... Даже не знаю, что произошло... – Тяжело сказала я, замахнулась и ударила топором по двери.
Замок сдался только с шестой попытки. И с каждым взмахом топора, с каждым ударом и последующим звоном железных стен меня все больше и больше поглощала паника. Вдруг Вероника права? Что, если с сестрой действительно что-то случилось? Почему она не отвечает?
– Черт возьми! Черт! – Кричала я, ударяя по замку с нарастающей силой, а когда он пал, то и я вслед за ним рухнула с ног.
Вероника вошла в бункер первой, дальше, отряхнувшись после падения, пошла я. И только после, когда мы обе уже были внутри, первые секунды соблюдая напряженную тишину, спустилась мать.
Первое, что завладело моим вниманием – запах мочи и гнили, что резко ударил в нос, спровоцировав рвотный рефлекс, который у меня не вышло сдержать. Внутри было темно. И пока мы отыскали рубильник включения света, казалось, что прошла целая вечность. Вечность на скотобойне.
В темноте наше обоняние обостряется, как и фантазия. В детстве мы видим монстров у двери, что вселяют страх и ужас, но когда включается свет, они исчезают. Но ты вырастаешь и, к несчастью, понимаешь, что самые страшные монстры невидимы. Например, безумие – ведь его не прогнать обычным физическим действием вроде включения света. Даже электрошок больше не в моде. Обычно когда ты взрослый, при свете тебе представляется более страшная картина.
– Кристина! – Эхом в бункере раздался голос Вероники. – Я сейчас включу свет, хорошо?
Щелк! И затрещали лампы, замигали светом. Их слишком давно никто не менял. Кристина предпочитала свечи. Ей нравилось смотреть на огонь. Сестра могла часами наблюдать, как пляшет огонек в стакане. Казалось, что это бестолковое занятие дарит ей умиротворение, отчего, наверное, лампы в бункеры не менялись еще со времен нашей юности. Почему я заострила на свете такое внимание? Наверное, потому что увиденное дальше я по сей день пытаюсь выбросить из головы. Но у меня не получается.
Тогда все мы были в шоке. Я уже говорила, что в темноте наши чувства обостряются? Не знаю, способны ли мы ощущать смерть рядом с собой, но тогда, когда все еще было темно, а воздух наполняла вонь фекалий, гнили и сырости, пахло чем угодно, но только не смертью. И когда мы все увидели Кристину лежащей на полу посреди комнаты в луже собственного дерьма, еще более худую, чем прежде, с синими следами укусов на руках, казалось, что чувства нас подвели. Она была мертва.