17:22
Моя смена в «Кафе на туманном берегу» начиналась с обеда, поэтому у меня было время выспаться, провести утро с Селеной за завтраком, неспешно подкрасить глаза, а по пути на работу завезти дочку к моим родителям, у которых она оставалась с начала лета. Подготовительный класс в мае закончил свою работу, и лето двухтысячного года было именно тем беззаботным временем перед школьной порой, что по-особенному помнят наши сердца. Мы уже собирались выходить из дома, когда через кухонное окно я увидела, как по двору расстилается дым. Неспешно, но еще немного, и тонкая дымчатая вуаль сменилась бы плотными кубами дыма. Горел мусорный бак. Второй раз за неделю. Я выбежала на улицу, повернула вентиль подачи воды, схватилась за поливной шланг и принялась тушить зловонный эпицентр пожара. Минута дел – и огонь был ликвидирован. А я все стояла и продолжала лить воду. Стояла и смотрела на стеклянную бутылку, обмотанную тряпкой, которую кто-то поджег и закинул в урну. Снова. Конечно, я понимала, кто и за что. На заводе все шло не особо гладко, после прямого эфира в городе были замечены машины с иностранными знаками, а это значило, что китайские партнеры решили навестить Марка, с которым, к слову, я больше не виделась. В воздухе висело напряжение, каждый горожанин чувствовал его. Письма больше не приходили. Видимо, кирпич все же слишком сладок на вкус. Зато за прошедшую неделю мой мусорный бак горел теперь уже дважды, а днями ранее на крыльце я наступила на мертвую крысу.
– Да к черту вас! К черту вас всех! – Закричала я и с силой пнула бутылку, которая со звоном покатилась вдаль по улице.
– Мама! Огня больше нет! Пора ехать! – Закричала Селена, подбежала к вентилю и выключила воду.
В последнее время я стала слишком часто замечать, как она выросла. Иногда я смотрела на нее и не узнавала собственное дитя, мне не верилось, что время летит так быстро. К сожалению, чувство минут и часов приходит с возрастом, в молодости ты их не замечаешь.
– Да, детка! Я уже иду. – Иногда на ее фоне я чувствовала себя более глупой, наивной и менее взрослой. Иногда мне казалось, что она все понимает и лишь защищает меня, делая незнающий вид.
Я отвезла Селену в дом, из которого с ужасом сбежала, в дом, где моя дочь подвергалась незримой опасности – вирусу, что заполняет каждую клеточку и безвозвратно меняет ее. Не знаю, почему я сочла, что безумие заразно. И отчего в таком случае я решила, что и сама не способна передать ей вирус? Но безумие не передается ни воздушно-капельным путем, ни контактным. Оно в крови, и к несчастью, есть возможность получить его по наследству. И как только ко мне пришло осознание, я больше не старалась оградить Селену. Уж где-где, а у семьи самые крепкие стены.
Тем днем в кафе было тихо. Словно все спрятались по своим норкам и пытались переждать ураган. На днях закрылся книжный, которым владел дедушка Роберт, сколько я его знаю. Он один из немногих зашел в кафе скоротать время за стаканчиком освежающего лимонада. Я помню, как бабуля привела меня в книжный впервые. Кажется, это был один из ее рождественских визитов. Мне тогда было три или четыре. В тот день я выбрала себе красивый сборник рассказов с золотыми снежинками и Дедом Морозом на обложке. Я помнила, как я заходила к Роберту после школы за журналами, помнила и его сына еще совсем мальчишкой.
– Сейчас он вырос, обзавелся семьей, и книжный мир ему стал совсем неинтересен, – говорил Роберт, сидя за барной стойкой и попивая второй по счету лимонад. – Ему нужно кормить семью. «Таймун Индастриз», надеюсь, хорошо платят. Я все понимаю. Но мой магазин – дело всей моей жизни. А сын что? Променял книги на кирпичи! Тьфу!
– Роберт, книжный – дело вашей жизни, и оно прекрасно. Сколько удовольствия, сколько счастья вы обрели благодаря этому маленькому магазину. А сколько он принес радости горожанам? Некоторые пол детства провели в вашей лавке. – Я задумалась. – Сколько же вам сейчас лет?
– Уже давно за семьдесят, – серьезно произнес он и потянул лимонад через разноцветную трубочку. Меня это позабавило.
– Наверняка вы прожили яркую жизнь, так дайте и сыну сделать то же, – конечно, я сказала последние слова сквозь зубы, но думаю, он не заметил.
– Эх... Возможно, ты когда-нибудь поймешь меня. Поймешь, что такое исчезнуть с лица земли вместе с делом, которому ты посвятил всю свою жизнь. – Он печально выпустил изо рта воздух, который тут же спустился по трубочке вниз, вызвав легкое бурление в стакане. – И у вас народу совсем нет. – Он оглянулся по сторонам.
– Как черти в воду канули! – Выкрикнула Анна, что неспешно пересчитывала кассу. А я тотчас напрягалась, нисколько не скрывая своего беспокойства.
– Ничего, девочка. Не вини себя. Люди глупые, еще одумаются, – сказал Роберт, глядя мне прямо в глаза.
– Мне хочется верить, что это так! – Во всяком случае, слыша слова поддержки от людей, что прожили так много, я чувствовала хоть какую-то надежду.
Звук мобильного разнесся по тихому кафе, взбудоражив каждого, кто находился внутри.
– Оливия! – Воскликнула Анна, – Я же просила ставить беззвучный режим! Сбила меня, теперь все пересчитывать!
– Не так много там и пересчитывать, – подколол ее Роберт и расплылся в улыбке, смотря на меня.
– Это мама, – я хихикнула в ответ и приняла звонок: – Слушаю.
Когда разговор был окончен, ноги уже не держали меня, и я присела на стоящий рядом стул. Наверняка со стороны я выглядела весьма пугающе. Я чувствовала, как мое лицо побледнело, а былая улыбка стекала вниз медленными густыми каплями.
– Все в порядке, Оливия? – Заботливо спросила Анна, встала из-за кассы и начала приближаться ко мне.
– Какое «в порядке»? Ты посмотри, на ней же лица нет! – Роберт отставил свой лимонад в сторону, после чего крутанулся на барном стуле на сто восемьдесят градусов и внимательно посмотрел на меня, чтобы убедиться, что ему не показалось.
– Мирра... Она в больнице. – Дрожащим голосом я пролила свет на ситуацию. – Мама толком не объяснила, что произошло. Сказала, что она в сознании, и они с Селеной и отцом уже выехали в Гристоун. Мне нужно ехать! – Я вопросительно взглянула на Анну.
– Конечно, поезжай! – Она крепко обняла меня. – Позвони, как доберешься.
Последнее время наша семья слишком часто бывала в больнице. Сначала Кристинина выходка, после – бабушкин инсульт и ее реабилитация. И каждый раз причиной была не зубная боль или ангина, причина была намного серьезнее. И каждый раз мы задавали себе одни и те же вопросы. Увидимся ли мы снова? Познакомимся ли мы со смертью, или в этот раз она обойдет стороной? Мы же еще столько не успели друг другу сказать!
Пока я шла по больничному коридору, в моей голове только и делали, что возникали знаки вопроса, а душу наполняло чувство сожаления. Почему я здесь? А почему она? Почему я оставила ее, перестала приезжать? Бросила все на отца. Что я за внучка-то такая? Бессовестная. Эгоистичная.
Я заметила родителей у входа в палату. Они разговаривали с врачом, и по трагической ауре, что они излучали, я поняла, что дела совсем плохи.
– Как Мирра? – Я ворвалась в их разговор.
– Можете зайти попрощаться. – На этих словах врач закончил разговор и ушел.
– Попрощаться? – Растерянно повторила я.
— Селена сейчас с ней. — Мама подвела меня к окну палаты, раздвинула жалюзи, и я увидела их: два ангелочка, один — на рассвете, другой — на закате жизни. — Сердце может остановиться в любую минуту. — Когда мама договорила, казалось, что и мое поступит так же.
– Неужели нам действительно придется расстаться с ней? – Я не могла поверить, что в любой миг бабули может не стать. Застанет ли ее смерть Селена, что сейчас сидит с Миррой рядом, оживленно рассказывая ей что-то? Почувствует ли ее уход Снежный, что прилег отдохнуть к ней под одеяло? Я не могла знать и остановить процесс уже не могла. Никто не мог. Нам оставалось только ждать, и это было самое ужасное.
– Рано или поздно все мы уходим, но не каждому дано попрощаться. – Мама немного сдобрила лицо и продолжила: – У нас есть такая возможность.
– Как папа? – Прикрыв жалюзи обратно, спросила я.
– Держится. – Она посмотрела на своего мужа, что сидел на стуле в коридоре и прожигал взглядом стену. Я боялась даже представить, что сейчас творится в его голове. Вид у отца был опечаленный, немного отстраненный. Неужели и мне когда-то придется пройти через подобное? И Селене? Дыхание перехватывало от жестокости жизни, и в то же время где-то внутри было осознание баланса. Была бы наша жизнь так ценна, если бы она не кончалась? Я подошла к отцу и села рядом, положив голову на его плечо. Он вздрогнул от моего тепла и, приобняв рукой, поцеловал в лоб.
– Ты уже говорил с ней? – Я обратилась к отцу.
– Нет, пока нет, – скорбно ответил он.
– И чего же ты ждешь? – Я толкнула его в бок в надежде подбодрить, но выглядел и чувствовался подобный жест весьма неуместно и глупо.
– Видимо, решения, которого нет.
– Ты же еще не похоронил ее, верно? И почему сидишь здесь, угнетенный горем, вместо того, чтобы быть с матерью? Мама сказала, что нам повезло, раз мы можем попрощаться. – Он еще крепче прижал меня к себе. – Сейчас минуты такие ценные. Не потеряй их.
И отец не потерял. Дослушав мои слова, он еще минуту собирался с духом и неуверенно, но все же вошел к ней в палату. Он был похож на потерянного мальчишку, что готов вот-вот уронить слезу, затем вторую, и после броситься в объятия матери. Всю жизнь он сдерживал себя. Она воспитывала отца мужчиной, верным мужем и любящим отцом. И чаще всего я думаю, что у бабули получилось. Жаль, что ей не всегда удавалось разглядеть эти качества в нем, ведь перед Миррой отец всегда давал заднюю лет так на пятьдесят назад, превращаясь в ребенка, которому нужно материнское плечо.
Время неумолимо бежало с бешеной скоростью. И вся процедура прощания опротивела мне. Вход в палату по одному. Каждый хотел сказать ей что-то важное и не очень. Каждый хотел запомнить минуты с ней. А мне не хотелось. Не хотелось помнить ее такой: еще более худой, с проваленными глубоко в глазницы глазами, трясущимися руками с десятком синих выступающих вен. Я хотела помнить Мирру той старушкой, что приезжала на праздники и ворчливо просила налить джина. Той, перед кем наша семья готова была расшибиться в лепешку, лишь бы угодить. Хотела помнить ту красивую женщину, что подарила мне твидовый костюм небесно-голубого оттенка. Хотелось помнить только хорошее. И когда я оказалась в палате с Миррой наедине, то не могла смириться с тем, что она угасает, словно кто-то держит над ней колпак, и когда он опустится, она как свеча померкнет.
– Почему мы не можем забрать тебя? Я не понимаю. Ты не должна быть здесь, должна лежать в своей кровати дома, – сказала я, усаживаясь на кушетку рядом. Под одеялом по-прежнему ютился Снежный, я бросила на него свой взгляд, когда договорила.
– Весь мой дом здесь. Смотри, даже этот странный плюшевый конь тут. Внученька позаботилась о моем уюте. – Она улыбнулась. – Сын раздобыл мне пионов. – Она посмотрела на окно, на подоконнике которого в банке стояли цветы. Я в свою очередь закрыла глаза и сделала глубокий вдох.
– Это у тебя от меня, – сказала Мирра.
– О чем ты?
– Любовь к пионам. – Мне многое досталось от тебя. – Твоя мать принесла их сюда, но я знаю, что это отец постарался. Ты береги Селену. И семью. Ты сильная, Оливия, ты справишься.
– Бабуля. – Я коснулась ее руки, словно льдинки, что необратимо таяла на солнце. – Я так виновата, так глупа. Ты прости меня дуру за то, что я устроила. Я не позор для нашей семьи, ты будешь гордиться мной. Я обещаю. – Мне показалось, что она не очень понимала, о чем я говорю, но отчего-то я продолжала изливать душу, и когда прозвучало имя Марка, она вовремя меня остановила.
– Послушай, детка, я не знаю, что у вас произошло с Марком. Я люблю этого паренька всей душой. Он отец моей внучки. Он – семья. Но я не так глупа, как ты можешь подумать. Я не ослеплена им, и отчетливо понимаю, что образ хорошего мужа скрывает за собой много проблем. Как и твой образ. – Бабуля попыталась крепче взять мою руку, но у нее ничего не вышло. – Не только ты мученица. – Она сделала пару глубоких вдохов. – Алиса не может родить ему ребенка. Они потеряли младенца на двадцатой неделе беременности.
– Боже мой! Я не знала.
– Ты и не могла знать. Но осудила. И продолжаешь его судить.
Мне было жаль, что у Марка с Алисой случилось горе. И мысль о не рожденном ребенке еще долго не покинет мою голову, но меня до мути в животе бесило, что бабуля, по всей видимости, не знает той боли, что он причинил мне. Хотя и я ему причинила немало. И мне так хотелось запятнать его имя в ее голове, но я взглянула на Мирру и не стала. В ее жизни и без меня было слишком много потрясений, и случись еще одно, ее уход мог бы произойти гораздо раньше положенного.
– Мне очень жаль, – выдавила я из себя.
– Неужели это и вправду конец? – Мирра задалась вопросом, от которого мои нервы сдали, слезы прорвали все возможные барьеры, и я бросилась к ней, крепко обняв ее, такую хрупкую и легкую.
– Я так люблю тебя. И Кристина любит. Ты просто знай... – Я не могла остановиться, видимо, неосознанно чувствуя, как душа покидает тело. Мне так не хотелось отпускать ее в неизвестность, которая пугает каждого живого и так умиротворяет умирающего.
– Жаль, что ее рядом нет. – Эти слова были последними, что сказала Мирра, хоть еще и оставалась в сознании.
– Я передам Кристине твою любовь. – Она улыбнулась то ли мне, то ли тому, что встречало ее дальше.
– Мама! Отец! – Закричала я, созвав всех в палату и наплевав на просьбу доктора о личном общении. Муссоны не умирают в одиночестве. Их окружает семья.
Мирра ушла в семнадцать часов двадцать две минуты, как только все Муссоны собрались в палате. Хоть ее смерть и не была лучшей, но ушла она тихо, смотря в глаза своего сына. И в ее взгляде, казалось, было больше смысла, чем во всей ее жизни. И нашей. Словно она знала больше или узнала что-то, что неизвестно никому, кто еще жив. Когда бабуля уходила, больше никто не плакал, даже мой поток слез невиданным образом иссяк. Все достойно проводили ее, поцеловали в лоб опустевшее тело и ушли в скорбном молчании.
Вечером мы вернулись в Таймун. Все разбрелись по своим комнатам, я же в свою очередь налила себе джина и уселась в кресле, в котором так любила сидеть Мирра, когда приезжала в гости. Я, так же как и она, скинула с себя туфли, издав при этом облегченный вздох. Селена бродила по комнате и собирала брошенные игрушки на полку.
– Оставь их. – Ей уже давно пора было спать, но не сегодня. Сегодня она должна сама справиться с болью, пропустить через себя ощущение потери.
– Мы больше не увидимся с ней? Больше никогда? – Она бросила уборку и, приблизившись, села на мои колени, легко уместившись на них.
– Нет, детка, больше не увидимся. – Я видела, как глаза моей шестилетней дочери опечалились. – Увидеть не можем, но мы сможем ее почувствовать. – Печаль сменилась любопытством. – Здесь, – я взяла ее руку и коснулась ей груди в области сердца. – Внутри. Она всегда будет с нами.
– И здесь? – Селена указала на свой лоб.
– И здесь, в твоей голове и моей, в наших мыслях. Навсегда. – Я поцеловала ее в щеку. – Пора спать. Остаемся сегодня здесь, хорошо?
Селена поддержала мою идею, и я заметила, как ее глаза слипаются от сладкого сна, что накрыл ее с головой.
Уложив дочку спать, я не смогла лечь следом. В доме было пугающе темно и тихо. Мирра столько лет не жила здесь, но было ощущение, что уйдя из жизни, она забрала и из дома какую-то очень важную вещь, которой сейчас чертовски не хватало. Я вышла на улицу за полночь, город уже спал. В Таймуне ничего не происходит поздно ночью. Хотя возможно, кто-то кричит в подушку, кто-то медленно сходит с ума, кого-то внутри разъедает горе, но этот кто-то никогда не даст о себе знать. Возможно, я единственная, кто осмелился крикнуть среди ночи. «Жаль, что ее рядом нет». Воспоминание возникло в моей голове, когда я увидела свет, что шел из трубы бункера. И Кристина не спала. Я подошла к двери и постучала в нее, но не услышала движений с другой стороны.
– Это я, Оливия. – Тишина. – Бабушки больше нет. – Вновь тишина. – Ты действительно не откроешь дверь? – Вопрос остался без ответа. – Она просила сказать, как любит тебя. – Я уселась рядом с бункером на землю. – Это было последнее, что она сказала. – Я услышала, как в бункере что-то упало и покатилось по железному полу. – Тебе страшно, я понимаю. Мне и самой страшно. У меня есть бутылка джина. Ты не против, если я останусь с тобой? – Все та же тишина.
Подобное уже случалось раньше. Кристина не впервые закрывается от мира и от семьи. И в этот раз я могла понять ее, ведь чувства были поистине паршивые. Я еще раз взглянула на бункер. Он был ветхим и ржавым, не стоило больших усилий разрушить его. Ее бункер – лишь иллюзия защиты, и той ночью я завидовала сестре. Так хотелось провалиться под землю, ничего не видеть и не чувствовать. Я не представляла, как вынесу все происходящее в моей жизни. А как перенесут ее уход другие? Я не могла знать, но одно было ясно: в ту ночь каждый член нашей семьи хотел умереть, лишь бы быть рядом с Миррой. Но тогда никто не осмелился пойти с ней.