Мое лимонное дерево

Я возобновила курс оланзапина, перестав отвергать помощь желтой таблетки. Предыдущая ночь действительно прошла легко. Легко настолько, насколько могла в моем состоянии. С утра у меня даже были мысли позвонить Виктории, признать внутреннее поражение, перестать сопротивляться. Но все равно где-то внутри сидела легкая неуверенность и тревога. Прием таблеток и вернувшиеся сны еще не значили, что я спятила. К трем часам за мной заехала Вероника, чтобы мы вместе добрались до Гристоуна, где располагалась телевизионная студия областного канала. Нас ждали к пяти, в семь начинался эфир. Признаться честно, я была напугана. Еще никогда раньше мне не приходилось бывать перед камерой, говорить в прямом эфире и уж тем более – отстаивать точку зрения, как свою, так и еще десятков людей.

Чем ближе мы приближались к Гристоуну, тем больше паника овладевала мной. Все еще действовал оланзапин, но даже он не справлялся на все сто процентов. Заходя в съемочный павильон, я не шла – летела. Ноги сами несли меня сквозь пространство и время. Я теряла себя и вновь обретала, не имея понятия, на какой минуте эфира я находилась. Вспышки одна за другой взрывались в моей голове. Вспышка! И я в гримерке. Вспышка! Камера, мотор, начали!

– Оливия, ваше интервью для Гристоунской газеты взволновало многих. – После короткой вступительной подводки ко мне обращалась ведущая вечерней программы. Она удалилась от главных камер, присела рядом на диван и коснулась моей руки. – Да вы вся дрожите! Нервничаете? – Подметила она. – То, что вы пережили... Мне так жаль! – Она провела ладонью по моей руке, а я в свою очередь не могла разобраться, не поддельная ли ее жалость? – Все теперь знают вашу историю. Вы не побоялись и открылись миру. Что подвигло вас на этот шаг?

– Я... Я... – Я растерянно перебирала в голове мысли, а глазами пыталась найти Веронику в толпе зрителей. Сердце замерло от осознания, что ее нет. Что случилось? Мы же были вместе еще час назад, мне нужна была поддержка, а ее нет. – Простите, я просто никогда не давала телеинтервью. – Ведущая понимающе посмотрела меня и взглядом велела продолжать. – Что подвигло меня рассказать свою историю? – Мне хотелось сказать, что всеобщая глухота, слепота и безразличие, но вышло иначе. – Потому что столько женщин в мире страдают от домашнего насилия, столько тех, кто молчит, тех, кто запуган и боится говорить. Я не считаю это правильным. Человек, жестокий со своей семьей, и человек, жестокий с миром, – неразрывно связанные между собой вещи. Думаете, Марк просто душил меня все эти годы? Вы все задыхаетесь от его рук, а если еще и нет, то уверена, что осознание этого придет к вам в ближайшие дни. Когда ваши дети будут жить далеко, потому что не будут видеть перспектив – их будет душить завод. Когда на ваших улицах поселится тысяча мигрантов. Когда единственным развитием станет смена цеха на заводе. Когда люди перестанут отдыхать на реке, потому что она просто непригодна для отдыха. Вы уже перестали. Когда лес лишится деревьев, а город – былого лица. – С каждым словом я становилась все увереннее и увереннее, хоть и чувствовала, как с таким же темпом равноценно растет негодование в зале. Они не за этим пришли сюда. Их не интересует чувство вины и совестливость, им интересны совершенно другие вещи.

– У вас очень интересная позиция. Вы же сами работали на заводе, вы причастны к происходящему. Если это, конечно, правда. – Она сейчас серьезно?

– Вы вообще читали статью? Конечно, правда, там есть все доказательства, – уверяю я, хотя самой не верится, что мне действительно приходиться их в чем-то убеждать.

– Как по мне, и по мнению большинства наших телезрителей, так это больше походит на войну с мужем-насильником, чем на экологическую и этическую катастрофу. Вам не кажется, что активисты воспользовались вашей болью в своих корыстных целях, настроили вас против?

– Я не понимаю... Меня никто не...

– Вы же не можете не знать, что вся их активистская верхушка – это неуравновешенные люди? – Меня перебили, не дав договорить. – Вероника, их лидер, и вовсе состоит в «АС»! Вы думаете, разумно прислушиваться к словам самоубийцы? Такие люди легко могут манипулировать!

– Я не знаю, откуда у вас такая информация, ведь вся суть таких групп именно в анонимности. – Я делала вид, что совершенно спокойна, хотя внутри кипела злость. Да как она вообще посмела говорить на столь личные темы, да еще и на областном телеканале? – Но вы ошибаетесь, людьми со слабой психикой как раз легче манипулировать. Как они могли повлиять на меня? Наоборот, их помощь стала неким щитом в защите от Марка. Хотя бывают моменты, когда мне кажется, что не щитом, а мишенью.

– Значит, вы признаетесь, что и вас могли настроить против Марка, оговорив его и завод?

– Простите? Вы действительно сейчас это говорите? Марк делал мне больно, я не придумываю. – Меня всю затрясло, ладони вспотели, и я осознала, что вляпалась в дерьмо, от которого сложно будет отмыться.

– У меня для вас кое-что есть. Давайте взглянем на экран.

В студии погас свет, все взгляды устремились к большому экрану на стене, и лишь единственный световой прожектор остался подсвечивать мое лицо. Им нужна моя реакция? Но на что?

На экране поиграла стандартная заставка шоу, а после на широкий кадр был снят завод, естественно, в выигрышном свете. И тут я вспыхнула ярким пламенем ненависти, увидев на экране его – Марка, директора «Таймун Индастриз», моего бывшего мужа, отца Селены и мерзкое исчадье ада. Он был одет в белый халат и оранжевую каску, что раньше никогда бы не надел. В его удобном кабинете кирпичи на голову не падают. На экране было взято лицо Марка крупным планом: он спокоен, уверен в себе и, черт возьми, сексуален.

– Марк, что вы скажете по поводу вышедшей статьи с обвинениями в ваш адрес и в адрес завода? – Произнес голос за кадром.

– А что я могу сказать? – Он улыбается. – Муж и жена – одна Сатана. Да, возможно, в какие-то моменты я был груб, и признаю это. Мне ужасно стыдно, но ведь и Оливия не сахар. Ее постоянные истерики, депрессии, алкоголь. Мне не хочется выносить ее пороки на всеобщее обозрение. Она воспитывает нашу дочь, и в первую очередь я думаю о ее душевном состоянии.

– Чушь, – прошептала я с нервной улыбкой на лице, которая тут же засияла в свете прожектора.

– Я признаю, что наши отношения, возможно, были не самыми здоровыми, но ведь они давно закончены. Я женат на прекрасной женщине, и с Оливией меня связывает лишь Селена. Но то, что она говорит о заводе... Я не понимаю. Я не понимаю, как истерика одной обиженной женщины может влиять на город, на судьбу жителей. Она апеллирует такими никчемными фактами, что нам, знающим людям, просто смешно. В «Таймун Индастриз» были проблемы, но все пришло в норму при подготовке передачи завода более крупным партнерам. Наш завод использует замкнутый цикл производства. Мы готовы пройти все проверки. Но к чему они, когда практически каждый житель, который теперь вполне может устроиться на завод и тем самым дать светлое будущее своей семье, может сам убедиться в чистоте предприятия?

– Светлое будущее? Что ты несешь? – К тому моменту я уже и забыла, что меня снимают, лишь негодовала от услышанного.

– Вы сказали, что Оливия порочная. Что вы имели в виду? – Он даже не смутился от такого вопроса, словно ждал его и спешил дать ответ. – Почему вы в таком случае дали ей работу?

– Жалость. Хоть Оливия и училась в хорошем университете, но не закончила его. – Все потому, что ты появился в моей жизни. – Она собиралась мыть полы в закусочной. Конечно, я был обижен ее поступками, ее изменами. Знаете, как мне сейчас сложно это говорить? Но я дал ей шанс. Даже несмотря на то, что ее психика поломана, и подобное с ней не впервые. Она посещала психотерапевта и, казалось, пошла на поправку.

– У нас есть сведения, что Оливия уже давно перестала приходить к своему доктору. Также нам известно, что ваша жена долгое время находилась под влиянием наркотиков. – Не может быть! Только один человек знал о веществах! Даже Марк не был в курсе, ему была знакома только моя слабость к алкоголю. Виктория. Возможно, она всегда была засланным казачком. А я ведь и вправду доверилась ей. Возможно, не посещая Викторию, я неосознанно оберегала себя.

– К сожалению, я не был в курсе...

Дальше все оборвалось. Вновь вспышки, только теперь обжигающие и невыносимые. Вспышка. И я защищаюсь от нападок ведущей по поводу дочери. Я хорошая мать. Вспышка. Бью себя в грудь. Услышьте меня. Я помню, как чувства накрыли меня с головой, помню свои не сдержавшиеся слезы, помню, как задирала рукава водолазки в попытке доказать им, что это Марк плохой, а не я. Вспышка, вспышка, вспышка. Я даже пыталась зачитать одно из писем, что мне пришло. Ожог за ожогом. Меня никто не слышал, никто не хотел слышать. Вспышка. И вот я уже выбегаю из студии в слезах, в ненависти и злости ко всему миру. Я не прощу ему. Не прощу Марку сделанное, сказанное. Я написала ему смс, когда мчала по дороге на своем форде Пинто в Таймун. Так хотелось сделать ему больно, как можно больнее.

Я пришла в дом родителей. Мама работала в зимнем саду: орудовала садовыми ножницами, подрезая ветки лимонов. Она внимательно изучала листья, затем ее взгляд стремился вдоль по стеблю, и стоило ей убедиться в его ненадобности, он тут же срезался. В детстве мама говорила, что обрезая лишние стебли, мы делаем дерево более сильным и крепким. Так и в жизни. Если убрать пару людей, обстоятельств и вещей, вот так просто взять и отрезать от себя, то жизнь значительно изменится в лучшую сторону. Я прошла внутрь, у входа запнувшись о корзину, лишь наполовину полную желтых плодов, и тем самым привлекла мамино внимание. Мама в свою очередь, выронив из рук ножницы то ли от испуга, то ли от моего вида, спросила:

– Детка, почему ты плачешь? – При всех наших разногласиях материнское сердце все же не смогло сдержать в себе озабоченность моими слезами.

– Так сложно и больно! Я лишь пешка в чьей-то игре. Свою, кажется, я давно проиграла. Не могу разобраться в себе. Не знаю истинных целей, хоть в глубине души и кажется, что иду правильной дорогой. Но меня так часто посещает смятение, мама. Я так запуталась. Нити окутали шею и сдавливают ее. Не могу дышать, не могу думать. Изредка глотаю воздух, продлевая себе жизнь, но иногда кажется, что проще задохнуться. – Не знаю, что произошло, но мне вдруг так захотелось к маме, снова стать ребенком и попросить утешения в ее объятиях.

– Детка, – с сожалением прошептала она, – иди ко мне. – Она протянула руки, что были грязными от земли. Я подошла и обняла ее. Крепко. Прямо как в детстве, когда приходила в слезах и с разбитыми коленками. Только в этот раз разбито было нечто более серьезное – мои сердце и разум. – Расскажешь мне? – Я посмотрела на нее, как на единственного человека на земле, кому могу по-настоящему довериться. Всю свою жизнь я отрицала ее, а она в свою очередь отрицала меня и сестру. Она любила нас, просто не любила чувство бесконтрольности, что мы вызывали.

Сейчас я понимаю ее. Не будь такого яркого примера все мое детство перед глазами, возможно сейчас с Селеной я совершала бы те же ошибки, что и она. Я молча кивнула в ответ матери и перед тем, как излить свою душу в материнские плечо, взвыла так, как воют только волки: дико, пугающе и тоскливо. – Он растоптал меня!

– Кто, детка? – Я не могла вовремя ответить из-за воя, что все время рвался наружу. – Оливия, кто он? Марк?

– Он... Он. Марк все подстроил, выставил меня шлюхой, на всю голову поехавшей наркоманкой. Он сделал все возможное, чтобы люди осудили не его, а меня. Они задавали мне все эти мерзкие вопросы. Они спрашивали про Селену. Ставили под сомнение мои воспитательские способности.

– Я не понимаю, о чем ты. Давай, присядь вместе со мной. – Мама уселась на пол и ждала, что и я сделаю то же. – Хоть здесь и грязно, но думаю, не чище, чем сейчас в твоей душе. – Я послушно сделала, что она велит. – Кто они? Разве ты плохая мать? Кто бы они ни были, они не знают, как ты хороша. Мне ни за что с тобой не сравниться. – Она улыбнулась, а я рассказала ей о вечернем эфире, рассказала о приходе Марка, об очередной жестокости в мой адрес, что после не была скрашена страстным сексом, как можно было подумать. Дослушав, мама сказала:

– Бейся до конца! Не только у него кулаки сильные. Мы – Муссоны, а Муссоны – это устойчивые ветры, возникающие на границе материка и океана, периодически меняющие свое направление (летом дуют с океана, зимой – с материка). Муссонный климат характеризуется повышенной влажностью в летний период. – Мама наизусть знала значение нашей фамилии. Как-то отец вычитал данное определение в энциклопедии и в день, когда моей маме было сделано предложение, прозвучали именно эти слова, после которых последовал вопрос: «Ты готова обратиться муссоном?» И мама ответила: «Да!» Каким бы слишком пафосным это ни казалось, но было так. И этот приторно-сладкий романтический момент хоть как-то склеивал нас в минуты разногласий.

– Лето и вправду у нас в семье излишне дождливое. Мы буквально утопаем в слезах. – Я насухо протерла глаза.

– Вся наша семья целиком и полностью умещается в определении из детской энциклопедии, – сказала мама. – Нам свойственно менять направление, но ветра-то мы устойчивые. Вот и ты выстоишь. Пойми для себя, чего действительно хочешь. Это ведь не так сложно. Не думай головой. – Она дотронулась ладонью до моей груди. – Думай сердцем. И тогда все чудесным образом встанет на свои места.

– А ты? Ты ведь тоже частенько слушаешь разум.

– И слишком страдаю из-за этого. Пеку пироги и выращиваю лимоны, прячась от сердечной боли в зимнем саду, когда сама обвиняю Кристину в подобном. Если я не смогла, это не значит, что ты не в силах. – Договорив, мама обратила внимание на то, в чем я была одета летом в плюс двадцать градусов тепла. И задавая следующий вопрос, явно хотела сменить тему и отвлечь меня. – Милая, а почему ты в водолазке?

Меня это не смутило. Хоть я была и одета, но в тот вечер перед ней была абсолютно нага. Я ничего не скрывала. Поэтому оттянула рукав водолазки и показала ей синие пятна. Жаль, что она увидела это не первая. И мне больше не хотелось ставить мать на второе по важности место. Семья превыше всего. Подобное нужно повторять как мантру каждое утро.

– В Блиссаде водолазка была моей любимой одеждой.

– Всю свою жизнь мне казалось, что я разбираюсь в людях. – Увидев синяки, произнесла мама, после чего добавила: – А Селена?

– Нет, что ты! Он пальцем ее никогда не тронет!

– Причиняя боль ее матери, он сам того не осознавая привязывает к ней бомбу замедленного действия. – В словах мамы был смысл. И вправду: что творится в голове моей дочери, когда она видит меня в таком состоянии? – Ты сказала, что написала ему смс? – Я подтвердила. – Покажи его! – И я показала: «Даже не смей приближаться к Селене! Чертов ублюдок!» – Пусть так и будет! – Сказала мама и крепко прижала меня к себе.

Мы сидели на полу летом в зимнем саду среди десятка лимонов, некоторые из которых знали нашу семью лучше, чем мы сами. В воздухе пахло цитрусами, зеленью и спокойствием. Скоро моей дочери должно было исполниться семь, но тем вечером я, прежде всего, была ребенком в объятиях матери. Дитем света и тьмы, хаоса и порядка. Я была лимоном – ароматным желтым плодом на ветке лимонного дерева. Я возникла на границе материка и океана еще задолго до своего рождения. Я была ветром. Я была Муссоном.