Письма
Я встречала Веронику, что позвонила мне незадолго до своего приезда и пообещала рассказать какие-то очень важные новости. Я стояла у двери и уже видела ее, подходящую к ограде моего дома. На улице было ветрено, отчего ее красное шифоновое платье в белый горох стремилось всячески обнажить тело, а темное каре больше походило на грозовую тучу, нежели на прическу. Но все же Вероника не казалась грустной – она улыбалась. Будучи уже у калитки, она замешкалась и подняла что-то с земли, после еще, и еще. Когда она зашла в ограду, то повторила эти действия еще несколько раз.
– Что ты делаешь? – С интересом выкрикнула я, наблюдая за тем, как в ее руках становилось все больше и больше белых... конвертов?
– Ты не видела? Это письма! – Ответила Вероника, поднимая последнее послание. – Все адресовано тебе. – Она протянула мне десяток конвертов и записок.
– Мне? – Я растерянно приняла их в руки и, усевшись на ступеньки, открыла первый конверт.
«Здравствуй, Оливия.
Мое имя Дарина, и живу я уже слишком долго, чтобы не заметить, что происходит в городе. Я умираю, и последние несколько лет, кажется, Таймун следует моему примеру.
Ты молодец, что не струсила. Никто не поймет, какую цену ты заплатила. Раз никто не понял, какого богатства лишились горожане. Они заплатили больше, взяв свое будущее в кредит, и пени – они давно уже капают.
Таймун никогда не был большим и шумным. Ему просто не свойственно быть таким. Мы обе это понимаем.
В Таймуне всегда жили трусы. Одни сбежали при первой возможности (прямо как мои дети), другие остались и не смогли раскрыть рты. Точнее рты-то они раскрыли, но их тут же заткнули кирпичом.
Возможно, ты не знаешь, но среди нас (старичков) уже давно ходит словосочетание «Старый Таймун». Тот город, что изначально не был построен из фирменных кирпичиков – наше поколение все еще его помнит. Помнит моя одноклассница Мирра (твоя бабка), помнит твоя мать...»
Я не смогла дочитать, ведь не была уверена, что «Старый Таймун» вернется. И письмо Дарины – это лишь несбыточная мечта. Дальше была еще пара подобных писем от людей, что просто устали: от затрат на фильтры и воду, отсутствия выбора, грядущей монополии, что уже успела погубить всех частников. Было еще несколько писем немного с другим содержанием. Многие просто рассказывали свою историю, некоторые просили ответа, просили рассказать, как же я справилась с насилием, откуда во мне столько смелости? Мне было так грустно читать. Но еще больше грусти вызывало осознание, что я не могу дать им помощи и совета, которых они просят. Я не справилась, еще не пережила. И кажется, что этого никогда не случится.
– Я, признаться честно, ожидала другой реакции. Возможно, и вправду сработала психология, о которой рассказывала мне Лидия перед тем, как уговорить меня раскрыться. Какие бы цели я не преследовала, я та, кто был жертвой, а у нее особые привилегии.
– Все не так просто. Это лишь несколько писем от тех, кому не безразлична ты и город. Я не понимаю, почему молчат рабочие? – Вероника, как и я, пребывала в небольшом недоумении.
– Иногда мне кажется, что на самом деле никому нет до этой войны никакого дела. Ни авторам писем, ни рабочим.
– Но им интересна ты, – пытаясь меня подбодрить, сказала Вероника. – Эти письма здесь не зря. Да, возможно, всем больше интересна твоя личная жизнь. И пусть будет так. Пусть они дочиста перемывают твои кости, а ты иди дальше ради тех, кто написал это письмо. – Она указала на первое письмо, что я зачитала.
– Возможно, ты права. – Я улыбнулась ей в ответ. – Так какие новости ты спешила сообщить мне?
– Ах, да. Лидия звонила, просила поговорить с тобой насчет телевиденья на завтра. – В ее глазах горел интерес.
– Телевиденья?
– Вечернее шоу на центральном канале. Представляешь? – Она говорила с восторгом, так, что дыхание перехватывало.
– Это Лидия организовала? И что я там буду делать?
– Говорить! – Воскликнула Вероника и добавила: – В прямом эфире! Тебя услышат тысячи. Ты понимаешь, что это значит? – Конечно, я понимала, но тогда даже не догадывалась, во что выльется предстоящее шоу.
– Ты не знаешь, но Марк вчера заходил. – Было заметно, как Вероника занервничала.
– Все в порядке? Ты же знаешь, что можешь рассказать мне?
– Знаю. – Я улыбнулась в ответ на ее заботу. – Теперь все в порядке. Теперь я сто процентов дам это интервью. – Было слышно, как с ее души упал камень и рассыпался на сотни камешков поменьше. – Зайдешь в дом? – Предложила я.
– Мне нужно бежать, а тебе – побыть одной и собраться с мыслями. Завтра важный день. Я пойду с тобой. Вряд ли мне разрешат войти в кадр. Я всех бешу! Я же активистка, а ты...
– А я жертва! – Я закончила ее мысль.
– Ты наша надежда! – Она поцеловала меня в щеку и, попрощавшись, направилась к калитке.
– Надеюсь, что ты права! – Выкрикнула я ей вслед и, собрав все письма в руки, а волю в кулак, зашла в дом и упала на кресло в гостиной.
Я взглянула на лимон. Печальный и увядший. Рядом стоял пакет с удобрениями, высохшими, как и земля в горшке. Я подумала, какой я плохой друг, и что было бы неплохо полить его. Хотя вряд ли вода уже могла изменить ситуацию. Она больше не являлась главным смыслом. На лимонном дереве больше не было желтых плодов. Даже зеленых не было! Но ствол еще был крепок, и это давало мне надежду, чтобы не сдаваться.