Первая полоса
Я проснулась с ощущением жуткого похмелья и тяжестью вины, граничащей с чувством собственного превосходства. Разговор с Лидией затянулся. Помню, что мы много выпили. Даже слишком. Не думаю, что алкоголь говорит о профессионализме журналистки, хотя может это просто один из инструментов, чтобы вывести собеседника на разговор. Страшно даже думать о том, насколько я была откровенна с ней. Как я добралась до дома? Что было после? Я не помнила ничего. Помнила только страх, что очень скоро растворился, словно его и не было. Я помнила, как с каждым словом груз на моих плечах становился все меньше. Вероника была права, когда говорила про кирпичики. Хоть неизвестность перед грядущим и пугала меня, дышать и вправду становилось легче.
На часах еще не было и восьми. Я встала с кровати и попыталась преодолеть сложный в моем состоянии путь до ванной комнаты. Пятнадцать минут под душем, аспирин, свежесваренный кофе – и жить сразу стало немного проще. В доме было тихо. На диване спала Вероника, которая забрала Селену с занятий и всячески старалась отвлечь мою дочь, пока ее мать то ли совершала самую страшную ошибку в своей жизни, то ли наоборот – становилась тем, кто способен все исправить. Я взглянула на мобильный, где меня ждало одно непрочитанное сообщение: «Лидия: Восемь утра. Сегодня. Будь дома».
Черт! Неужели я действительно это сделала? Мы вместе с «АС» и еще десятком активистов, что помогали нам, были готовы к последствиям, но никто не знал точно, чем обернется моя выходка. Увидев на часах семь тридцать, я даже немного обрадовалась, мысленно оттягивая приближающуюся неизбежность. В комнате Селены было душно. Я прошла внутрь и приоткрыла окно, после чего остановилась у кровати дочери. Она возненавидит меня, не поймет. Ей еще рано понимать подобное. И прогнав мысли прочь, я легла рядом, немного притеснив Снежного. Мне нравилось, что их дружбу не разлучила весна, а впоследствии и лето. Всем бы такую любовь. Жаль, что подобное возможно только в детстве, когда твои неодушевленные друзья не вызывают беспокойства со стороны окружающих.
Я лежала в маленькой кроватке, рядом мило сопела дочь, свежий воздух наполнял комнату, приближались восемь часов. А я все лежала и мысленно молила всевышнего, чтобы этот момент не заканчивался. Наступит восемь, и мой прежний мир треснет. Отчего эти минуты, что, казалось, бегут слишком быстро, были по-особенному ценными.
Восемь. Стук в дверь. Сердце упало в пятки и разбилось на сотни осколков. Стук повторился. Я потихоньку поцеловала Селену в лоб и взволнованно направилась к двери, по пути разбудив Веронику, которая оказалась напряжена не меньше моего. В дверях меня встретил курьер, который молча передал конверт в руки и исчез, словно его и не было вовсе. Я осторожно разорвала край и первое, что увидела, это сложенную пополам записку:
«Мне удалось выбить нам первую полосу. И то, что статья успела попасть именно в еженедельный выпуск – большая удача. Я не спала всю ночь, но эта чертова бомба того стоила!
Дальше только вперед! Спасибо за сенсацию.
Лидия»
Дальше в конверте я нашла свежий выпуск Гристоунской газеты, от которой несло еще свежей краской. Именно в этот момент я впервые познала, как пахнет свобода: она издает аромат бумаги, клея и чернил.
«Я любила его, поэтому позволяла быть жестоким, но когда его жестокость вырвалась за рамки нашей семьи, я больше не могла молчать»
Мы с Вероникой переглянулись, когда прочитали заголовок статьи.
– Пути назад нет, – вымолвила она.
– Не слишком? – Находясь под впечатлением от заголовка, спросила я.
– Слишком. – Вероника подтвердила мои опасения. – Но все во благо. И это благо распространяется не только на город, но и на тебя. Сколько ты еще собиралась молчать? – И она была права.
– Кажется, теперь я безработная, – я констатировала факт, ведь и дураку ясно, что пятница была моим последним рабочим днем в «Таймун Индастриз». Я даже забрала все свои вещи, потому что понимала – в понедельник меня уже там не будет.
– Хорошо, что Анна предложила тебе работу официанткой, – подбодрила Вероника, а я сразу же вспомнила слова бабули: «Гордая, значит? Конечно, уж лучше позорить свою семью, чем переступить через себя», и слова Марка: «По крайней мере, формулы и отчеты – звучит и пахнет намного привлекательнее, чем половая тряпка». Но все они ошибались. Я повелась на их уговоры, и что теперь? К чему все пришло? Возможно, я действительно показала нашу семью в невыигрышном свете, но всегда нужно чем-то пожертвовать ради того, что кажется действительно важным.
– Думаю, бабуля даже видеть меня не захочет. – После инсульта Мирры я изо дня в день моталась в Гристоун, а последнее время слишком редко навещала ее. Интересно, она уже знает?
– Завтра же новость напечатают местные СМИ, в том числе и местный новостной вестник. Завтра каждый житель Таймуна будет в курсе произошедшего. Большая часть города отвернется от тебя, ведь ты посягнула на их дело, пустила в умы рабочих возможность, что они могут лишиться своего источника дохода. Ты к этому готова?
– Готова ли я стать прокаженной на какое-то время? Разве к такому можно быть готовой? – Я отвечала и все думала о том, как же все-таки легко манипулировать нашим сознанием. Нужно лишь дать работу, деньги, и никто не станет задавать вопросов или беспокоиться о моральном облике.
– Тогда нужно отпраздновать. Наше слово впервые услышали! Позавтракаем в «Кафе на туманном берегу», когда проснется Селена? – Больше не тая своей радости, предложила Вероника.
– Да, думаю, что нужно отвлечься, – смахивая со лба капли пота, что выступили от волнения, сказала я.
– Тогда я позову всю группу. Это первый шаг, и сделали мы его вместе!
Все собрались около десяти. Шумели и радовались, иногда посылая в мою сторону поддерживающие и сопереживающие взгляды. Прошло время, и как-то незаметно для себя я оказалась по другую сторону. Сначала я была той, что ехала в автобусе на работу и шутливо рассматривала линии жизни на ладошках протестующих, а теперь сама находилась в их числе. За автобусным стеклом. Но, к сожалению, свои линии жизни я не способна была прочитать. Все отмечали начало чего-то нового. Даже Селена, еще не понимая всей трагедии, светилась в улыбке. Мне хотелось уберечь ее от тех слов, что я сказала Лидии. От тех слов, что она после поместила на бумагу, а утром почтальон разнес по всему Гристоуну и по небольшой части Таймуна, выписывающей областную газету. Но Селена должна понять: я говорила, прежде всего, о своем бывшем муже, но никак не ее отце.