Хроники Моровара

* * *

Возвращение в деревню Вьюго после вылазки к Древу-Храму было похоже на отступление раненого зверя. Не похоронная процессия - те шествуют с принятой скорбью. Здесь же сквозила иная горечь: горечь осознания собственной неправоты, отравляющая душу куда вернее любого яда.

Воздух, густой от влаги и запаха гниющих листьев, вобрал в себя не просто запах джунглей, а самую суть встречи с тем лесном человеком. Он был тяжёл для лёгких, словно дышалось не кислородом, а концентрированной материей этого враждебного, непонятного мира, отвергающего их всем своим естеством. Отряд шёл молча, растянувшись в цепочку, каждый погруженный в свой собственный ад. Спины были напряжены, а не опущены, плечи сведены не от горя, а от постоянного ожидания нового свистка отравленного дротика или бесшумного появления Сильвари - тех теней, что сливались с листвой, видя в них не гостей, не любопытных исследователей, а лишь чуму, нарушившую древний покой.

Баваль шла впереди, задавая темп. Её уже распущенные белые, без чёрного парика, почти призрачные в полумгле крон волосы были влажны от тумана и сливались с ним, делая её похожей на бледное видение, порождение этих мрачных мест. Сердце ныло от старой раны - эха другого побега, из другого леса, что остался за океаном. Но та боль была простой, физической, знакомой. Сейчас же в висках стучало что-то иное, отзываясь гулкой пустотой под рёбрами. В ушах стоял не просто голос, а сама интонация незнакомца - ледяная, обволакивающая, полная не абстрактной ненависти, а неподдельного, животного отвращения. "Железные Люди", "нарушение баланса", "смерть, что вы принесли с собой"…

Он был прав. Чёрт возьми, как же он был прав. И от этой простой, неоспоримой истины сводило зубы. Они действительно принесли с собой смерть. Пусть и невольную, случайную, но принесли. Разворошили гнездо тварей своим шумом и запахом, нарушили хрупкий, отточенный веками порядок, в котором не было места для их стальных игрушек и громких голосов. Но разве знание, разве свет науки не стоили этого риска? Не оправдывали ли их цели средства? Этот вопрос, старый как мир, гвоздём сидел в сознании, не находя ответа, лишь глубже вбиваясь в плоть усталости и стыда.

* * *

Деревня Вьюго встретила их не музыкой или криками, а всё той же гнетущей, ритуальной тишиной, нарушаемой лишь шелестом гигантских листьев над головами да скрипом кожаных ремней и деревянных блоков на платформах. Безгласные сейчас не были ожившим элементом декораций - они были его функциональной частью. Их пепельные волосы, присыпанные будто золой, их потухшие взгляды, устремлённые в землю или в конкретную задачу, - это была не пустота, а глубокая, вымуштрованная покорность. Они спешили по своим делам, не поднимая голов, их босые ноги уверенно ступали по знакомой земле, руки выполняли отточенные движения. Они видели всё, но делали вид, что не замечают знать - таков был закон. Они несли воду, чинили сети, перетаскивали тюки - молчаливое, идеально отлаженное сообщество, чья жизнь зависела от безупречного исполнения своей роли. И в этой отлаженности было куда больше жути, чем в простом бездумии.

Знать наблюдала. Их взгляды, холодные и оценивающие, скользили по потрёпанным фигурам экспедиции. Они не видели в них интересных животных. Они видели проблему, потенциальную угрозу, источник неприятностей, который почему-то терпит их Осинко. Их интерес был отстранённо-аналитическим, как у хирурга, оценивающего сложность предстоящей операции.

Баваль кожей почувствовала на себе тяжёлый, пристальный взгляд. Военачальник Корро стоял, прислонившись к столбу одной из платформ, его руки были скрещены на мощной груди. Его глаза, цвета тёмного ореха, медленно, с откровенным вызовом скользнули по её фигуре, задержались на белых волосах. В них мелькнуло нечто, что можно было принять за голод - не физический, а жажду уничтожения чего-то чужеродного, неправильного, нарушающего привычный порядок вещей. Она отвела взгляд первой, не из страха, а из прагматизма. Сейчас ей было не до выяснения отношений. Его ненависть была простой, понятной, как удар копья. Та, что разрывала её изнутри, была куда страшнее.

— Арго, инвентаризация. Кай, проверь оружие, всё ли в порядке после этой влажности, — её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Она не могла позволить себе слабость. Не здесь. Не сейчас. — Лира, займись укусами. Элиас, Майя, переберите образцы, составьте опись. Всё, что собрали, может оказаться ценнее золота.

Они закивали, привычно подчиняясь главе экспедиции. Арго и Кай, два полюса одной военной дисциплины, немедленно принялись за дело, их голоса, привыкшие командовать на палубах кораблей, теперь звучали приглушённо, с оглядкой на окружающую их чужеродную жизнь. Майя и Элиас устроились в тени огромного корневища, с почти религиозным трепетом разбирая свои драгоценные, добытые такой кровью находки. Лира уже развернула свой походный медицинский набор, её лицо приняло сосредоточенное выражение - царапины и укусы, полученные в стычке, краснели на коже воспалёнными полосами и требовали срочного внимания.

Баваль же, отложив свой рюкзак, сразу принялась искать Гарона. Проводник из знати, немногословный и невероятно эффективный, был их единственным окном в логику этого безумного мира. Ей нужно было выведать у него всё, что он знал или о чём догадывался касательно земель за пределами той наскальной карты, что им с такой неохотой вручила Элви.

* * *

Она нашла его у низкой, крытой шкурами хижины, служившей арсеналом. Он сидел на корточках, сосредоточенно и с неожиданной грацией чистил длинное копьё с идеально отточенным обсидиановым наконечником. Каждое его движение было выверено, экономично и полно скрытой силы, словно он был готов в любой миг вскочить и метнуть его в цель.

— Гарон, — обратилась она на гортанном языке Вьюго, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, без намёка на неуверенность.

Он не поднял головы сразу, дав ей понять, что её присутствие не является приоритетом. Закончив проводить тряпицей по лезвию, он медленно поднял на неё глаза. В его каштановых, глубоко посаженных глазах, обычно непроницаемых, мелькнуло что-то ускользающее. Но это был не примитивный, животный страх. Это было нечто иное - тень, холодная тень знания.

— Карта, что дала Осинко, обрывается у подножия Серебряных Хребтов, — начала она, опуская ритуалистичные приветствия, на которые у неё не было сил. — Что дальше? Только ли Грут-Нар? Или есть другие тропы, другие долины?

Мужчина помедлил с ответом, его взгляд скользнул куда-то за её спину, в глубь деревни, будто оценивая, кто может подслушать. — Духи гор не любят любопытных Зилверосс, — произнёс он глухо, и в его голосе не было страха. Была усталая убеждённость. — Они ревнивы. За их спинами лишь тень долгой ночи. И тишина, которую не нарушали поколения.

— Но мы должны идти, — настаивала она, чувствуя, как нарастает раздражение, смешанное с отчаянием. — Это смысл нашего пребывания здесь. Искать, узнавать, описывать. Это наша цель.

Он резко, почти агрессивно воткнул копьё остриём в землю рядом с собой. Движение было не нервным, а предупредительным. — Цель мёртвых не имеет, — отрезал он, и в его низком, хрипловатом тоне прозвучала не угроза, а простая, безрадостная констатация факта, вроде того, что вода мокрая. — Туда ходили. Сильные. Любопытные. Никто не вернулся. Их крики слышали ещё три луны. Духи гор не прощают вторжения.

Его слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как туман.

И в этот самый момент у главного, охраняемого круглосуточно воинами входа в деревню поднялось нехарактерное оживление, нарушившее привычный ритм. Появилась небольшая, но шумная группа чужаков. Их кожа была на несколько оттенков темнее, чем у Вьюго, испещрена сложными, переплетающимися синими татуировками, напоминавшими то ли чешую, то ли струящуюся воду. Их одежды из грубо выделанных, но прочных шкур незнакомых животных, украшенные сверкающими на солнце металлическими бляхами и бусами из зубов и когтей. Это было племя Рифта, кочующие торговцы и скупщики, единственные, кто хоть как-то связывал разрозненные племена Моровара.

Их предводитель, низкорослый, жилистый, как корень, мужчина с хитрыми, узкими глазками-щёлочками и быстрыми, жадными пальцами, что-то оживлённо, с напускной панибратской улыбкой обсуждал с одним из старшин Вьюго, щедро жестикулируя и похлопывая того по плечу. Вскоре у центрального костра, под пристальными взорами воинов, развернулась настоящая меновая торговля. Команда наблюдала за процессом с профессиональным, отстранённым интересом - для Таллоса это был бесценный этнографический материал, живое воплощение древних экономических моделей, для остальных - возможность понять местные "кодировки" и, возможно, выменять что-то необходимое.

Баваль отвернулась от Гарона. Его слова о тени долгой ночи звенели в ушах, находя странный отклик в её собственной опустошённости. Она смотрела, как ловкие руки торговца из Рифта перебирают безделушки, и думала о том, что за Серебряными Хребтами, наверное, именно такая ночь. Тихая, мёртвая и абсолютная. И её вдруг охватил жуткий, леденящий холод.

* * *

Вечер опустился на Вьюго стремительно, как всегда. Солнце скрылось за гигантскими деревьями, отбросив длинные, искажённые, пугающие тени, которые сливались в единую трясину мрака. В чаше деревни зажглись первые факелы, их трепещущий свет отбрасывал на лианы и хижины прыгающие тени, делая знакомый лагерь похожим на декорацию к тревожному сну.

Костёр экспедиции, разведённый на отведённой им небольшой площадке, был островком не столько тепла, сколько нервного напряжения. Арго молча чистил охотничий карабин, его движения были резкими, отточенными. Кай, напротив, сидел неподвижно, спиной к стволу дерева, и его глаза, привыкшие сканировать периметр, теперь с подозрением скользили по снующим теням Безгласных. Таллос что-то строчил в свой дневник, но перо замирало на полуслове, и он задумчиво смотрел в огонь. Майя и Элиас тихо перебирали образцы, но энтузиазма после стычки с мотыльками и мрачных слов Гарона поубавилось. Лира зашивала порванную рубашку, и каждый стежок казался отражением её тревоги - ровный, точный, но без души.

К этому угнетённому молчанию и присоединился торговец из Рифта. Он появился из темноты, словно рождённый ею, явно довольный удачной сделкой и хмельным напитком из своей тыквенной фляги. Он вёл себя с развязной, напускной уверенностью человека, чувствующего себя в полной безопасности под защитой древних законов гостеприимства Вьюго - законов, которые он, несомненно, готов был тут же обойти, судьба на то.

— Хороший металл у железных людей, — похвалил он, облизывая губы и оценивающе взглянув на ящик с инструментами, что удалось выменять Арго. Его глаза, быстрые и всевидящие, как у ящерицы, сразу же принялись блуждать по лицам чужаков, выискивая слабину, интерес, страх - всё, что можно было бы обратить в свою пользу при следующей сделке. — Твёрдый. Чистый. Наши мастера оценят, выкуют кинжалы, что будут резать доспехи Храка как масло. А вот лекарства ваши… — он брезгливо поморщился, — Слабые. Сопливые. У нас в болотах Келл-Мар травы покрепче будут. Одна капля сока "Мхуро-лианы" - и враг уснёт навеки. Другая - и проснётся даже тот, кого духи уже забрали.

Его бахвальство повисло в воздухе, никем не поддержанное. Арго лишь хмыкнул, не отрываясь от чистки ствола. Кай бросил на торговца тяжёлый, ничего не выражающий взгляд. Торговец не смутился. Его внимание привлекла Баваль. Она сидела на корточках чуть поодаль, пытаясь починить порвавшийся ремень своей сумки. Её поза, её молчаливая сосредоточенность, её белые волосы, отсвечивавшие в огне.

Внезапно его лицо озарилось хитрой, самодовольной улыбкой, словно он вспомнил невероятно забавную шутку. — Ах, да! — воскликнул он с театральным вздохом, роясь в своей потрёпанной, засаленной сумке из рептильной кожи. — Совсем забыл! Диковинка для вас, гости, из вашего же солнечного мира! Мой знакомый капитан… он из тех, кто не боится тёмных вод… он привозит иногда такие вещи. Говорит, там все друг про друга всё знают, все новости пишут на тонких листах… — Он говорил общими фразами, плохо понимая суть того, что описывал.

Он с торжествующим видом фокусника вытащил смятый, потёртый на сгибах лист плотной бумаги. Это была листовка. Её углы были обтрепаны, по поверхности ползли размытые водой пятна, но печать - грубая, аляповатая, была различима. На ней угадывалось схематичное, угловатое изображение женского лица и крупные, жирные буквы.

Баваль, не поднимая головы, закончила затягивать ремень. Но её пальцы замедлились. Сердце ёкнуло, сделав один болезненный, замирающий удар где-то в горле. Её мир сузился до этого клочка бумаги. Бумаги из её мира. Здесь, в этих первобытных, пахнущих кровью, потом и гнилью джунглях, он казался чем-то кощунственно иным, артефактом такой невероятной древности и абсурдности, что на неё было почти больно смотреть. Это была не связующая нить, а надгробная плита на могиле её прошлого.

Торговец, довольный произведённым эффектом, тыкал грязным, с обломанными ногтями пальцем в угрюмое лицо на рисунке. — Вот, смотрите! Ищут какую-то диковинную женщину. Опасная, видать. За голову деньги дают. Диковинные, я вам скажу, у вас нравы, - он самодовольно усмехнулся, не понимая и половины из написанного и уж точно не осознавая, что держит в руках зажигательную смесь для чужой души.

Баваль машинально, движимая каким-то глубинным, неосознанным порывом, протянула руку. Пальцы внезапно онемели, стали непослушными, будто от пронизывающего холода. Она взяла хрустящую, шершавую бумагу. Шрифт был грубым, буквы плясали и сливались перед глазами, уставшими от чтения наскальных карт и прищура в солнечных лучах. Но одно слово, набранное жирнее других, вырвалось из общего хаоса и вонзилось в сознание острым, ядовитым, намертво застрявшим жалом. Оно обожгло её, как раскалённое железо.

"РОЗЫСК"

А ниже, чуть мельче, но оттого не менее чётко: "БАВАЛЬ НИЗЛЯ".

Мир рухнул. Оглушительный гул нарастал в ушах, заглушая треск поленьев в костре, бормотание торговца, озабоченные голоса Арго и Лиры. Звуки джунглей, голоса, запахи - всё пропало, растворилось в белом шуме нарастающей паники. Она читала, не дыша, с каждой строчкой ощущая, как лёд сковывает её изнутри.

Текст был лаконичным и безжалостным: "Объявляется в розыск Баваль Низля за кражу и нанесение тяжких телесных повреждений. Возраст 18 лет (на момент исчезновения), цыганка, черноволосая, глаза тёмные. Крайне опасна. За информацию, ведущую к поимке, гарантировано вознаграждение".

Никаких упоминаний о матери, о семье, о женихе. Только сухой, казённый язык. И от этого было в тысячу раз страшнее. Её мозг, её чудовищное чувство вины, её страх - всё это само принялось достраивать самые кошмарные картины. "Крайне опасна". Значит, жених выжил? Или нет? "Кражу". Значит, семья должна была отвечать? "Вознаграждение". Значит, его семья жаждет мести? Её отец, братья… мама… её милая, уставшая, вечно молившаяся мама… что с ней стало? Если за её "голову" дают деньги, значит, семья опозорена, изгнана, они в нищете… Из-за неё. Из-за её эгоизма, её страха перед клеткой, её глупой, юношеской жажды чего-то большего.

Это был приговор. Ей. Её прошлому. Её правде. Всей её жизни, которую она так тщательно выстраивала все эти годы, убегая от себя прежней. Всё было ложью. Она была не жертвой обстоятельств, не смелой беглянкой, искавшей свободы. В глазах закона, в глазах всех, кто мог это прочитать, она была преступницей. Чудовищем. Проклятием для собственной семьи.

— Нет… — это был не крик, а хриплый, сорванный, полный такого невыразимого, животного ужаса выдох, что даже болтливый торговец на мгновение замолк, поражённый и даже слегка испуганный происходящей на его глазах метаморфозой. — Этого… не может быть… Это ложь…

Но она сама в это не верила. Лицо её стало землистым, пепельным. Вся кровь отхлынула к ногам, оставив тело ледяным и ватным. Листовка выпала из ослабевших, не чувствующих ничего пальцев и запорхала к земле, подхваченная слабым, насмешливым вечерним ветерком. Она отшатнулась от костра, спотыкаясь, не видя ничего перед собой. Все смотрели на неё - Арго с нахмуренным, мгновенно ставшим серьёзным беспокойством, Лира с профессиональной готовностью броситься на помощь, Таллос с испуганным, детским недоумением, Кай с тяжёлым, подозрительным взглядом. Но Баваль уже ничего не видела и не слышала. Её мир, её реальность треснула и рассыпалась в прах.

Она не побежала сразу. Она сделала несколько неуверенных шагов назад, будто пытаясь отстраниться от этого клочка бумаги, от этих глаз, от этой правды. А потом развернулась и пошла, почти механически, ускоряя шаг, пока не перешла на бег. Слепо, не разбирая дороги, зарываясь в тёмную, готовую поглотить её чащу.

И высоко на платформе, в тени своих покоев, стояла неподвижная фигура в багровых одеждах. Элви. Юная Осинко. Она видела это. Видела, как сломалась эта сильная, странная женщина с белыми волосами. И в её душе, закованной в лёд ритуалов и страха, шевельнулось что-то знакомое - отголосок собственной боли, потери подруг, ощущения ловушки. Это не было пониманием или состраданием. Это была мгновенная, инстинктивная идентификация. И ещё - холодный расчёт. Без своей проводницы, без этого звена, экспедиция станет обузой, бесполезной, а потом и мёртвой. И её, Элви, осудят за это.

Её тонкие, почти прозрачные пальцы, выглянувшие из-под широкого рукава, сделали едва заметный, быстрый знак Гарону, стоявшему в тени у подножия её дерева. Не говоря ни слова, не меняя выражения лица, тот лишь кивнул с почти машинальной покорностью и бесшумно, как тень, скользнул в ту же тёмную щель в стене зелени, куда скрылась Баваль. Он шёл не спасать чужую. Он шёл выполнять приказ своей Осинко. И в глубине его тёмных глаз не было ни жалости, ни осуждения - лишь принятие очередной странности этого мира, в котором ему была отведена своя роль.

* * *

Она бежала, пока в лёгких не осталось воздуха, пока сердце не начало колотиться с такой силой, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку изнутри. Колючие ветки хлестали её по лицу и рукам, оставляя тонкие, горящие царапины, но физическая боль была ничто, абсолютное ничто по сравнению с тем адом, что разрывал её изнутри. В ушах звенело, и в этом звоне звучали слова: "Розыск". "Опасна", " убийца".

Она споткнулась о скользкий, покрытый мхом корень и рухнула на колени в сырую, холодную, пахнущую гнилью и землёй листву. И тогда её накрыло целиком, с головой. Но это были не рыдания. Сначала это был тихий, прерывивый стон, вырывавшийся из пересохшего горла. Потом - сухие, беззвучные спазмы, выворачивающие наизнанку, от которых сводило мышцы живота и сжималось горло. Слёз не было. Они просто не могли пробиться сквозь стену леденящего ужаса и всепоглощающего чувства вины.

Она сжимала голову руками, пытаясь выдавить из себя тот вселенский стыд, то тотальное ощущение себя чудовищем, что отравляло каждую клеточку её тела. Как она могла не знать? Не думать о них? Не представить, что будет дальше? Она была так ослеплена, так поглощена своей свободой, своей новой жизнью, своим фарсом на сцене маленького театрика под именем Энджи (псевдонимом), что просто вычеркнула их. Вычеркнула и забыла. А они… они страдали. Отец должен был отвечать за её долги? Братьев и сестер травили? Мама… её милая, уставшая, вечно молящаяся мама… умерла ли она от горя? От стыда? Проклиная её имя? А она… она пела песенки для пьяной толпы и мечтала о славе. Эгоистка. Чудовище. Убийца.

В отчаянии, почти в беспамятстве, она подняла голову. Сквозь пелену горя и ярости на собственное прошлое её воспалённый, дикий взгляд упал на невысокий, раскидистый куст, росший неподалёку, у подножия чёрного, покрытого лианами камня. На его тёмных, почти чёрных ветвях качались, колышимые ветерком, несколько крупных, невероятно нежных и прекрасных цветов. Их лепестки, тонкие, почти прозрачные, переливались всеми оттенками лилового, фиолетового и грозового серого, а в самой сердцевине каждого пульсировало, мерцало тёмное, почти угольное пятно, напоминающее бездонный, всевидящий зрачок. От них исходил тяжёлый, удушающе-сладкий, дурманящий аромат, который даже сквозь едкий запах влажной земли казался притягательным, густым, зовущим. Он обещал забвение.

"Слеза Демона". Растение, которое она видела лишь на схематичных, выполненных охрой рисунках в свитках Вьюго, с яркой, алой пометкой-предупреждением об смертельной опасности. Красота, несущая конец. Невыносимой боли. Невыносимой правды.

Её пальцы, ещё влажные от земли, сами, почти без её воли, потянулись к ближайшему, самому совершенному цветку. Это не было осознанным решением умереть. Это была жажда прекратить боль. "Забудь. Забудь всё. Боль, вину, правду, себя. Не это ли единственный, достойный её выход? Не это ли та самая цена, которую она должна заплатить?"

Но когда её дрожащие пальцы сомкнулись вокруг бархатистого, упругого стебля, в её движении не было изящества или смирения. Это было сжатие в приступе ярости. Она с силой, с ненавистью к этому цветку, к этому миру, к самой себе, сломала стебель.

В тот же миг на её запястье, чуть выше вены, брызнула и упала капля липкого, маслянисто-белого сока, выступившего из надлома. Кожа под ней мгновенно, будто обожжённая, онемела, потеряв всякую чувствительность. Баваль дёрнулась, пытаясь инстинктивно стряхнуть каплю, но было поздно. Сладковатая тошнота подкатила к горлу. Лёгкое, почти приятное головокружение, обманчивое и коварное, поползло от висков к затылку, затуманивая зрение. Картинка перед глазами поплыла, краски стали нестерпимо яркими, кислотными.

Она попыталась встать, оттолкнуться от земли, но ноги не слушались, стали ватными, чужими, отделёнными от тела. Паралич поднимался по ним, сковывая мышцы, наполняя их свинцовой тяжестью. Она снова рухнула на землю, уже не чувствуя удара, лишь слыша глухой стук собственного тела о сырую почву. И тогда на неё обрушился кошмар. Не сон, а явище наяву, сплетённое из яда и её собственного, разорванного на части сознания.

Тени зашевелились, приняли знакомые очертания. Вот он, жених. Но не упитанный и самодовольный, а измождённый, с лицом, перекошенным гримасой боли и ненависти. Из раны на его голове, той самой, что она нанесла тупым краем подсвечника, сочилась не кровь, а чёрные, зловонные слова: "воровка… опасна…".

— Шесть лошадей, Баваль, — хрипел он, и его голос был скрипом колёс похоронной повозки. — Я заплатил за тебя шесть лошадей! А ты… ты…

Тени сменились. Деревня. Её деревня. Но не та, что была наяву. Это было пепелище. Избы стояли с выбитыми окнами, крыши провалились. На пороге их дома сидела её мать, но это была не совсем мать, а её тень, иссохшая, седая, с лицом, изборождённым слезами. Она не плакала, она молча смотрела в пустоту, а на её коленях лежала та самая листовка, и буквы с неё осыпались, как пепел, покрывая её чёрным саваном.

— Дочка-убийца,— прошептала тень, и это был не голос, а шелест сухих листьев. — Дочка-убийца…

Потом джунгли. Но не эти. Первые джунгли Моровара. Ночь. Дождь. Она, восемнадцатилетняя, вся в грязи и крови, бежит по мокрому бурелому. За спиной - крики погони. Её ловят. Грубые пальцы вцепляются в её чёрные, длинные волосы, грубо оттягивают голову назад. Перед ней - старый воин с лицом в шрамах. Он что-то кричит на своём языке, тыча пальцем в её волосы.

—Чёрная… — выдохнул кто-то по-её, по-цыгански. — Чёрная волосами… нельзя… только Осинко… смерть…

Её волокут к клетке, сплетённой из лиан. Заталкивают внутрь. Она видит, как мимо проходят женщины племени - все с волосами пепельного, почти белого цвета. И только одна, высокая, величественная, в багровых одеждах, несёт на руках чёрного, как смоль, ребёнка. Это Осинко. Её чёрные волосы - знак избранности. А её, Баваль, чёрные волосы - знак смерти.

И тогда - отчаянный план. Ягоды, жгущие кожу. Она, рыдая, втирает их кислотную мякоть в свои волосы. Невыносимая боль. Ночь в клетке, скрючившись от страдания. Утром воин хватает её за волосы - и отпрянувает. Его пальцы в чём-то жгучем и белом. Её волосы стали уродливо-пёстрыми. Её ведут к реке, моют. И все видят: волосы стали белыми. Ослепительно, сверхъестественно белыми. Оглушительная тишина. Суеверный ужас. Духи вмешались. Её не убивают.

Видение переменилось. Теперь она снова в клетке, но не одна. С ней другие девушки, девочки почти, все с чёрными, как смоль, волосами. Келари. Тени. Они смотрят на неё, на её белые волосы, и в их глазах - не зависть, а бесконечная покорность. Одна из них,самая младшая, с огромными тёмными глазами, прошептала:

— Ты выбрала жизнь. Мы выбрали долг. Кто из нас свободнее?

Потом дверь клетки открывается,и воины уводят их в темноту. Она больше никогда их не видела.

— Убийца… — прошептал ветер в листьях, и это был голос её матери. — Ты убила не только меня. Ты убила всех, даже невинных.

Боль. Дикая, рвущая, жгучая боль в запястье. Она пронзила пелену галлюцинаций, как раскалённая игла. Кто-то с силой тер её руку чем-то едким, пахучим, что прожигало онемение и возвращало жгучее, невыносимое ощущение. Баваль попыталась закричать, но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный стон.

Сквозь мутную пелену яда и кошмара она увидела склонившееся над ней лицо. Суровое, с жёстко сжатыми губами и тёмными, непроницаемыми глазами. Гарон. Он что-то бормотал на своём языке, короткие, отрывистые фразы, похожие на заклинания или ритуальные обращения к духам. Его движения были резки, но точны. Он не просто "натирал" руку - он втирал густую, зелёную пасту из разжеванных листьев другого растения, растущего тут же, у корней дерева-тотема. Каждое движение было частью обряда.

Потом он зажал ей нос, заставил открыть рот, и влил туда глоток чего-то невероятно горького, вяжущего, от чего всё нутро свело судорогой.

Баваль забилась, пытаясь выплюнуть эту гадость, но он был сильнее. Перевернул её на бок, и её вырвало - жёлчью, остатками пищи и тем самым жгучим настоем. Мир повалился куда-то в сторону, краски снова поплыли, но теперь к головокружению и тошноте добавилась дикая, выворачивающая судорога.

Она лежала, обессиленная, трясясь в ознобе, всё ещё находясь во власти видений, но уже чувствуя, что яд медленно, мучительно отступает, оставляя после себя выжженную пустыню в душе и ломоту в каждой мышце. Гарон молча, без единого слова сочувствия или упрёка, перевернул её на спину, взвалил на плечи, как мешок с провизией, и понёс обратно, к огням деревни. Его спина была твёрдой и непробиваемой. Он просто выполнял приказ.

* * *

Путь назад, в деревню, слился в одно сплошное, мучительное пятно. Мелькание деревьев в сумерках, мерный, неутомимый шаг Гарона, раскачивание на его плече, от которого тошнило, и пронзающая, выжигающая сознание боль - физическая от яда и душевная от обрушившейся правды. Баваль проваливалась в короткие, тревожные забытья, где кошмары прошлого смешивались с реальностью: ей чудилось, что её несут не в хижину, а обратно в ту самую клетку, что слышны голоса Келари, что её волосы снова стали чёрными и сейчас придут за ней.

В хижине её ждал кошмар другого рода - реальный, шумный и беспощасно деятельный. Резкий запах спирта и каких-то горьких трав ударил в нос. Яркий свет факелов и масляных ламп резал воспалённые глаза, привыкшие к полумраку джунглей и туману галлюцинаций.

— Держи её! — прозвучал чей-то голос, жёсткий и командный. Это был Арго. Его руки, сильные и неизменные, прижали её плечи к циновке.

В поле её мутного зрения мелькало бледное, испуганное лицо Таллоса. Он что-то подавал Лире, его руки дрожали. — Держись, дитя моё, держись, — бормотал он, и в его голосе была неподдельная, почти отеческая тревога.

Но главной была Лира. Её лицо не было застывшей маской - оно было острым, сосредоточенным, с тонкими усиками пота на верхней губе. В её глазах горел огонь профессиональной ярости против смерти. Она не успокаивала, не жалела. Она сражалась.

— Арго, переверни! Таллос, свети сюда! Майя, кипятка!

Боль была бесконечной и пронизывающей. Каждый укол иглой, каждое прижигание раны на запястье едкой мазью, каждое резкое движение - всё это вонзалось в её сознание, смешиваясь с кошмарами. Она металась на циновке, бредила, её тело било в судорогах, вырываясь из рук державших.

И сквозь этот бред, сквозь жар и боль, прорывались слова. Сначала на гортанном наречии Вьюго - отрывистые, полные ужаса обрывки фраз, усвоенные за время жизни здесь, мольбы к духам, которых она не понимала, но теперь боялась. Потом на языке её детства, том самом, на котором пели колыбельные и ругались на базаре. Рыдающие, бессвязные признания, вырвавшиеся наружу после лет молчания.

— Шесть лошадей… всего шесть проклятых лошадей… — выла она, вцепившись в циновку. — Не хотела… не могла… клетка…

Потом голос её становился хриплым, звериным, полным ярости и отрицания. — Не виновата! Сами виноваты! Не поставили бы к стенке - не убежала бы!

Она кричала о ягодах, что жгли кожу, о боли, которая была лучше страха смерти. О клетке и о чёрных волосах девочек, которых уводили в темноту и которые смотрели на неё с покорностью, которой у неё не было. Она звала мать, просила прощения, а потом рычала, как загнанный зверь, отрицая всё, пытаясь снова спрятаться в образе Энджи, блистательной и свободной.

Но маска была сорвана навсегда. Перед всей командой, перед самой собой она предстала голой, униженной, разбитой. Не героем-проводником, а затравленной беглянкой. Не учёной-авантюристкой, а воровкой. Не жертвой обстоятельств, а той, кто сам сломал жизни других. Чудовищем.

И сквозь этот хаос, сквозь пелену слёз, пота и боли, она ощущала на себе чей-то пристальный, неотрывный взгляд из темноты, за дверью хижины. Холодный, тяжёлый, изучающий. Элви. Осинко наблюдала. Видела её крушение, её немощь, эту жалкую, унизительную потерю контроля над телом и духом. И, возможно, впервые за всё время юная жрица видела не опасную чужеземку, не символ угрозы своей власти, а просто сломленную женщину. Такую же, как она сама, запертую в клетке собственного предназначения, долга и страха. Но это понимание, если оно и было, не несло утешения. Оно приходило слишком поздно.

Правда, как яд Слезы Демона, уже сделала своё дело. Она проникла в самую глубь, отравила всё, к чему прикасалась. Кризис миновал. Судороги стихли, оставив после себя глухую, изматывающую ломоту в каждой мышце. Дыхание выровнялось, стало просто тяжёлым и прерывистым. Баваль лежала на циновке, покрытая испариной, с перевязанной рукой, и смотрела в потолок хижины пустыми, ничего не видящими глазами. Снаружи доносились ночные звуки джунглей - стрекотание насекомых, крики неведомых существ. Они казались теперь не угрозой, а безразличным, равнодушным фоном к её собственному краху.

Она была жива. Лира, вытирая лоб тыльной стороной ладони, перевела дух. Арго отпустил её плечи, его лицо было усталым и озабоченным. Таллос тихо вздохнул, отставив чашу с водой.

Но внутри, в самой её сути, всё было мертво. Оставалась только выжженная пустыня, щедро посыпанная солью стыда и вины. И тишина. Глухая, всепоглощающая тишина, в которой эхом отзывалось лишь одно слово, принесённое на грязном клочке бумаги: "Розыск". Двери назад не было. Оставался только путь вперёд, вглубь этой проклятой земли. Но зачем - она больше не знала.