Хроники Моровара

* * *

Время потеряло свою линейность, расплылось в тягучем, болезненном мареве. Трое, а может, четверо суток слились в одно непрерывное состояние на грани яви и беспамятства. Сознание Баваль то возвращалось, принося с собой острые вспышки стыда и отчаяния, то снова погружалось в глубокий, не приносящий покоя забытый, где кошмары прошлого переплетались с ядовитыми видениями, навеянными "Слезой Демона".

Она лежала на грубой циновке в полутёмной хижине, её мир сузился до размеров этого убогого убежища, до запаха лечебных мазей, горьких отваров и собственного пота, до призрачных теней, отбрасываемых масляной лампой на стены из сплетенных лиан. Физическая слабость, ломота в теле, ноющая боль в воспаленном запястье - всё это было лишь слабым фоном для подлинной душевной катастрофы, разыгравшейся внутри. Яд отступил, выжигая нервные окончания, но оставил после себя выжженную, бесплодную пустыню в её душе. Тело слушалось с трудом, пальцы плохо разгибались, но это было ничто по сравнению с всепоглощающим, тотальным чувством стыда, которое жгло её изнутри раскаленным железом.

Она вывернула наизнанку перед чужими, почти незнакомыми людьми свою душу, показала самое грязное, самое уродливое и неприглядное, что в ней было. Перед её глазами, как навязчивая картинка, стояли их лица: шок и тяжелая озабоченность на суровом лице Арго, профессиональная сдержанность, под которой она угадала потрясение, на лице Лиры. Испуганный, растерянный взгляд Элиаса и Майи. Тяжёлое, осуждающее молчание Кая, его циничная усмешка, которая, ей теперь казалось, говорила: "Я всегда знал, что все вы, цыгане, воры и убийцы". И Гарон... его быстрые, эффективные, бездушные руки, вытаскивавшие её из петли безумия не из сострадания, а по приказу. Унизительная беспомощность, с которой она, обезумев от яда и горя, металась в его крепких руках.

И самое ужасное - это Элви. Мысль о том, что юная, холодная, идеальная в своей роли Осинко наблюдала за её полным, унизительным крахом, видела, как с неё слетела вся напускная броня уверенной проводницы Зилверосс и осталась лишь дрожащая, обезумевшая от горя и вины женщина, была едва ли не самой невыносимой. Та, что никогда не теряла контроля, чей авторитет зиждился на незыблемости традиций и личной непогрешимости, видела Баваль голой - не физически, а духовно. И это унижение, этот стыд перед ней был горше любого другого.

Лира появлялась регулярно, её визиты были краткими, профессиональными и безэмоциональными, за что Баваль была ей безмерно благодарна. Врач не пыталась утешать, не задавала лишних вопросов, не искала её взгляда. Её пальцы были твёрдыми и точными, когда она меняла повязки на запястье, где кожа всё ещё была красной, воспалённой и покрытой струпьями от ожога соком и едкого противоядия Гарона. Её голос был ровным, бесстрастным, когда она диктовала Майе или Таллосу дозировки настоек или делала пометки в своем походном журнале.

- Температурный пик миновал. Обезвоживание купировано. Периферические нервы восстанавливаются, но возможны остаточные явления - парестезии, мышечная слабость, - констатировала она, не глядя на Баваль. - Основной удар пришёлся на центральную нервную систему. Нейротоксический шок был глубоким. Покой - лучшее лекарство. И время. Много времени.

Баваль лишь кивала, уставившись в потолок, на котором танцевали тени от пламени лампы. Любая попытка выразить благодарность, любая попытка заговорить, любая эмоция казалась ей фальшью, предательством по отношению к той всепоглощающей боли и стыду, которые она теперь считала своим единственным заслуженным уделом.

* * *

На исходе четвёртых суток физическая слабость наконец начала отступать, уступая место ясному, почти болезненному осознанию реальности. Она смогла с трудом, опираясь на дрожащие, ватные руки, подняться и прислониться спиной к прохладной, шершавой стене хижины. Каждое движение давалось с огромным трудом, мышцы ныли и дрожали от непривычной нагрузки.

Мир за её стенами бушевал и, казалось, разделял её отчаяние. На Моровар обрушился сезон кислотных дождей. Не то чтобы вода льется потоками - нет, это был мелкий, назойливый, почти не прекращающийся дождик, но от него не было спасения. Он висел в воздухе плотной пеленой, скрывая верхушки деревьев и превращая деревню Вьюго в серый, размытый призрак. Капли с тихим треском скатывались с листьев крыши, оставляя на земле тёмные, дымящиеся пятна. Влажность была стопроцентной, промозглый, липкий холод проникал под одежду, под кожу, в самые кости, не давая согреться. Воздух пах озоном, гнилой листвой, металлом и чем-то едким, химическим. Этот серый, почти враждебный и разъедающий всё живое мир за пределами убогого укрытия как нельзя лучше отражал её внутренний пейзаж - выжженный, опустошённый, отравленный ядом правды.

Дверь скрипнула, впуская в хижину клубящиеся, белесые клочья тумана и фигуру, закутанную в плащ. Баваль инстинктивно, по-звериному вжалась в стену, ожидая увидеть суровое, непроницаемое лицо Арго, пришедшего потребовать отчёта о её "боеготовности" и напомнить о потраченном впустую времени, или озабоченное, усталое лицо Лиры.

Но на пороге, сбивая с плеч налипшие капли воды и нерешительно задержавшись, стоял Таллос. Он выглядел помятым, постаревшим на десять лет. Его обычно аккуратная седая бородка растрепалась и висела клочьями, дорожный жилет был в пятнах грязи и зеленых разводов от растений, а за стёклами запотевших очков прятались усталые, покрасневшие, но по-прежнему живые и любознательные глаза. В руках он заботливо, двумя руками, словно нечто драгоценное, держал две грубо сработанные деревянные чашки, от которых поднимался слабый, обнадеживающий пар.

- Лира выдала указ, - сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал легко, почти шутливо, но из-за усталости вышел натянутым и хриплым. - Доктор объявила, что её пациентка может принимать нечто, отдалённо напоминающее пищу. Вернее, высокопитательную жидкость с ярко выраженным... э-э-э... букетом Моровара. Местный целебный бульон. Гарон соблаговолил принести и проинструктировать. Утверждает, что его варят по этому рецепту каждый раз, когда хворь одолевает кого-то из знати. Не отравитесь, проверено столетиями. Вроде бы.

Он осторожно, стараясь не расплескать драгоценное содержимое, протянул ей одну из чашек и устроился напротив на корточках, по-турецки разложив свои длинные, негнущиеся ноги на циновке.

Баваль молча, машинально приняла чашку. Горячее дерево обожгло её ледяные пальцы, заставив их немного ожить. Пар, насыщенный странным ароматом, щипал воспалённые, опухшие от слез глаза. Запах был специфическим, чуждым - густой, травянисто-землистый, с явной горьковатой нотой и странным, обжигающим оттенком чего-то перечного и древесного.

- Спасибо, - прохрипела она, и её собственный голос показался ей чужим, осипшим от долгого молчания, криков и тихих стонов.

Они молча, не глядя друг на друга, пили странноватый, но согревающий изнутри отвар. Таллос не торопил её, не пытался заполнить тягучую, гнетущую тишину пустыми, утешительными словами. Он просто сидел, изредка поправляя очки, и в его молчаливом, ненавязчивом, но стойком присутствии было странное, нежное утешение. Он не давил жалостью, не требовал ответов, не ждал объяснений. Он просто был рядом, разделяя с ней этот тяжёлый, невыносимый час, и в этой простой человеческой солидарности была настоящая, не показная доброта, которой ей так не хватало.

- Они все... - голос её сорвался, она с силой сглотнула ком в горле. - Они теперь всё знают. Все.

Таллос тяжело вздохнул, словно этот вопрос висел в воздухе все эти долгие минуты молчания. Он медленно, с видимым усилием отставил свою пустую чашку на грубый деревянный пол. Пальцы его, привыкшие к тонкой работе с хрупкими артефактами, дрогнули. Он снял очки, затуманенные паром, и принялся методично, почти механически протирать стёкла краем своего потрёпанного жилета, избегая смотреть на неё. Казалось, он искал убежища в этом простом, понятном действии.

- Знают, - произнёс он наконец, и его голос, обычно звучный и лекторский, был глухим и усталым. - Знают, что вы - живой человек из плати и крови, со своей историей, а не мифологизированный персонаж из древних свитков или бесстрастная проводница, которой всё нипочём. Что у вас было прошлое. Сложное. Полное невыносимых выборов, боли и... неизбежных ошибок. Да, Баваль. Теперь знают.

Он на мгновение замолчал, водружая очки обратно на переносицу. Теперь он смотрел на неё прямо, но взгляд его был не осуждающим, а... учёным. Анализирующим. Таким, каким он разглядывал резные узоры на камнях Вьюго.

- Как, впрочем, и у каждого из нас, собравшихся здесь по своей воле или по воле случая, есть своё прошлое. Свой груз. Арго, Лира, Кай... - он чуть заметно усмехнулся. - Даже я. Мы все принесли с собой в эти джунгли не только рюкзаки и инструменты. Мы принесли своих демонов. Свои тайны. Просто... ваш груз, - он сделал паузу, подбирая слова, - оказался на всеобщем обозрении самым драматичным образом. И самым публичным.

- В той бумажке... в листовке... - она замолкла, чувствуя, как знакомый, леденящий ужас снова сжимает её горло, а желудок предательски сводит спазм. Глотать было больно. - Там было написано... "кража"... "тяжкие телесные"... они написали, что я... что я преступница. Что меня разыскивают. И все увидели...

- Я видел, - мягко, но с неожиданной твёрдостью прервал он её. - Я успел разглядеть этот жалкий клочок бумаги, пока тот болван из Рифта тыкал в него своим грязным пальцем, расписывая диковинки с Солнечных земель. И поверьте мне на слово, как человеку, полжизни изучающему, как одни люди описывают поступки других: подобные листовки - это последнее прибежище объективности. Они созданы не для установления истины, а для того, чтобы найти виноватого. Упростить сложную историю до кричащего заголовка. Создать удобного врага. Особенно если обиженная сторона имеет вес, связи и возможность... скорректировать нарратив в свою пользу.

Она подняла на него глаза, и впервые за эти долгие дни в её потухшем, запавшем взгляде мелькнула не просто усталость, а слабая, робкая искорка чего-то иного - не надежды, нет, но скорее жадного, отчаянного желания понять, найти хоть какую-то опору в этом рушащемся мире.

- Но я... я действительно взяла эти деньги. И я ударила его. Тяжёлым медным подсвечником. Я слышала этот звук... глухой, влажный... Я видела, как он падает... - её голос дрогнул, но слёз не было. Они, казалось, все высохли. - Что, если он...? Что, если я... убила его? А мать... - голос её сорвался на шепот, полный самого настоящего, животного ужаса. - О, Боги... моя мама... что теперь с ней? Они же всё ей сказали... она думает, что её дочь... что я...

- Зададим вопрос иначе, - сказал Таллос, и его голос приобрёл прежнюю, лекторскую размеренность, но в ней теперь звучала не сухость, а глубокая, участливая серьёзность. - Отвлечёмся на мгновение от того, что написано на дешёвой бумаге. Вы защищались? Он применял к вам силу? Угрожал? Пытался удержать против вашей воли? Был ли это акт отчаяния?

Она зажмурилась, снова переносясь в ту душную, прокуренную комнату, заставленную дорогими, безвкусными подарками. Пахло едой, вином, дорогими духами и потом. Его большое, красное, самодовольное лицо, искажённое внезапной злобой и удивлением. Его жирные, унизанные перстнями пальцы, впившиеся в её руки, трясущие её так, что зубы стучали.

- Он... не хотел меня отпускать. Кричал, что я его собственность, которую он приобрёл честно, за хорошие деньги. Схватил, стал трясти... говорил ужасные вещи... я испугалась. Мне показалось, он сейчас сделает что-то непоправимое... сломает меня... - голос её дрогнул, но она не заплакала. - Да. Я защищалась. Я не целилась... я просто хотела, чтобы он отпустил.

- А деньги? - спросил Таллос, его взгляд был пристальным, но по-прежнему лишённым осуждения. - Они были его личными? Или это был так называемый "свадебный выкуп"? Плата вашей семье?

- Они были платой за меня, - её голос внезапно окреп, в нём зазвучали стальные, горькие нотки, скрытые под толщей боли и стыда. - За мою жизнь, моё будущее, мою свободу. Шесть лошадей, профессор. Я стояла и смотрела на эти золотые и серебряные монеты, рассыпанные по столу, и понимала - это цена меня. Цена того, чтобы стать вещью, инкубатором для его детей, молчаливым украшением его дома. Я не могла оставить их там. Это были не его деньги. Это была цена, которую заплатили за мою душу. И я взяла их. Чтобы выкупить себя обратно. Чтобы купить себе другую жизнь. Не украла. Взяла. Как компенсацию. Как единственный возможный способ выжить.

Она выдохнула, ожидая увидеть в его глазах шок, осуждение, моральное неприятие. Но Таллос лишь медленно кивнул, как будто она только что подтвердила его сложную, но логически безупречную научную гипотезу.

- В архаичных патриархальных обществах, - заговорил он своим привычным, размеренным тоном, - брак часто являлся не союзом сердец, а экономической сделкой между семьями. Невеста выступала в роли товара, а выкуп - компенсацией семье невесты за потерю рабочей силы и "актива". То, что вы описали... это, к сожалению, классическая модель. Вы не совершили кражу в современном юридическом понимании. Вы... изъяли средства в качестве компенсации за нанесённый вам моральный, физический и экзистенциальный ущерб. С точки зрения естественного права, восходящего к древнейшим, догосударственным представлениям о справедливости, ваш поступок имеет вполне определённое обоснование. Вы боролись за право распоряжаться собственной жизнью. Это архаично, жестоко, но... это не беспричинное преступление.

Он говорил сухо, академично, разбирая её боль и стыд на составные части, как антрополог анализирует ритуал дикого племени. И это странным, почти невероятным образом успокаивало и приносило облегчение. Он не оправдывал её. Не жалел. Он просто констатировал факты, переводя её личную трагедию в плоскость социальных механизмов и культурных кодов, снимая с происшедшего налёт истерической, газетной драмы, в которую её окутали чужие интерпретации и чужая злоба.

- А что, если он мёртв? - выдохнула она, вцепившись в эту соломинку, но тут же снова погружаясь в пучину страха. - Эта бумага... розыск... они бы не стали искать, если бы...

- Мы не знаем этого, - твёрдо парировал Таллос. - Листовка могла быть создана его семьёй из мести, чтобы опозорить вас и вашу семью, даже если он отлеживается дома с шишкой на голове. Или он выжил, но хочет вернуть "имущество". Мы можем строить догадки, но не можем знать наверняка. Позвольте мне рассказать вам одну историю, Баваль. Не для того, чтобы сравнить, чья ноша тяжелее. А для того, чтобы показать: пыльные архивы и полевые дневники - не единственное место, где хранятся скелеты.

Он поправил очки и откинулся назад, его взгляд устремился куда-то в прошлое, за стены этой хижины, через океан времени.

- Мне было немногим больше вашего, когда я отправился в свою первую серьёзную экспедицию. Не на другой континент, конечно, а в глухую горную провинцию, где ещё сохранились остатки древнего культа. Я был молод, полон задора и уверен в своей гениальности. Моим руководителем был старый профессор, педант и консерватор, который настаивал на строжайшем соблюдении всех протоколов, всех согласований с местными властями. А я считал это ненужной бюрократией. Я нашёл пещеру, не указанную ни в одном отчёте. И там... о, Боги... там было невероятное захоронение. Нетронутое. С прекрасно сохранившимися артефактами. Я должен был зарегистрировать находку, ждать разрешения... но я был уверен, что местные чиновники всё разворуют или засунут в какой-нибудь пыльный подвал. Я был одержим идеей сохранить это для науки.

Он замолчал, и по его лицу пробежала тень давней, но не забытой боли.

- Я взял один предмет. Небольшой, но бесценный. Погребальную урну с уникальными росписями. Я сунул её в свой рюкзак, думая, что изучу её, опубликую сенсационную статью, а потом... потом как-нибудь всё улажу. Мне казалось, что цель оправдывает средства. Что мои намерения чисты. - Он горько усмехнулся. - Конечно, всё раскрылось. Местные жители, оказывается, знали о пещере и считали её священной. Они не тронули её из уважения, а тут приехал чужой юнец и осквернил её. Поднялся скандал международного уровня. Моего профессора, моего наставника, который ничего не знал, уволили с позором. Его карьера была разрушена. А я... я отделался строгим выговором, потому что был молод и подавал надежды. Но я носил это в себе годами. Знание того, что я предал доверие человека, который верил в меня, ради собственного тщеславия. Что я нанёс ущерб науке, которую якобы хотел спасти. Что я повёл себя как обычный грабитель могил, прикрываясь академическими интересами.

Таллос снял очки и снова принялся их протирать, хотя в этом уже не было необходимости.

- Я не украл денег. Я не ударил человека. Но я совершил предательство. И последствия моего поступка были разрушительны для другого человека. Я годами пытался загладить вину, помогал профессору найти новую работу, публиковал работы под его именем... но шрам остался. И чувство стыда тоже. Мы все, Баваль, совершаем ужасные ошибки. Особенно когда нам кажется, что у нас нет другого выхода. Или когда мы ослеплены своими идеями. Ваш побег, ваш отчаянный поступок... он был продиктован инстинктом самосохранения. Желанием вырваться из клетки. Моё воровство - тщеславием и высокомерием. Но и то, и другое - следствие человеческой слабости. Неидеальности.

Он снова посмотрел на неё, и теперь в его взгляде была не только учёная отстранённость, но и глубокая, пронзительная человечность.

- Ваша мать... мы не знаем, что она думает. Возможно, она верит той лжи. Возможно, она проклинает ваш поступок. А возможно, - он сделал паузу, - в глубине души она понимает. Горюет, но понимает. Вы не вонзили в неё нож. Вы не поднесли яд к её губам. Вы сделали то, что должны были сделать, чтобы выжить. Чтобы остаться собой, а не стать вещью в доме человека, который видел в вас лишь красивый трофей. Вы заплатили за свою свободу ужасную цену. И теперь вы здесь.

Он наклонился вперёд, и его глаза за стёклами очков вдруг загорелись знакомым, неугасимым огнём познания, который был ярче любого стыда или отчаяния.

- И именно здесь, в этом проклятом, чудесном, смертельно опасном месте, вы делаете то, что, возможно, станет вашим искуплением. Вы - первый луч сознательного, волевого света, упавший на этот континент. Не кораблекрушенец, не безумец, а исследователь. Вы - живой мост между мирами, между цивилизациями. То, что вы делаете здесь, то, что мы пытаемся сделать... это перепишет учебники истории, биологии, антропологии. Это изменит само представление человечества о мире и его месте в нём. Это та самая наука, ради которой я когда-то совершил свой глупый поступок. Но теперь мы делаем это правильно. С уважением. С пониманием той ответственности, что лежит на нас. И ради этого стоит жить. Ради этого стоит нести свой груз. Потому что ваш груз, ваша боль - это тоже часть правды. А правда, какой бы горькой, неудобной и ранящей она ни была, - единственная валюта, которая имеет значение в конце пути. Её однажды придётся предъявить.

Он поднялся, сгорбившись под низким потолком хижины, и потянулся, хрустя позвонками. - Отдохните. Попытайтесь поесть. Говорят, этот адский дождь к утру должен прекратиться. Арго уже строит планы и чертит маршруты. Нам предстоит путь в горы. К Грут-Нар. Новые вызовы. Новые открытия.

Он ушёл, оставив её наедине с пустой чашкой и хаосом новых мыслей. Стыд не исчез. Боль тоже. Чувство вины никуда не делось. Но к ним добавилось что-то новое. Тяжёлое, твёрдое, неумолимое, как скала. Решимость. Он был прав. Обратного пути не существовало. Не было его с самого начала, с той секунды, когда она переступила порог родительского дома в ту последнюю ночь. Оставалось только идти вперёд. Тащить на себе этот воз боли и памяти. И делать то, ради чего она, по чудовищной иронии судьбы, и сбежала когда-то - находить, фиксировать и провозглашать правду. Даже если эта правда начиналась с тебя самой и была ужасна.

* * *

На следующий день изнуряющий кислотный дождь начал стихать, сменившись густым, молочно-белым туманом, который застилал деревню, превращая хижины и деревья в бесплотные, зыбкие призраки. Воздух всё ещё был влажным и холодным, но едкий запах сменился тяжёлым, влажным ароматом промытой листвы и сырой земли. Баваль, всё ещё слабая и бледная, но уже способная передвигаться без посторонней помощи, наводила порядок в своём углу, перебирая и упаковывая уцелевшее снаряжение. Движения её были медленными, осторожными, но целенаправленными. Разговор с Таллосом не снял груз вины, но придал ему иную, более лёгкую форму. Теперь это было не всепоглощающее пламя стыда, а твёрдый, холодный камень в груди, который предстояло нести.

Дверь хижины отворилась без предварительного стука или приглашения, резко и властно. В проёме, окутанная клубами тумана, словно возникшая из самого воздуха, стояла Элви. Осинко была одна, без своей обычной свиты из воинов или служек. Её багровые одежды, обычно такие яркие и властные, казались приглушёнными, призрачными в серой пелене. Глубокий капюшон, как всегда, скрывал её лицо, оставляя на виду лишь бледный, напряжённо сжатый рот и острый, как у птицы, подбородок.

Она сделала шаг вперёд, и её взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул по хижине, отмечая ящики, свёртки, разложенное оборудование, остатки еды. Движения её были отточенными, ритуальными, но в них чувствовалась какая-то новая, непривычная напряжённость.

- Белая Тень, - её голос прозвучал привычно холодно, отстранённо-формально, без единой эмоциональной ноты. - Торговое племя Рифта покинуло наши земли. В качестве платы за кров и пищу они оставили часть своего груза. Я пришла удостовериться в состоянии ресурсов экспедиции. Сможете ли вы продолжить путь согласно первоначальным договорённостям? Или ваша... слабость... - она чуть заметно замялась, - заставит нас вновь пересматривать сроки и нести убытки?

Это была чистая, циничная формальность, отговорка, прикрытие. Проверить "ресурсы" мог любой из младших воинов или даже Безгласный под присмотром знати. Баваль выпрямила спину, стараясь, чтобы слабость в ногах не была заметна. Она встретила почти невидимый взгляд из-под капюшона.

- Экспедиция готова к выступлению, Осинко, - сказала она, и её голос, к её собственному удивлению, прозвучал ровно и твёрдо. - Лишние задержки не потребуются. Мы выполним свои обязательства. Карта будет составлена.

- Хм, - Элви издала короткий, ничего не значащий звук. Она медленно, с преувеличенной, почти демонстративной важностью прошлась по хижине, внешне изучая штативы с пробирками, ящик с инструментами, склянки с образцами почвы, аккуратные стопки зарисованных пергаментов Таллоса. Её длинные, тонкие пальцы, выглянувшие на мгновение из широких рукавов, провели по зубцам штатива, словно проверяя прочность. Но всё её внимание, всё её напряжение, вся энергия, исходившая от её маленькой, закутанной фигуры, были прикованы не к этим предметам. Оно было приковано к Баваль. Она чувствовала это кожей - этот тяжёлый, изучающий, неотрывный взгляд, пробуждавший в ней снова тот самый жгучий стыд.

Наконец, она остановилась в двух шагах от неё, скрестив руки на груди. Складки её багровых одеяний замерли.

- Яд "Слёзы Дьявола"... - произнесла она, и её голос, обычно такой безразличный, дрогнул на этом словосочетании, выдав невольный, глубоко запрятанный трепет. - Это не детская забава. Он выжигает не только тело. Он выедает душу. Смешивает память с кошмаром. Многие воины, принявшие его в бою, чтобы не выдать тайны племени, сходят с ума, навсегда оставаясь в мире своих страхов. Лишь единицы возвращаются. Немногие. - Она сделала крошечную, почти незаметную паузу. - Тебе... вам очень повезло.

Баваль заметила эту оговорку, этот мгновенный переход с "ты" на формальное "вы". Словно Элви поймала себя на какой-то непозволительной фамильярности.

- Мне помогли, - парировала Баваль, не опуская глаз, стараясь говорить так же ровно и холодно. - Вовремя. Искусство Гарона и знания Лиры...

- Помощь приходит только к тем, кого духи ещё не совсем отпустили, - отрезала Элви, и в её голосе впервые прозвучала не просто отстранённость, а нечто иное - древняя, глубокая, безоговорочная убеждённость в своих словах, идущая из самой глубины вековой традиции Вьюго. - Духи увидели, что твоя нить ещё не должна быть перерезана. Или... - она запнулась, - или им показалось любопытным то, что ты принесла с собой из-за моря.

Она вдруг замолчала. Её взгляд, скользя по лицу Баваль, задержался на её глазах. На припухших, покрасневших веках, на ещё не высохших следах солёных дорожек, что Баваль не успела или не посчитала нужным смыть. На миг в хижине воцарилась тяжёлая, густая, неловкая тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Баваль заметила, как тонкие пальцы Элви, спрятанные в складках широких рукавов, судорожно сжались в кулаки.

Осинко резко, почти грубо отвернулась, сделав вид, что её снова заинтересовала содержимое открытого ящика с медикаментами Лиры. Её движения стали чуть более резкими, угловатыми, менее плавными и ритуальными, выдавая внезапное, тщательно скрываемое смущение, растерянность перед этим проявлением чужой, непонятной слабости, которая почему-то её задела.

- У нас... в кладовых хранятся плоды с Древа Молчания, - она произнесла это быстро, невнятно, скороговоркой, словно слова обжигали ей язык, и она торопилась от них избавиться. - Их сок... он отгоняет дурные сны. Успокаивает дух. Глушит голоса, что шепчут из прошлого. - Она почти механически, не глядя, сунула руку в складки своей одежды и извлекла оттуда небольшой, туго завёрнутый свёрток, перетянутый тонким кожаным шнурком. Она бросила его на ближайшую циновку, где лежал полуупакованный рюкзак Баваль. - Бесполезный груз для нас. Но, возможно, пригодится вам в дороге. Чтобы не кричали по ночам от видений и не привлекали внимания хищников. Прагматика. Чистая прагматика.

Это был жест. Неловкий, неуклюжий, грубый, замаскированный под сухую, расчётливую практичность, но жест. Не враждебный. Не надменный. Почти человечный. Жест того, кто сам заперт в клетке - пусть и золотой, пусть и из слоновой кости, но клетке. Жест того, кто увидел в другой, такой же одинокой и несвободной пленнице, пусть и из другого мира, что-то до боли знакомое. Не понимание. Не сострадание. Но - узнавание.

Баваль смотрела то на свёрток, то на скрытое под капюшоном лицо Элви. И впервые она не видела перед собой надменную, всесильную жрицу, пользующуюся своим положением. Она видела очень юную, испуганную грузом невероятной ответственности девушку, которая пыталась носить маску, всё ещё ей не подходящую, и которая вдруг, случайно, против своей воли, увидела в другом изгое, в другой жертве обстоятельств, своё собственное отражение.

- Спасибо, - тихо, но очень чётко, без подобострастия, но и без вызова, сказала Баваль. И на этот раз в её голосе не было ни привычной насмешки, ни подобострастия, лишь чистое, искреннее, немое удивление.

Элви замерла на секунду, будто ожидая насмешки, подвоха или скрытого упрёка. Не дождавшись, резко, почти отрывисто кивнула и, не сказав больше ни слова, развернулась и вышла из хижины, растворившись в белой пелене тумана так же внезапно, как и появилась.

Баваль подошла и подняла свёрток. Развязав шнурок, она обнаружила несколько сморщенных, тёмно-фиолетовых, почти чёрных плодов, похожих на крупные ягоды можжевельника. Они источали терпкий, древесный, удивительно успокаивающий аромат, напоминавший о тишине и покое, которых так не хватало в этом бурлящем жизнью и смертью мире. Их хватило бы на несколько недель пути. Это был не просто жест. Это была настоящая, ценная помощь.

Она бережно завернула плоды обратно и убрала их в самый надёжный карман своего рюкзака. Камень в груди не исчез, но треснул, и сквозь трещину проглянул крошечный, слабый лучик чего-то, что можно было принять за начало очень хрупкого, очень опасного перемирия.

* * *

Туман на рассвете начал редеть, превращаясь из сплошной молочной пелены в рваные, зыбкие лохмотья, сквозь которые пробивался холодный, розоватый свет. Воздух по-прежнему звенел влажной прохладой, но едкий привкус кислоты исчез, сменившись чистым, почти хрустальным дыханием омытого дождём леса. Деревня Вьюго просыпалась: в воздухе витал запах дымящихся очагов, слышались аккуратные шаги Безгласных, готовящих пищу, скрип деревьев под тяжестью тел, перемещающихся по лианам.

У хижины экспедиции царила деятельная, сосредоточенная суета. Арго, его лицо непроницаемо и сурово, отдавал тихие, чёткие распоряжения, проверяя крепление ремней на рюкзаках и распределяя нагрузку. - Реннер, твой арсенал - на тебе. Боеприпасы береги, следующих не будет. Сол, убедись, что все инструменты закреплены, ничего не гремит. Вандер, аптечка и антидоты должны быть под рукой. Торн, образцы - в непромокаемые контейнеры. Профессор, ваши записи...

Таллос кивнул, упаковывая свой потрёпанный кожаный блокнот и набор карандашей в специальный цилиндр из промасленной кожи. Его движения были медленными, задумчивыми, взгляд время от времени останавливался на Баваль, полный немой поддержки.

Кай, мрачный и невыспавшийся, молча натирал маслом механизм своего карабина. Его взгляд, тяжёлый и подозрительный, скользил по окружающим джунглям, будто он уже сейчас ожидал оттуда угрозы. Майя, напротив, старалась сохранить остатки былого оптимизма, напевая что-то себе под нос, пока упаковывала ящик с инструментами, тщательно проложенный мягкой тканью. Лира и Элиас работали рядом, их плечи иногда касались в молчаливом, согласованном движении - между ними возникла новая, невысказанная близкость, рождённая в общем стрессе и взаимной зависимости.

Баваль наблюдала за ними, заканчивая упаковывать свой рюкзак. Она чувствовала себя чужой на этом празднике жизни, островком тишины в центре бури подготовки. Её тело всё ещё ныло, рука саднила под повязкой, но в душе воцарилось странное, ледяное спокойствие. Решение было принято. Путь выбран. Оставалось только идти по нему.

К ним приблизился Гарон. Его лицо, как всегда, было каменной маской, но в глазах читалось лёгкое, почти неуловимое напряжение. Он остановился перед Баваль, игнорируя остальных. - Осинко приказала передать, - его голос был низким и глухим, не предназначенным для чужих ушей. - Дорога на север, к подножию Серебряных Хребтов, будет долгой. Духи гор бдительны и ревнивы. Не шумите. Не сворачивайте с тропы, что ведёт к Грут-Нар. Они не любят чужаков, но уважают силу и молчание. И... - он сделал крошечную паузу, - она велела отдать это.

Он протянул ей небольшой, туго скрученный свиток из тонкой, жёлтой кожи, перетянутый кожаным шнурком. - Уточнения к карте. Места, где вода не отравлена. Где можно укрыться от песчаных бурь. Не теряй.

Баваль медленно взяла свиток. Это был не просто кусок кожи. Это был акт доверия. Или расчётливый ход, чтобы убедиться, что её ценные "ресурсы" не погибнут впустую. Возможно, и то, и другое. Она кивнула. - Передай Осинко... передай Элви мою благодарность.

Гарон что-то промычал в ответ, развернулся и ушёл, растворившись между хижинами, как тень.

Арго подошёл к ней, бросив взгляд на исчезающую фигуру проводника. -Что это было?

-Карта. Уточнённая. - Баваль сунула свиток во внутренний карман своей куртки. - Нам пора.

Команда построилась. Рюкзаки были надеты, оружие наготове, лица напряжены. Они были похожи на измождённую, но решительную армию, готовящуюся к штурму неведомых земель.

Из тумана вышла Элви. Она стояла на небольшом возвышении у края деревни, одна, без свиты. Её багровые одежды казались инородным пятном в этом сером, утреннем мире. Капюшон был надет, скрывая лицо. Она не произнесла ни слова, не сделала ни одного жеста. Она просто стояла и смотрела. Смотрела на Баваль. Это был не взгляд правительницы, провожающей подданных. Это был взгляд заключённой, с тоской и завистью наблюдающей за теми, кто уходит на свободу, даже если эта свобода - верная смерть.

Баваль встретила её взгляд. И в этот миг между ними протянулась невидимая нить - нить понимания двух пленниц, двух теней, навсегда отмеченных своим прошлым и запертых в настоящем. Они были по разные стороны баррикады, но баррикада эта вдруг показалась такой хрупкой...

Голос Арго прозвучал как выстрел в утренней тишине: - Вперёд! За мной! Держать строй! Первая цель - река, отмеченная на карте. Нужно успеть дойти до заката!

Экспедиция тронулась в путь. Они миновали последние хижины Вьюго, мимо молчаливых, потухших взглядов Безгласных, и ступили на узкую, едва заметную тропу, уходящую в густую, зловещую чащу.

Баваль шла последней. Она обернулась всего один раз. Фигура на возвышении была уже едва видна в рассеивающемся тумане, всего лишь размытое багровое пятно. Потом она повернулась лицом к тропе, к гигантским, подступающим со всех сторон деревьям, к скрытым опасностям и неведомым чудесам Моровара. Другого пути не было. Не было его с самого начала.

Тропа сужалась, джунгли смыкались над их головами, поглощая последние признаки цивилизации. Впереди были горы. Холод. Тайна. И долгий, долгий путь к правде.

Она сделала глубокий вдох, ощущая тяжесть рюкзака и ещё большую тяжесть ответственности на своих плечах, и шагнула вперёд, навстречу своей судьбе.