Пока ещё мясо
* * *
Холод впитывался в кости не из воздуха, который был всё таким же влажным и тёплым, а изнутри. Из самого сердца. Он застывал сосулькой в груди Баваль, пока она лежала в гнетущей темноте хижины и слушала тяжёлое дыхание чужих людей. Унижение - липкое, едкое, как дёготь, - медленно стекало с неё, обнажая старую, никогда не заживавшую рану. Колени, вжатые в грязь. Каштановые волосы знати, взирающие сверху вниз. Безмолвный, леденящий приговор в каждом взгляде пепельноволосых. И тот голос, высокий, нарочито бесстрастный, за которым прятался испуганный ребёнок: "Преклони колени".
Она сглотнула ком горечи, и он обжёг горло, как щёлочь. В ответ из тьмы памяти выполз другой запах - едкий, жирный дым костра табора. И голоса. Громкие, пьяные, злые. Мужские.
- Шесть лошадей, старик! Целых шесть! И твоя девчонка будет выдрана как следует!
Грубый хохот, рвущий уши. Потом - плач. Женский, надрывный, знакомый до боли. Мама. Моя любимая мама, для которой деньги и цыганские законы оказались важнее меня...
- Баваль, дитя моё, не губи себя! Не губи нас! Он хороший человек, богатый...
Хороший? Его руки, жирные и сильные, с кольцами, которые впивались в её бока ещё днём, когда он "случайно" прижал её к телеге. Его дыхание, перегаром и луком, на её лице.
- Будешь моей, цыганочка. Будешь греть постель и рожать сыновей. А попробуешь сбежать - верну тебя за волосы и высеку на конюшне на потеху всем.
Побег. Не под покровом ночи - ночь только начиналась. Сквозь пьяный гул свадьбы, сквозь гиканье, сквозь толчки в спину. В тёмный лес. За спиной - рёв.
- Держи её! Сука! Украла. Цыганка. Украла кошелёк!
Крики, фонари мелькают меж деревьев. Сердце колотится, как бешеное. В руке - холодная, тяжёлая бронза подсвечника.
Он настиг. Рывок за волосы. Боль. Его перекошенное злобой лицо, пьяное дыхание... Она дёрнулась. Глухой стук. Тяжёлый, влажный звук удара. Его хрип. Темнота, расползающаяся по земле от виска. Крики сзади:
- Убила! Цыганка убила!
И только бег. Бесконечный бег сквозь тёмный лес, с криками погони и материнским плачем, вбитым в мозг... И тяжёлый холод бронзы в руке, которую она не отпустила, пока не скрылась в самой глубокой тьме.
Баваль резко села, задыхаясь. Холодный пот заливал спину. В груди пылал костёр стыда и ярости. "Убийца". Слово впилось в сознание, как крюк.
- Кошмар? - тихий, хриплый голос. Лира. Она сидела напротив, глаза блестели в полумраке. Врачебный взгляд. Видящий слишком много.
Баваль резко мотнула головой, отводя случайно -"Отвали, доктор. Не лезь не в своё дело". Она хотела сказать именно это, но из уст вырвалось лишь: — Джунгли. Память. Всё в порядке, — выдавила она хрипло.
Лира не настаивала, но её взгляд остался прикованным к Баваль на долгую секунду, полную немого вопроса. Потом кивнула и снова уткнулась в проверку флаконов. "Суй свой диагноз подальше! " - подумала Баваль с озлоблением, вытирая пот со лба рукавом. Утро. Пора отрабатывать унижение.
* * *
Воздух в деревне Вьюго был густым от немого напряжения. Безгласные, с их пепельными волосами и опущенными глазами, расчищали площадь, двигаясь с преувеличенной осторожностью, словно боясь привлечь внимание. Взгляды, украдкой брошенные на хижину "гостей", были полны страха и осуждения. Особенно на Баваль. На её парик. На то, что она говорила. Нарушение закона висело над ней незримым клеймом, хоть она и преклонила колени перед их Осинко. Совершила преступление против своей самооценки. Наступила себе же на горло, перекрыв дыхание...
Гарон ждал их, опираясь на длинное копьё. Его каштановые волосы были туго стянуты теперь уже кожаным шнуром. Лицо - каменная маска. Он молча кивнул на их рюкзаки, его взгляд скользнул по Баваль с холодным, безразличным презрением. Она была инструментом. Не более.
— Первое правило, — начала Баваль, собирая команду в тесный круг под насторожёнными взглядами воинов. Её голос звучал жёстко, выкованным за ночь. - Вы не дома. Здесь всё хочет вас убить. Второе: слушайте меня. Мгновенно. Без вопросов. Третье: забудьте свою учёность. Здесь вы - мясо. Пока не научитесь иначе.
Элиас попытался улыбнуться, но получилось жалко. Майя ёрзнула. Кай хмыкнул, плюнул под ноги.
— Чё, нянькаться собралась, цыганка? - проворчал он. — Мы не сопливые.
— Здесь сопливые дохнут первыми, Реннер, — холодно парировала Баваль. — Вот, смотри и учись. —Она подняла руку, сложив пальцы в несколько быстрых, отточенных жестов: "Опасность близко. Молчать. Следовать. Вода там. Огонь запрещен."— Это язык Безгласных. Его понимают все Вьюго. Учите. Быстро. Повторяйте.
Процесс был мучительным. Таллос схватывал на лету. Лира повторяла с точностью хирурга. Элиас путался. Майя всё делала с видом человека, играющего в глухой телефон. Кай демонстративно ковырял в зубах.
- Блядь, да кому нужна эта пантомима? - взорвался он наконец. - У меня есть язык! И это! - Он похлопал по прикладу карабина.
— Твой язык может тебя убить, — отрезала Баваль. — А твоя железка — нас всех, если ты пальнёшь не туда. Запомни: звук здесь - магнит для беды. Выстрел - сигнал для всей округи, что тут есть идиоты с провизией. Понял, солдат?
Кай зарычал что-то нечленораздельное, но смолк под тяжёлым взглядом Арго. Гарон наблюдал за этим с каменным лицом, но Баваль поймала едва уловимый проблеск скучающего презрения. Он продолжил, заставляя их отрабатывать жесты снова и снова, пока пальцы не начали двигаться автоматически. Время текло медленно, пропитанное потом, раздражением и страхом.
* * *
Пересечь незримую границу владений Вьюго было как снять удавку. Чувство постоянного наблюдения ослабло. Джунгли сомкнулись за ними. Они были одни.
Гарон шёл первым, его каштановая грива была единственным ярким пятном в море зелени. Он двигался бесшумно, как тень. Баваль шла следом, её чувства обострены до предела.
Элиас, однако, словно сбросил оковы. — Боже правый, посмотрите! — он прошептал, указывая на огромный цветок, похожий на разинутую пасть. — Морфология напоминает непентес, но масштабы... и пигментация! — Он потянулся было за фотоаппаратом.
— Стоять! — шикнула Баваль, хватая его за запястье. — Это Фагоцит. Его слизь растворяет плоть за минуты. И он реагирует на движение. Отойди. Медленно.
Элиас побледнел, отшатнулся. Лира уже была рядом, с пробиркой и пинцетом. — Можно взять образец слизи? С безопасного расстояния?
Гарон обернулся, издал короткий, резкий щелчок языком. Его жест был краток и ясен: "Опасно. Быстро идти. Слизь - приманка."
— Позже, Лира, — сказал Баваль, подталкивая медичку вперёд. — Он знает, о чём говорит.
Они углубились в чащу. Воздух висел неподвижно, насыщенный запахом гниения и пьянящей сладостью. Кай шёл позади, его карабин был наготове. Майя нервно поправляла рюкзак. Профессор вёл записи, но уже не так рьяно - гнетущая атмосфера давила.
Гарон остановился у ручья с водой молочно-голубого оттенка. Он жестом показал: "Не пить. Опасно." Потом, не глядя на них, бросил к ногам Баваль небольшой мешочек из грубой ткани. — Ашкар. От москитов. И другого мелкого зла, — бросил он пренебрежительно, как кидают кость собаке, и отошёл, демонстративно натирая собственную шею измельчёнными листьями из своего мешочка.
Баваль подняла мешочек. Резкий, лекарственный запах ударил в нос. Она молча стала раздавать содержимое команде. Кай фыркнул, но натёр шею.
— Что это? - спросил Элиас, растирая липкую массу.
— То, что спасёт тебя от лихорадки или чего похуже, — огрызнулась Баваль. — Молчи и мажься.
Они перешли ручей по скользким камням. И тут... Сначала это был едва уловимый гул. Низкий, вибрирующий. Потом появились они. Из тени под пологом, из-за стволов - тучи. Мотыльки. С ладонь величиной. Крылья бархатисто-белые, с бледными чёрными узорами. Брюшки пушистые. Гул нарастал, заполняя пространство, вдавливаясь в виски.
— Что за хуйня?! — вырвалось у Кая. Он инстинктивно вскинул карабин.
— НЕ ДВИГАЙСЯ! — заорала Баваль. Но было поздно. Один из мотыльков, пикируя, вонзил своё жало Каю в шею. Охотник взревел от внезапной, дикой боли и, не думая, нажал на спуск. Грохот выстрела разорвал тишину джунглей...
Грохот выстрела ударил по ушам, оглушительный и чужеродный в этом мире приглушённых звуков. Взрыв крови, чешуек и хитина - и тишина, на мгновение ставшая ещё громче шума. А потом этот гул, до того угрожающий, взвился до пронзительного визга. Багрово-чёрный смерч, до этого висевший в отдалении, обрушился на них.
Это была не атака. Это был потоп. Живой, жужжащий, слепящий пеленой трепещущих крыльев. Мотыльки или же "Бледные шершни", как тут их звали, - не кусали. Они жалили. Короткие, ядовитые жала вонзались в кожу, оставляя мгновенно вспухающие точки. Они лезли в волосы, за воротники, в уши, ослепляли, прилипая к лицу мокрыми, шевелящимися коврами.
- А-А-А! СВЯТАЯ МАТЕРЬ БОЖИЯ! - не закричал, а завизжал Элиас, затравленно замахав руками, швыряя на землю дорогую камеру, которая была куплена лишь недавно, перед исследованием. По его щеке уже текла струйка крови.
— Не дайте им попасть в глаза! Чешуйки - яд! — это орала уже Лира, пытаясь натянуть на лицо складную противомоскитную сетку, которую она, единственная из всех, достала и приготовила заранее. Но мотыльки облепляли и её, мешая движению. Кажется, "спрей" не особо то и отпугивает мелких тварей. Где-то рядом гнездо, они защищаются.
Кай, рыча от боли и ярости, не стрелял больше - ему было не до того. Он бил себя по лицу, по шее прикладом, счищая с себя десятки жалящих тварей, но на место сбитых тут же садились новые. Его лицо распухало на глазах.
Баваль почувствовала первый укол в шею, потом в руку. Острое, жгучее жало. И потом... мир поплыл. Зелёные своды джунглей закружились, зашевелились. Из-за стволов полезли тени. Знакомые тени. Лицо матери, искажённое плачем. Лицо того, из табора, с бездной ненависти в мёртвых глазах. И лицо Элви под капюшоном, холодное, безжалостное: "Убийца... Пепельноволосая тварь... Нарушительница закона...". Голоса накладывались друг на друга, сливаясь в оглушительный, безумный хор. Первобытный ужас, которого она не знала даже здесь, сковал её. Она застыла, парализованная видением, не в силах пошевелиться.
— БЕЛАЯ! ЧЁРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ! ДЫШИ!
Рёв Гарона, как удар кнута, прорезал морок. Он не отмахивался как остальные. Его движения были резки, точны и безжалостны. Сорвав с пояса мешочек, он разорвал его зубами и швырнул горсть жёлтого порошка прямо в центр роя, клубящегося над Элиасом. Порошок вспыхнул ослепительной, яростной вспышкой, пахнущей серой и жжёным перцем. Десятки мотыльков, попавшие в эпицентр, сгорели с сухим треском. Остальные, оглушённые светом и запахом, в панике отхлынули.
Гарон, не тратя времени, двинулся вперёд. Он не помогал, он действовал. Грубо отшвырнул Кая в сторону, схватил бьющегося в истерике Элиаса за воротник и потащил его прочь от облака ядовитой пыли, поднимавшегося от разорванных насекомых. Его лицо было искажено не страхом, а холодной, безмолвной яростью из-за их непроходимой тупости.
— К ручью! БЕГИ! — проревел он, его голос сорвался на хрип. Он швырнул ещё одну горсть пыли между нападающими и группой, создавая дымовую завесу.
Баваль встряхнулась, силой воли отбрасывая остатки галлюцинаций. Страх сменился ледяной, ясной решимостью. Она увидела, что Майя и профессор, ослеплённые и испуганные, метались на месте.
— ЗА МНОЙ! — крикнула она им, уже своим командным голосом. Она толкнула их в спину, заставляя двигаться, и рванула в указанном Гароном направлении, сама становясь живым щитом между ними и ядовитым роем.
Рывок был слепым, отчаянным. Они спотыкались о корни, царапали лица о колючие лианы, давя под ногами отбившихся мотыльков с мерзким хрустом. Жужжание преследовало их, но редело, не выдерживая ядовитого дыма. Потом впереди блеснула вода. Красивый голубой ручей.
Гарон, волоча обессилевшего Элиаса, первым прыгнул в воду, уходя под воду с головой. Остальные, не раздумывая, последовали за ним. Холодная, странная на ощупь вода окатила с головой, смывая пот, кровь и ядовитые чешуйки.
Баваль вынырнула, отплюнувшись. Мотыльки не летели над водой. Они роились на берегу, но не пересекали черту, словно боялись её, и вскоре, потеряв интерес, начали рассеиваться, улетая обратно в чащу.
Тишина, наступившая после, была оглушительной. Её нарушали только тяжёлое, прерывистое дыхание и плеск воды. Гарон стоял по пояс в воде, его каштановые волосы слиплись, лицо было измазано сажей и грязью. Он тяжело дышал, но его рука всё так же мёртвой хваткой держала воротник Элиаса, который блевал в воду, судорожно хватая ртом воздух.
* * *
Кай вылез на противоположный берег первым. Его камуфляж был в багровых размазанных пятнах, лицо распухло и покрыто волдырями. Он не кричал. Он молча, с тупой яростью, швырнул свой карабин о ближайшее дерево так, что ложа треснула.
— Твою... — он не договорил, его плечи тряслись от бессильной злобы. Он был сломлен - не болью, а осознанием собственной глупости, которая едва не убила их всех.
Лира, игнорируя его, уже вытаскивала на мелководье Элиаса. Его лицо было в жутких кровоточащих волдырях, глаза закатились, тело билось в мелкой дрожи. — Анафилактический шок. Интоксикация. Множественные укусы, — её голос был ровным, докладным, но пальцы слегка дрожали, пока она доставала шприц-тюбик с антигистаминным и кортикостероидом. — Кто ещё? Пострадавшие?
Баваль выбралась на берег. Рукава её рубашки были пропитаны кровью от десятков укусов. Голова гудела, в висках стучало. Галлюцинации отступили, оставив после себя тяжёлую, свинцовую пустоту и вкус страха на языке. Она посмотрела на Гарона. Он наконец отпустил Элиаса и вытирал лицо, его взгляд скользнул по ней. Никакой похвалы. Никакого сочувствия. Лишь плоский, исчерпывающий итог в его глазах: "Мясо. А я ведь говорил".
— Возвращаемся, — сказала Баваль хрипло. Её авторитет трещал по швам, но теперь его подпирал животный страх остальных. — Сейчас. Пока эти твари не вернулись или не привлекли кого-то крупнее. Элиас?
— Я его потащу, — коротко бросил Гарон, его фраза прозвучала как приговор. Он даже не посмотрел на неё, подхватывая бьющегося в лихорадке биолога. Лира делала ему укол на ходу, её лицо было сосредоточено.
* * *
Обратный путь был немым маршем позора. Элиас бредил. Кай шёл, сгорбившись, не поднимая глаз, неся свой бесславный карабин. Майя тихо всхлипывала. Профессор шёл, пошатываясь, не глядя по сторонам. Лира шла рядом с Гароном, продолжая обрабатывать раны. Баваль шла последней, спиной чувствуя давящую, враждебную тишину джунглей и тяжесть взгляда Гарона в спину - взгляда, который нёс на себе всю тяжесть их провала.
Первая вылазка. Первая кровь. И карта Вьюго - всего лишь крошечный, не давшийся им клочок в бескрайнем ужасе Моровара.
"Мясо", - с горькой горечью подумала Баваль, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Пока ещё мы - лишь сплошное отвратительное мясо.