Пропасть

На следующий день Андрей пришел на работу как никогда поздно, в двенадцатом часу. Но и в оставшееся до того момента, когда прилично было бы пойти домой, время ни о какой работе речи не шло. Он просто отбывал там положенные часы, снова и снова прокручивая в голове события прошлого вечера и минувшей ночи. Вообще говоря, в его приходе в офис не было никакого смысла: работать он был неспособен, каких-то встреч или других мероприятий, требовавших его присутствия, у него запланировано не было, так что он вполне мог сказаться больным и остаться дома. Но ему казалась постыдной мысль о том, что он напился до такой степени, что не сможет выйти на работу, и он, превозмогая последствия вчерашнего, заставил себя подняться с кровати и выйти из дома, убеждая в первую очередь самого себя, что его состояние не так уж и отвратительно.

Теперь он сидел на работе, уставившись в монитор невидящим взглядом, и вспоминал, что же такого он успел вчера натворить. Как ни странно, ничего совсем уж неприличного он вспомнить не мог. Но чувство стыда за свое беспомощное состояние, усиленное, как это обычно бывает, похмельем, не давало ему успокоиться. Всего два эпизода казались ему действительно достойными осуждения. Во-первых, он вспоминал своё бегство от Тони. «Да, – думал он, – конечно, это было по меньшей мере некрасиво, но, выбирая из двух зол, я выбрал наименьшее. Наверное, при должном объяснении и принесенных извинениях она поймет меня и простит, ну а если вдруг не поймет, то что теперь поделать? Значит, не судьба. Хотя я, конечно, порядочный идиот!» Во-вторых, ему было стыдно за то состояние, в котором он возвращался домой, но он успокаивал себя тем, что свидетелей у этого его позора не было. «Или все-таки были? А вдруг кто-то из знакомых это видел? – задавал он сам себе вопросы. – А этот дворник? Это вообще был дворник? И был ли он на самом деле? Или это только привиделось мне во сне? Снились же мне эти дворники совсем недавно, будь они неладны!» Других причин посыпать голову пеплом он, как ни старался, вспомнить не мог. Его немного беспокоил эпизод с Катиными друзьями, но, прокрутив его несколько раз в голове, он пришел к выводу, что там всё было прилично и даже, можно сказать, мило.

В ходе этих нелегких раздумий он вспомнил, что записывал номер Сани в их первую встречу. Он отыскал его у себя в телефоне и после того, как пришел наконец вечером домой, позвонил ему.

– Сань, привет! Это Андрей, Ильи приятель, мы вчера в «Горьком» вместе были.

– Да, Андрей, привет! Ты как, живой?

– Да, порядок. Что-то перебрал я вчера малость, еле до дому дошел. Как там всё закончилось, прилично? – туманно спросил Андрей в надежде, что Саня скажет ему, если он вытворял что-то непристойное, о чем теперь не помнил.

– Вроде да. Я сам в говно был под конец, если честно, – несколько подавленно ответил Саня. Видимо, его самого мучили схожие с Андреевыми мысли.

– Тебя там Тоня, кажется, потеряла. Говорила, ты исчез внезапно, – добавил он, вспомнив.

– Да, было дело. Неудобно получилось. Но, понимаешь, сплохело мне что-то резко, не до прощаний было и церемоний. Предпочел убраться оттуда домой поскорее.

– Понятно, бывает, – как-то невесело усмехнулся Саня.

Андрей набрался смелости и спросил:

– Слушай, а у тебя телефона её нет случайно? Хочу извиниться и как-то вину свою загладить.

– Тони? Есть, я тебе пришлю сейчас, – спокойно и даже как-то равнодушно ответил Саня.

– Вот спасибо! Ладно, Саш, не буду тебя больше мучить, поправляйся там. Слышу, тебе это необходимо.

– Давай, ты тоже не болей. Увидимся.

Андрей положил трубку и через несколько секунд получил заветный Тонин номер. Теперь ему предстоял несколько более трудный звонок. Он несколько раз брался за телефон и откладывал его, раздумывая, что нужно сказать, и представляя себе их разговор. Через некоторое время он наконец отогнал сомнения, выругав себя за нерешительность, и позвонил.

– Алло, – услышал он после нескольких гудков знакомый голос.

– Тонь, привет! Это Андрей, мы вчера в «Горьком» познакомились. Санин приятель.

– О! Мастер исчезновений! – в голосе её прозвучали некоторая обида и снисходительность, но общий насмешливый тон внушил Андрею некоторую надежду.

– Слушай, да, ты прости меня. Жутко неудобно получилось вчера. Но я перебрал малость, каюсь, надо было уйти, а то хуже бы было, притом всем, – произнес он голосом полным покаяния и лишь на последних словах попытался добавить немного шутливости своему тону.

– Ну да, и не нашел ничего лучше, чем отправить меня принести водички?

– Слушай, но мне кажется, что ты сама вызвалась? – решил парировать в той же манере Андрей, но тут же вернулся к смирению: – Но это меня никак не оправдывает, я понимаю.

– Ладно, не переживай так сильно. Просто давно от меня никто так не сбегал.

– Слушай, в общем прими мои искренние извинения. Мне правда неудобно очень.

– Ладно, проехали, – ответила она миролюбиво.

– Спасибо. А можно я еще наглости наберусь, терять-то мне теперь нечего? – спросил он и, не дожидаясь ответа продолжил: – Можно тебя куда-нибудь пригласить, чтобы вину свою загладить и попытаться хоть как-то исправить о себе впечатление?

– Ну даже не знаю. Свидание? А вдруг ты опять сбежишь куда-нибудь?

Андрей не уловил, было ли это сказано в шутку или всерьез, но на всякий случай ответил:

– Клянусь, что нет!

– Ладно, придется опять тебе поверить, – сейчас Тоня уже очевидно говорила шутя. – Когда? Завтра?

– Завтра – отлично! – с воодушевлением ответил Андрей.

– Ладно. Я завтра вечером работаю, может встретишь меня после работы? В восемь, пойдет?

– Пойдет, а где ты работаешь?

– Детскую поликлинику знаешь на Куйбышева?

– Нет, но Куйбышева знаю, а поликлинику найду.

– Окей. Куйбышева двадцать пять, если что. Во дворе у входа, в восемь.

– Отлично! Тогда до завтра.

– До завтра! Не исчезай только! Пока.

Андрей положил трубку и торжествующе заулыбался. Он сделал несколько кругов по комнате и даже пару раз подпрыгнул, избавляясь от накопившегося за время разговора возбуждения. «Как ловко у меня это получилось! – говорил он сам себе. – Как удачно я использовал собственное, казалось бы жалкое, положение себе на пользу. Надо бы взять на вооружение этот трюк с покаянием! Но нет, специально так не получится. Тяжелый отходняк явно добавляет искренности раскаянию».

Он воспрянул духом не только от хорошего разговора с Тоней, но, по-видимому, и потому, что проходило наконец его похмелье. Он даже выбрался в грузинское кафе неподалеку, где с удовольствием поглотил живительный харчо и закусил его горячим, хрустящим хачапури. Вечер его, таким образом, завершился бы совсем хорошо, если бы ему не написала Катя. Она прислала сообщение, которое ни к чему не обязывало, и ничего особенного в себе не несло. Казалось, она отправила его просто от нечего делать, из желания поболтать, хотя Андрей не исключал, что истинной её целью было прощупать почву после их встречи в кофейне. Сообщение это вызвало у него раздражение: объективных причин прекратить с ней общение у него не было, а отвечать и поддерживать переписку он совсем не хотел. Он как мог тянул с ответом, но тем не менее отвечал довольно приветливо, желая казаться скорее занятым, чем недружелюбным. Катя, видимо, нашла занятие поинтереснее, чем ждать от него ответа по полчаса, и их переписка довольно быстро угасла. После чего Андрей забылся наконец долгожданным сном.

Следующим утром он чувствовал себя прекрасно и с двойным усердием накинулся на работу, пытаясь наверстать упущенное за вчерашний день время. Около семи часов вечера он закончил с делами и отправился сначала в цветочный магазин неподалеку, а потом с приобретенным букетом цветов в модной розово-фиолетовой гамме – на улицу Куйбышева.

Улица эта являла собой зрелище довольно мрачное. Большое количество автомобилей, зажатых здесь со всех сторон в вечной пробке между многочисленными светофорами, и проложенными по середине улицы трамвайными путями, день и ночь коптили воздух и поднимали в воздух грязь, привезенную на колесах со всех концов города, которая оседала ровным слоем на высившихся по обе стороны улицы доходных домах разной архитектурной ценности и габаритов. Добавьте к этому другие автомобили, которые с раннего утра и до позднего вечера стояли припаркованными в два ряда вдоль тротуаров, и упомянутые уже трамваи, грохотавшие на неровных, будто выгрызших вокруг себя асфальт путях, и вы поймете, почему, несмотря на немалую для этих мест ширину, улица эта в любое время года вид имела серый и грязный, а впечатление производила гнетущее. Несколькими светлыми пятнами на фоне серых многоэтажек, будто напоминая о её первом названии – Дворянская, смотрелись немногочисленные особняки. В одном из них и расположилась к тому моменту детская поликлиника.

Андрей без труда нашел её и, пройдя сквозь распахнутые ворота, очутился во дворе. Двор этот представлял странный контраст с улицей: окруженный увитыми плющом глухими стенами соседних домов он был весьма просторен и благодаря раскидистым деревьям и паре ухоженных дорожек напоминал скорее парк, чем типичный питерский двор. Парком он, по всей видимости, и являлся в те времена, когда деревья эти были совсем молоды, а по перегороженной теперь деревянными козлами парадной лестнице спускались владельцы этого особняка. Здесь, у подножия лестницы, ровно в восемь часов Тоня и встретила залюбовавшегося видом Андрея.

– Привет! – голос её звучал приветливо, но, как показалось Андрею, всё еще с небольшой насмешкой.

– Привет! – сказал Андрей, будто очнувшись, и протянул её букет, – Это тебе!

– Спасибо, конечно, но зря ты это.

– Почему?

– Ну, во-первых, банально, а во-вторых, куда мы его сейчас денем? Мы же гулять собирались?

– Я, честно говоря, думал, мы в ресторан пойдем.

– Нет, пойдем лучше гулять! А потом можно и поесть где-нибудь, если ты голодный. Согласен?

– Звучит как отличный план.

– Тогда подожди, я цветы занесу на работу, чтобы с ними не ходить, и пойдем. Я быстро.

Тоня исчезла на несколько минут в дверях здания, а Андрей вновь погрузился в созерцание двора.

– Что ты там всё рассматриваешь? – спросила Тоня, вернувшись к нему уже без цветов.

– Да двор этот удивительный, как будто не из этого места. Музеи Ватикана мне напомнил почему-то.

– Да, двор у нас хороший, а летом тут вообще классно! – сказала Тоня будто мимоходом. – Куда пойдем?

– Не знаю, в парк?

– Да, идем.

Они вышли на улицу и направились в сторону подсвеченного шпиля Петропавловской крепости, который, сияя ангелом на вершине, как маяк, указывал им путь к Александровскому парку.

– Значит, ты архитектор? И из тех людей, которые только об этом и готовы вести разговоры? – спросила Тоня, словно возвращаясь к разговору о дворе.

– Нет, – почему-то смутившись ответил Андрей, – просто в глаза бросилось, если ты про двор. А вообще, скорее, наоборот. Люди, узнав, что я архитектор, пытаются поговорить со мной об этом. Честно говоря, это даже утомляет. Но здесь, в Питере, это кажется прямо очень животрепещущей темой. Никогда раньше не сталкивался с такой популярностью и таким интересом. А ты, значит, врач?

– Да. Педиатр.

– Круто! Вот это работа, так работа! Должно быть действительно интересно. И наверное, воодушевляет. Каждый день людям помогаешь, да еще детям.

– Да брось! Работа как работа, ты тоже мог такую выбрать, – сказала она и, помолчав, добавила: – А вообще мне нравится. Я выбором довольна.

Обстановка оживленной улицы не располагала к разговору, заставляя напрягать голос и слух, поэтому некоторое время оба молчали. Когда они миновали Троицкую площадь и оживленный перекресток с Каменноостровским проспектом и вошли в парк, Тоня прервала затянувшееся молчание и спросила:

– Ну хорошо, а кроме работы, чем ты еще любишь заниматься?

– Черт, никогда не знал, что отвечать на этот вопрос. Нет у меня никаких особенных хобби: с аквалангом не ныряю, с парашютом не прыгаю, грампластинки не коллекционирую, но почему-то каждый раз, когда меня об этом спрашивают, чувствую неловкость, как будто должен.

– Понимаю. Та же фигня! – радостно ответила Тоня, – Обычно оправдываю себя тем, что много работы и я ею поглощена.

– Ну не знаю. Мне, скорее, просто лень! – ответил Андрей с улыбкой.

Тоне, похоже, понравилась его откровенность, и она несколько развеселилась.

– И тебя никогда не посещает ощущение, что ты бесцельно проживаешь свою жизнь? – спросила она.

– Бывает. Но это, мне кажется, нормально. Каждый мыслящий человек об этом рано или поздно задумывается.

– То есть тебя это не парит?

– Нет, не особо, – сказал Андрей и пожал плечами. – А почему ты об этом спрашиваешь? Ты вон детей каждый день лечишь. Тебе ли об этом задумываться?

– Каждый мыслящий человек об этом рано или поздно задумывается, – повторила она его слова и рассмеялась.

В безлюдном парке бушевал ветер. Незаметный среди улиц, здесь он не на шутку раскачивал деревья и гонял по земле выхваченный из урн мусор. Несмотря на то, что поначалу ветер казался довольно теплым и влажным, Андрей вскоре стал замерзать в своем не самом подходящем для долгих прогулок пальто. Он взглянул на Тоню: она подготовилась гораздо лучше, надев шапку, пуховик, брюки и высокие ботинки.

– Давно у тебя нет отношений? – спросила вдруг она.

– Дай подумать. Да, давненько. Пару лет, наверное, если я ничего не путаю. Ничего серьезного, по крайней мере. А у тебя?

– Постоянно, если честно, бывают. Но вот ты про серьезные сказал, и я задумалась, какие это серьезные и когда они у меня были.

– То есть ты постоянно с кем-то в отношениях и мне сейчас просто повезло, что ты свободна? – спросил Андрей улыбаясь. – Или у тебя кто-то есть?

– Нет, не переживай, сейчас никого, – улыбнулась она в ответ, – Я бы сказала, что я всё время пробую.

– Не утомляет?

– Бывает, что утомляет, и очень сильно. Но что же делать? Ведь если не пробовать и не пытаться, то точно ничего не получится.

– Боишься остаться одна?

­– Не знаю, наверное, да. А ты? Не боишься одиночества?

Андрей пожал плечами.

– Я привык, но иногда бывает очень и очень тоскливо, признаю. Но в эти моменты я вспоминаю все свои не самые удачные отношения, вспоминаю, как они меня тяготили, и понимаю, что лучше сейчас перетерпеть это одиночество, чем снова оказаться втянутым в нечто подобное.

– А я не могу быть долго одна. Понимаю, о чем ты говоришь, но всё равно не могу.

Она задумалась ненадолго, а потом сказала:

– Если принять твою точку зрения, то так ведь ни в какие отношения больше никогда не вступишь. Это ж какое-то самоограничение и... – она задумалась, подбирая слова, – безысходность какая-то.

– А я стараюсь балансировать на тонкой грани между оптимизмом и отчаянием. Я не говорю, что никогда и ни с кем в отношения вступать не надо. Но и со всеми подряд пытаться не стоит. Предпочитаю ответственно к этому вопросу подходить. Иногда, знаешь, бывает полезно побыть одному, поразмыслить над тем, что тебе действительно нужно.

– Два года?

– А почему бы и нет? Ты вот не боишься, что, находясь в одних из своих проходных отношений, ты пропустишь того самого, который узнав, что у тебя кто-то есть, просто пройдет мимо?

Тоня ненадолго задумалась.

– Черт тебя подери! Еще один повод расстроиться и впасть в меланхолию, – сказала она, грустно усмехнувшись. – И что же делать?

– Не знаю. Только мне кажется, что каждый раз, когда ты с кем-то начинаешь встречаться, ты с самого начала знаешь, буквально со второго или третьего свидания, если не раньше, подходите вы друг другу или нет. А все, что потом происходит, это от слабости, из-за которой ты не можешь себе и партнеру признаться в том, что вы не пара; от лени; от страха одному остаться опять же. То есть в глубине души ты знаешь, что то, что происходит, – неправильно, но зачем-то продолжаешь всё это, тратя время и душевные силы.

– Как-то просто у тебя всё получается.

– А может, всё действительно просто? Мне кажется, в жизни всё зачастую гораздо проще, чем принято считать. Все вот эти утверждения: «Жизнь очень сложная штука». К чему это? Зачем усложнять?

– Ну да, по-твоему выходит, что для самооправдания.

– Вот-вот!

Они прошли еще немного и вышли на площадь перед Мюзик-холлом, где особенно сильно задувал ветер. В свете фонарей ветви деревьев раскачивались и отбрасывали на стены здания и пустой тротуар зловещие, причудливо пляшущие тени.

– Слушай, я замерз! Пойдем есть? – сдался наконец Андрей

– Тут, конечно, очень мрачно и атмосферно, но, пожалуй, это слишком даже для меня. Идем. Знаешь, куда? – согласилась Тоня.

– Думал про один ресторан.

– Какой?

Он сказал ей.

– Да ну, это скучно. Не поверю, что ты вот каждый день туда ужинать ходишь.

– Нет, не хожу.

– Вот, так что давай по-честному. Куда ты обычно идешь, когда проголодаешься?

– Не знаю, шаверма тут одна хорошая есть, но местечко, честно говоря, злачное. Еще рамённая хорошая тут недалеко. Не хочешь супу похлебать?

– А там делают корейский рамён или японский рамен?

– Не знаю, а ты знаешь разницу? – сказал Андрей удивленно.

– Нет, но знаю, что она есть, – рассмеялась Тоня. – Ладно, давай твою шаверму.

– Уверена? Там обстановка не для слабонервных.

– А с чего ты взял, что я слабонервная? Веди, если оно того стоит!

Они вышли из парка в районе Введенской улицы, и, свернув в один из переулков, оказались возле спуска в подвал. Несколько ступеней, ведущих вниз, укрывал неказистый навес, на котором виднелось составленное из покосившихся, но светившихся букв слово «Шаверма». Они спустились вниз и, распахнув лёгкую белую дверь из самого дешевого пластикового профиля, оказались в помещении с низким потолком и грязными стенами, местами украшенными неумелыми рисунками. Помещение это могло похвастать парой красных пластиковых столов, на которых виднелись высохшие разводы от протирания тряпкой, и небольшим прилавком, за которым суетился срезавший с вертела мясо повар. Посетителей было немного, но они под стать заведению являли собой зрелище довольно печальное. Толстый парень с немытой головой в роговых очках и потертой кожаной куртке, уплетавший в углу свою шаверму; немолодая женщина с испитым лицом в цветастой шапке и линялой куртке, в ожидании заказа хихикавшая над чем-то со своим спутником – болезненно худым парнем в спортивном костюме, – вот, пожалуй, и вся немногочисленная публика, что собралась здесь, чтобы подкрепиться. Пахло в заведении, несмотря на его неприглядный внешний вид, очень аппетитно.

– Здрасты, здрасты, – осклабился в любезной улыбке повар, не прекращая своего занятия.

– Что будешь? – спросил Андрей у Тони с некоторым ехидством, глядя на гримасу отвращения на её лице.

– А ты уверен, что тут вкусно? – с опаской спросила она.

– Я гарантирую это, – ответил он, улыбаясь.

– А тут есть фалафель?

– Канэшна, у нас есть фалафль. Очень вкусны фалафль, девушка. Папробуте! – вмешался в разговор повар.

– Хорошо, тогда мне фалафель. – с облегчением выдохнула Тоня.

– А мне двойную в пите – сказал, улыбаясь, Андрей, и, повернувшись к Тоне, добавил: – Не могу удержаться!

– Сдэлаем, ­– ответил им повар.

В ожидании заказа они уселись за один из столов, стараясь не касаться его поверхности, потому как разводы от тряпки оказались липкими.

– Да уж, не ожидала, что это место настолько колоритное!

– Ну я тебя предупреждал, честно.

– Нет, к тебе нет претензий, но всё равно впечатляет, ­– сказала она, неуверенно озираясь.

– Не переживай, место проверенное. Хотя выглядит мрачновато, согласен.

– Мы здесь будем есть?

– Можем и на улице.

– Давай лучше на улице.

Они дождались своего заказа, и после того, как Андрей расплатился, вышли на улицу, сжимая в руках теплые свертки.

– Ты, случаем, не вегетарианка? – спросил Андрей, пока они разворачивали еду.

– Нет, просто люблю фалафель.

– Я тоже.

– Ну и еще мясо было как-то стрёмно там брать, если честно.

– Понимаю.

Они развернули еду, и сырой, пахнущий плесенью воздух переулка наполнился ароматом еды. Сопротивляться ему было невозможно, и они впились зубами в свои кушанья. Несколько минут они ели молча и с большим аппетитом.

– Это очень вкусно, – сказала наконец Тоня, оторвавшись на мгновение, чтобы перевести дух.

– Мм-м, – утвердительно промычал Андрей, не переставай жевать.

Еще через несколько минут с едой было покончено. При этом Тоня продемонстрировала прекрасное умение доесть шаверму до последнего кусочка и не испачкаться, не уступив опытному в этом деле Андрею.

– А ты, я посмотрю, неплохо справляешься, – заметил Андрей.

– Обожаю шаверму, просто предпочитаю брать её в местах поприличнее.

– Но ведь вкусно!

– Да, очень! Признаю, ты была прав. Но столы эти! Брр!

– Ну давай зайдем еще куда-нибудь, чтобы изгладить впечатление, что скажешь?

– Куда? В бар? – спросила Тоня с усмешкой.

– Очень смешно! Пойдем кофе выпьем!

– Пошли.

Они двинулись вглубь темного лабиринта узких улиц. Ветер иногда чувствовался и здесь, но не имел такой силы. Лишь иногда он уныло завывал где-то наверху в трубах или грохотал в бессильной злобе листами металла там же на крышах, где мог разгуляться, но откуда не мог достать до укрывшихся на уличном дне пешеходов. Скоро, однако, они вышли к Матвеевскому саду, где ненастье бушевало в полную силу: голые ветви старых вязов и здесь отплясывали в свете фонарей свой собственный, но не менее зловещий танец. Остановленные стихией, будто вышли на берег во время шторма, наши герои не пошли дальше, а стали искать приюта в каком-нибудь кафе, расположенном в одном из осанистых доходных домов, окружавших сад. Вскоре они нашли такое, небольшое и уютное, оформленное в венском стиле.

Расположившись за столиком у окна с видом на сад, они не стали пить кофе, несмотря на договоренность, а заказали чай и эклеры. И пока за окном всё сильнее бушевала непогода, разговор их становился всё более теплым и доверительным. Они болтали обо всем подряд, смело и раскрепощенно, так, что Андрею казалось, будто они знают друг друга много лет. Впрочем, он готов был побиться об заклад, что чувство это было взаимным.

Когда чай наконец был выпит, а эклеры съедены, Андрей попросил счет.

– Так, твоя была шаверма, а этот мой, ­– сказала Тоня, придвигая к себе счет, принесенный официантом.

– Эй, подожди. Шаверма совсем дешевая была, это несправедливо!

– Ну тут тоже немного, не переживай.

– И всё же, это я тебя пригласил, значит, мне и платить.

Тоня слегка наклонила голову и, взглянув на него с хитрым прищуром, спросила:

– Значит исповедуешь сексистские стереотипы?

– Хм, ну давай так: представим, что ты толстоватый парень в пивной, с которым я провел пару интересных часов за разговором. Могу я тебя после этого угостить, в знак признательности и дружбы?

– Можешь, конечно. Но тогда ты и толстому парню не можешь отказать в праве тебя угостить из тех же самых соображений.

– Сдаюсь. Ты победила. Делай что хочешь, – согласился, рассмеявшись, Андрей.

После того, как Тоня расплатилась и они вышли на улицу, Андрей спросил:

– А где ты живешь?

– Там, – Тоня махнула рукой куда-то в сторону Выборгской стороны, – на Гражданке.

– Далеко! Ну что, время позднее, – с сожалением заметил Андрей, – такси тебе вызовем?

– Да нет, я так уеду на чем-нибудь. Проводишь до остановки?

– С удовольствием! – и Андрей протянул ей согнутую в локте руку.

Тоня взяла его под руку, и они, всё еще согретые горячим чаем и душевным разговором, бесстрашно двинулись в терзаемый ветром сад.

Сад, как и улицы вокруг, был совершенно безлюден. Не было видно и машин, лишь вдалеке проносились время от времени небольшие группы автомобилей, которые накапливал и отпускал, словно собак с цепи, стойкий светофор, продолжавший работать, несмотря на всеобщее запустение. Кода пара миновала уже примерно половину садика, из-за угла показался троллейбус. Новый, футуристического дизайна, он прорезал ночную тьму светом множества светодиодных огней и двигался почти бесшумно, едва слышно шурша шинами, и потому казался каким-то путешественником во времени, ворвавшимся в местный пейзаж, в это темное время особенно напоминавший викторианскую Англию. На секунду Андрей и Тоня даже остановились завороженные этим фантастическим зрелищем.

– Это мой! – вдруг воскликнула Тоня, и уже на ходу добавила: – Побежали!

Андрей устремился за ней, пытаясь сообразить, зачем ему надо бежать, но на всякий случай не отставал. Когда наши герои выскочили на остановку, двери уже закрылись, и водитель, увидев их, любезно открыл ближайшую к ним дверь снова. Тоня стремительно чмокнула Андрея то ли в край щеки, то ли в уголок губ, заскочила в троллейбус и, помахав рукой, весело прокричала:

– Спасибо! Пока!

– Пока! – только и успел ответить ей Андрей, глупо улыбнувшись.

Двери окончательно закрылись, и троллейбус тронулся, продолжив нести свой яркий свет по темным ненастным улицам и унося с собой всю погруженную в этот свет, как в жидкость, Тоню. А Андрей так и остался стоять на остановке в некотором недоумении. Ему определенно понравилось свидание, но он рассчитывал на какую-то другую концовку. Он сам не знал на какую, но эта показалась ему слишком похожей на бегство. Размышляя об этом, он побрел к дому. Приятные ощущения от этого вечера пересилили, и он сам не заметил, как списал всё на Тонину непосредственность и решил, что ему эта непосредственность нравится. В хорошем расположении духа он пришел домой и попытался тут же улечься спать, но сон не шел к нему. Чувство незавершенности их свидания, ощущение того, что он не сказал ей чего-то важного, что обязательно нужно было сказать, не давало ему покоя. В конце концов он решил, что еще не очень поздно, чтобы написать ей, ведь дорога домой у неё должна была занять больше времени. И он написал ей такое сообщение: «Тоня, привет! Я надеюсь, с тобой всё хорошо и ты удачно добралась до дома. Наше свидание прервалось слишком стремительно, и я как-то не успел тебе ничего толком сказать. Так что я сейчас тебе это напишу, а то мне прям не спится. В общем, мне наше свидание очень понравилось, и я отлично провел время. Я с тобой испытал то редкое чувство, когда кажется, что ты знаешь человека давным-давно, настолько легко и приятно я себя с тобой чувствовал. Не знаю, как еще описать это словами. Не знаю, что ты думаешь и как там у нас дальше сложится, но я бы с огромным удовольствием это свидание повторил. Надеюсь, я тебя не разбудил, и спокойной ночи!». Перечитав его несколько раз, он решил, что оно достаточно сумбурно и наивно, чтобы не сомневаться в его искренности, и наконец отправил.

«Привет! Не разбудил.Прости, но не упускать же было троллейбус:) Мне тоже понравилось. Давайповторим. Завтра пятница, не хочешь выпить чего-нибудь вечером? Напиши мнезавтра днем, если будет желание, я с удовольствием. И тебе спокойной;)», –вскоре написала она ему в ответ. Прочитав это и испытав большое облегчение,Андрей почти сразу провалился в сон.