Пропасть

Понедельник Андрей полностью посвятил работе, а упоминания в нашем рассказе, пожалуй, стоят лишь два небольших события этого дня.

Утром, около одиннадцати часов, к Андрею подошел Максим и предложил ему сделать перерыв на чашечку кофе. В большом зале, том самом, в котором в пятницу проходило застолье, был устроен для этого уголок, где стояла кофемашина, стол и пара стульев. Туда они и направились. После того, как они сварили кофе и обменялись несколькими дежурными фразами, Максим наконец заговорил на тему, которая, чувствовалось, не давала ему покоя.

– Андрюх, ты там это, что в пятницу видел, не рассказывай никому, ладно? – сказал он вполголоса.

– Да я и не собирался, если честно, – сказал Андрей как можно обыденнее, – А чего вы скрываетесь? Дело-то хорошее, и у нас тут, вроде, нет никаких таких запретов.

– Слушай, ну знаешь, тут такое дело, работа, коллектив. Не хочется как-то всеобщее внимание привлекать, да и неизвестно, что у нас в итоге получится. Расскажем, когда время придет, если будет о чем, – Максим нервничал и продолжал говорить тише Андрея.

– Ладно, ладно, я – могила! – поспешил успокоить приятеля Андрей – Какое мое дело! Все – люди взрослые.

На этом их разговор перешел на другую тему, и к событиям пятницы они больше не возвращались. Андрей остался доволен тем, как всё получилось. Ему нравилось, что он знает секрет Максима и Ирочки. Это давало ему некоторое чувство превосходства над ними, а тот факт, что ни Максим, ни Ирочка не стали объясняться с ним насчет его обиженных чувств, позволил ему считать, что вопрос их взаимоотношений с Ирочкой для него не просто окончательно исчерпан, а будто бы всерьез никогда и не ставился.

Вторым событием стала переписка с Катей, которая состоялась вечером. Не будем утомлять читателя и приводить её здесь полностью, а лишь отметим, что была она полна намеков и заигрываний с обеих сторон и закончилась уже за полночь пожеланием самых сладких снов и высказанным намерением увидеть в этих снах друг друга. А главное, Катя сообщила в ней Андрею, что встречаются они с её друзьями следующим вечером в половине восьмого в кофейне «Зёрна» на Каменноостровском проспекте.

Таким образом, во вторник вечером, закончив все свои дела на работе к назначенному времени и выждав еще минут десять, чтобы не явиться в кафе раньше всех, Андрей отправился на Каменноостровский проспект. Проспект, как и неделю назад, сиял огнями, был заполнен людьми и автомобилями и пах выхлопными газами. «Зерна» располагались не на самом проспекте, а в одном из многочисленных проходных дворов, которые лабиринтами расходятся по обе стороны от этой магистрали. Андрей бывал здесь раньше и поэтому без труда нашел кофейню, пройдя через две или три низкие подворотни. Для людей же, посещавших её впервые, поиск этого заведения неизбежно должен был вызвать трудности, на что, видимо, и был расчет владельцев, потому как это, по их разумению, во-первых, должно было заинтриговать и возбудить дополнительный интерес посетителей, выгодно выделив кофейню на фоне десятков других подобных заведений, а во-вторых, оградить персонал и посетителей заведения от случайных прохожих, среди которых в центре Петербурга действительно попадается много всякого сброду.

На месте его уже дожидались четверо: сама Катя, Вика, Егор и Рома, – а через несколько минут после прихода Андрея к ним присоединился Гриша. Всех их Катя представила как своих друзей и однокурсников. Андрей же был представлен публике как друг Катиной семьи и её хороший знакомый.

Позвольте добавить еще несколько слов о самой кофейне, чтобы читатель мог понимать, в каком именно месте оказалась названная компания. Помещение, включая витрину, небольшую барную стойку и окружающие их элементы декора, было оформлено в довольно строгом скандинавском стиле, за исключением разве что мебели для посетителей. Столики и расставленные вокруг них стулья, кресла и диваны представляли собой набор самой разношерстной мебели всех эпох и стилей. За одним таким низким овальным столом родом из советских семидесятых, на креслах той же эпохи и кушетке в стиле ампир и расположились наши новые знакомые.

После того, как с формальностями вроде представления и заказа напитков было покончено и Андрей получил свою кружку черного кофе, он расположился в одном из кресел и первое время не участвовал в разговоре, а больше наблюдал за собравшимися.

Слева от него, на кушетке, сидели Егор и Гриша. Егор был одет в бежевую водолазку и бордовые, широкие на бедрах и сужавшиеся книзу брюки. Борода его и шевелюра были подстрижены под одну длину, весьма коротко. Выглядел он, как отметил Андрей, просто, но элегантно. Гриша, напротив, имел довольно пышную прическу из темных волос, придание объема которой явно не обошлось без химических средств. Одет он был в свободного кроя пиджак с замшевыми накладками на локтях, голубую рубашку с косым воротом и песочного цвета брюки. Он уложил одну ногу пяткой на колено другой и тем самым демонстрировал такого же песочного цвета мокасин, явно слишком холодный даже для такого февраля, как этот. Видно было, что он (или тот, кто подбирал ему гардероб) приложил немало усилий для того, чтобы выглядеть модно, но получалось это у него всё равно хуже, чем у его приятеля.

Оба они – и Егор, и Гриша – вели себя очень свободно и даже несколько вызывающе. Разговаривали они в основном друг с другом, довольно громко. Если же обращались к другим, то не стеснялись их прерывать, и всем своим видом показывали, что они сегодня центр компании. Говорили они главным образом об автомобилях. Егор при этом высказывался о новинках индустрии, а Гриша всё больше рассуждал о том, какие старые модели подходят для того, чтобы их приобрести, восстановить и приспособить для современного использования. Иногда они действительно спорили о преимуществах этих двух способов обзавестись автомобилем, но больше просто демонстрировали друг другу познания, каждый в своей области. На протяжении всего этого разговора они не выпускали из рук телефонов и регулярно показывали друг другу картинки, сопровождая ими то или иное высказывание.

К Кате, которая сидела слева от них, они проявляли несколько больший интерес, чем к остальным собравшимся (которых попросту не замечали), обусловленный, видимо, её привлекательностью, а может, как предположил Андрей, и её уровнем достатка. Называли они её не иначе как Катюхой и время от времени спрашивали её мнение о той или иной машине, демонстрируя фотографии в телефоне, или приплетали её к разговору без особой нужды и повода, просто из желания с ней общаться. Катя, к удивлению Андрея, отзывалась на эти попытки общения с ней весьма охотно. Отвечала она им так же громко и в той же фамильярной манере, в которой они обращались к ней. Смеялась, хотя смеяться, по мнению Андрея, там было решительно не над чем, и радовалась, когда ей удавалось ввернуть в разговор какую-нибудь колкость в адрес этих двоих, чему они радовались не меньше, и провоцировали её на новую. Проще говоря, она принимала игру, тон которой задавали эти двое, и показывала, что, во-первых, рада, что с ней считаются, а во-вторых, что не прочь и сама занять в этой игре место ведущего.

Далее по кругу за Катей сидела Вика. Она, будто в подтверждение всех стереотипов о подругах, являла собой полную Катину противоположность: невысокого роста, чуть полноватая, с прической каре, в массивных очках в черной оправе она явно эксплуатировала образ синего чулка и интеллектуалки. Одета она была в трикотажную кофту бледных цветов с длинными рукавом и полукруглым вырезом под горлом и просторные джинсы с завышенной талией, практически полностью скрывавшие её фигуру.

Темы для разговора она выбирала соответствующие своему образу: в основном говорила про учебу, иногда переходя от обсуждения собственно пройденного к обсуждению преподавателей, студентов и университетских сплетен. Говорила она главным образом со своими соседями, Катей и Ромой, а с Гришей и Егором за весь вечер обменялась едва ли и парой слов. Среди соседей, правда, её внимание тоже распределено было неравномерно. Говорила она по большей части с Катей. Андрею показалось, что Вика нарочно пыталась занять всё её время и внимание, будто завидуя, что Катя является центром всеобщего притяжения. Но вместо того, чтобы попытаться завладеть инициативой и привлечь внимание собравшихся к себе, как ей того хотелось, и, скорее всего, прекрасно понимая тщетность этих попыток, она предпочитала бороться с таким положением дел единственным доступным ей способом, то есть отвлекать на себя Катю как можно больше. Катя, надо отметить, слушала её терпеливо и отвечала довольно охотно, действительно посвящая таким образом подруге большую часть своего времени, но не эмоций. Что касается Ромы, то к нему Вика обращалась значительно реже, хотя было очевидно, что вопросами учебы он, судя по всему, интересуется больше, чем Егор и Гриша вместе взятые. Тем не менее каждый раз, когда она заговаривала с ним, делала она это с каким-то усилием и даже вызовом, будто специально готовилась к этому, подбирая слова, и требовала от него ответа, из чего Андрей сделал вывод, что она, похоже, была к Роману неравнодушна.

Рома, симпатичный еврейский юноша, был одет проще двух других Катиных приятелей, в джинсы и рубашку. Говорил он немного, в разговоре Егора и Гриши не участвовал, на Викины вопросы добросовестно отвечал, но, казалось, совсем не замечал её особенного к нему отношения. Всё внимание своё, он, как и остальные, сосредоточил на Кате. Ему оставалось совсем немного её драгоценного времени между громкими и веселыми перепалками её с Егором и Гришей и долгими Викиными рассуждениями, которые он вынужден был вместе с ней слушать. Несмотря на это, он терпеливо ждал, когда наконец в диалоге образуется хотя бы недолгая пауза, и незамедлительно обращался к Кате, если это случалось. Фразы он обращал к ней самые общие и, наверное, рад бы был спросить или высказать что-нибудь поинтереснее, но, видимо, пытался строить диалог издалека, а на это в сложившихся условиях у него решительно не хватало времени. Из всего этого Андрей сделал вывод, что Рома в Катю безнадежно влюблен.

Катя, в свою очередь, старалась не отказывать и Роме и каждый раз, когда ему удавалось к ней обратиться, какое-то время поддерживала с ним диалог, пока их не прерывали их шумные приятели или докучливая Вика.

Андрей наблюдал за всем этим по большей части молча и несколько со стороны. Разобравшись, что происходит, он попытался хотя бы из приличия вступить в разговор с кем-нибудь из группы, но особым успехом его попытки не увенчались. Двое приятелей с кушетки довольно быстро потеряли к нему интерес, узнав, что автомобиля у него нет, приобретать он его не собирается, а управлял он им последний раз года два назад, и был этим автомобилем, к их полнейшему разочарованию, служебный Форд-Фокус.

С Ромой дела обстояли несколько лучше. Андрею даже удалось завязать с ним непродолжительный разговор, из которого выяснилось, что жил Роман неподалеку, на Петровской набережной. Происходил он, как понял Андрей, из известной в городе семьи, принадлежавшей еще к ленинградской интеллигенции. И судя по нескольким фразам, сказанным им о семье, городе и своих планах на будущее, Рома имел все шансы не ударить в грязь лицом и стать достойным представителем этого уважаемого семейства. При других обстоятельствах они с Андреем, наверное, нашли бы общий язык, но сегодня им не попалось темы, которой оба они могли бы искренне увлечься: архитектура не сильно интересовала Рому, а на другие актуальные для города темы Андрей, пожалуй, не смог бы поддержать разговор на должном уровне. Рома из вежливости еще продолжал разговор с Андреем какое-то время, но ввиду того, что всё его внимание было сосредоточено на Кате и поиске подходящего момента, чтобы вступить с ней в диалог, разговор этот сам по себе угас, так толком и не начавшись.

Вика же сидела от Андрея слишком далеко, чтобы невзначай начать с ней разговор, и была к тому же слишком сосредоточена на отвлечении Катиного внимания от мужской части компании. Андрею в голову даже на мгновение закралась озорная мысль: «А не проявить ли мне интерес к Вике? Дабы показать Кате, что на ней свет клином не сошелся, и внести разнообразие в этот становящийся скучным для меня вечер». Но он отогнал её от себя, решив, что это будет совсем мелочно и как-то по-детски и что тем самым он вступит в игру, которую Катя ему, может быть, и навязывала. Он твердо решил быть выше этого, хоть и ругал себя, что пошел у Кати на поводу и притащился на это странное собрание.

О том, чтобы вести разговор с самой Катей в подобных условиях, разумеется, не было и речи, хотя первое время Андрей и вправду размышлял о том, чем бы он мог привлечь её внимание среди всех прочих собеседников. Одним словом, Андрей скучал. Его тяготила эта компания. Он пил свой кислый кофе и ждал, когда всё это наконец закончится или представится удобный для него момент, чтобы уйти.

К его радости, посиделки эти продлились недолго – около часа или полутора. Егору, похоже, окончательно наскучил их разговор с Гришей, и он неожиданно начал интересоваться планами собравшихся на оставшийся вечер. Тут выяснилось несколько вещей, которые были по-разному восприняты участниками встречи. Не хочется утомлять читателя подробными диалогами и еще более подробными пояснениями к ним, поэтому позвольте ограничиться здесь лишь кратким изложением фактов, а читатель, будучи вооружен информацией, изложенной выше, думается, без труда определит, кто и с каким настроением эти новости воспринял.

Итак, выяснилось, что оба приятеля с кушетки живут где-то на Крестовском острове, недалеко друг от друга. Гриша приехал сюда на машине, потому как его ждали сегодня дома. Егор же вместе с ним домой не собирался и был свободен проводить время этим вечером и ночью так, как он хочет. Катя сразу объявила, что обещала маме вернуться не поздно и поэтому задерживаться не намерена. Вика, оказывается, жила аж в Лисьем Носу и, оказавшись так далеко от дома, не торопилась туда возвращаться. Рома, как вы уже знаете, наоборот, мог бы за пятнадцать минут дойти до дома и поэтому пока никуда не спешил. Катя и Гриша довольно быстро сговорились, что он подвезет её до дома, после чего Егор, поняв, что из компании, которую ставил выше прочих, остался он один, вспомнил об остальных и спросил:

– Ну что, Роман, ты как на счет того чтобы зависнуть где-нибудь?

Рома, ненадолго задумавшись и оценив, что, по крайней мере на сегодня, Катя потеряна и, похоже, не только для него, ответил:

– А что, давай пройдемся, особенно если куда-то недалеко.

– Вик, ты с нами? Или тебе к семинару надо готовиться? – спросил Егор с насмешкой.

Вика только и ждала этого вопроса после согласия Ромы.

­– Я, в отличие от вас, к семинару всегда готова, – ответила она. – Идем.

– Андрей, а ты? – спросил Рома.

Андрей хотел сразу отказаться, но всё же спросил:

– А какие именно у вас планы?

– Да так, зависнуть где-нибудь в злачном месте. Бухнуть можно, не всё же их этот кофе пить, – ответил ему Егор и пренебрежительно указал на свою чашку капучино, – Да мы так, по легкой для начала. А там уж – как пойдет.

Андрей несколько мгновений раздумывал, а потом, решив, что выпить чего-нибудь пусть и не в самой интересной компании всё равно лучше, чем идти домой и в одиночестве переживать из-за Кати, пока она катается с Гришей, неожиданно для себя самого согласился:

– А пойдем! Время-то еще раннее! Заглянем куда-нибудь. Только я Романа поддержу, давайте недалеко где-нибудь.

– О, вот и компания собирается! ­– воскликнул Егор, радостно потирая руки.

Катя, вроде бы, отнеслась к согласию Андрея продолжить вечер с её друзьями так, как будто это само собой разумелось. Андрей, правда, специально не смотрел в её сторону во время этого разговора, чтобы она не прочитала в его глазах ни вызова, который ему хотелось ей бросить, ни обиды, которая была тому причиной.

Егор предложил пойти в «Горький» – остальные не возражали. Андрей тоже не стал возражать, про себя отметив, что бар этот действительно набирает популярность.

Вскоре Гриша и Катя встали из-за стола, Гриша помог Кате одеться, и они, попрощавшись со всеми, уехали. Оставшиеся тоже не стали задерживаться и почти сразу за ними покинули заведение.

Прогулка их была недолгой. Егор, хотя и потерял своих главных собеседников, но настроя своего не утратил. Теперь он шел между Викой и Ромой и что-то громко и будто снисходительно им рассказывал. Андрей шел прямо позади них, но Егора не слушал, а был полностью погружен в свои мысли.

Мысли эти были мрачны, а настроение его безнадежно испорчено. Сначала он злился на Катю за то, что она позвала его на эту встречу, где ему совсем нечего было делать, что заставила его участвовать в этой ярмарке женихов, что шутила и смеялась с теми из них, кого еще позавчера ругала и называла скучными, в конце концов, что совсем не уделяла ему на этой встрече внимания. Одним словом, он чувствовал себя обманутым ею. Однако свежий воздух и немного раздумий остудили его голову. Он попробовал взглянуть на ситуацию с её стороны и сам себе задал несколько вопросов. Предпочел бы он, чтобы она пошла на эту встречу, а его не позвала? Или может быть, он ожидал, что после их свидания в воскресенье она откажется от этих посиделок, которые, очевидно, были запланированы до этого? А друзья? Ведь это её однокурсники, с которыми она общалась и вынуждена была бы общаться и дальше и мнением о которых она с ним в доверительной беседе поделилась. Чего он ждал? Что она начнет с ними ругаться или смеяться над ними при их встрече? В общем, в результате всех этих рассуждений злость на Катю у него почти прошла, но горькое разочарование и чувство уязвленного самолюбия никуда не делись. Поэтому он стал злиться на себя за то, что так самонадеянно считал, что с Катей у него все почти решено, что сам себе надумал, что она в него влюблена, и наконец, что сам влюбился в неё, толком даже не разобравшись, что она за человек и надо ли ей всё это. Теперь ему казалось очевидным, что для нее, молодой, привлекательной и совсем неискушенной в любовных делах, пожалуй, каждое свидание само по себе уже представляло интерес и было новым и захватывающим приключением, что она жила легкой и веселой жизнью в мире полном желавших её мужчин и по праву этим их желанием пользовалась, не отказывая себе в удовольствии с ними общаться. Да и сам он в её возрасте разве не ходил на свидания со всеми подряд? Разве не готов был вступить в отношения, пусть изначально сомнительные, только чтобы попробовать? Но почему-то до этого дня он отказывался воспринимать её так, а невольно проецировал на нее свои нынешние представления об отношениях, в которых считал, например, что на свидание стоит идти только с тем, кто тебе действительно нравится, если ты ценишь своё и чужое время, или что знакомить с друзьями стоит только того, в отношении кого у тебя серьезные намерения. Теперь же, взглянув на мир, как ему казалось, её глазами, он убеждал себя в том, что ему не стоит с ней связываться, почти с той же горячностью, с которой еще недавно мечтал о ней.

Занятый этими переживаниями он не заметил, как они оказались в «Горьком». В баре этим вечером вторника было не так много народу, как в прошлый раз, поэтому никто из них не стал беспокоиться о поиске места, – свободных столов было достаточно. Рома и Вика направились в сторону туалета, а Егор к барной стойке, возле которой затеял панибратский разговор с барменом, то ли желая показаться завсегдатаем, то ли действительно являясь таковым. Андрей, стремясь поскорее чего-нибудь выпить, последовал за ним.

– О, архитектор! Привет! – окликнул его кто-то из сидящих за баром.

Андрей повернулся и увидел Эдуарда.

– Да что ж ты за демон моего хренового настроения-то такой! – сказал Андрей негромко, но так, чтобы Эдуард слышал.

– Слушай, я это, погорячился слегка в прошлый раз, – сказал Эдуард, принимая недовольство Андрея на свой счет. – Очень уж меня твой дружок взбесил, а тебе досталось.

– Да, ладно, за дело, в общем-то... Я не в обиде.

– Ну ты всё равно извини, нехорошо получилось. Давай я тебя угощу, чтоб забыть это недоразумение, – Эдуард жестом пригласил Андрея занять пустой табурет рядом с ним и сказал, обращаясь к бармену: – Можно такой же виски моему другу архитектору и мне повторить.

– Меня Андрей зовут, – напомнил Андрей, усаживаясь на табурет.

– Точно, а я Эдуард.

– Я помню.

Эдуард был одет в тот же или очень похожий на него костюм, только вместо водолазки под ним красовалась белая рубашка с воротником на пуговицах.

– А где твой дружок? Ты без него сегодня? – спросил Эдуард и подвинул к Андрею стакан с виски.

– Да, я сегодня в другой компании, – сказал Андрей печально и кивнул в сторону Ромы и Вики, которые как раз подошли к бару.

Они тоже его увидели, и он показал им жестами, что встретил знакомого и задержится с ним на какое-то время.

– Да не дружок он мне, а так, коллега, – продолжил он отвечать на вопрос Эдуарда. – А вообще он нормальный мужик, только, когда выпьет, его, оказывается, несет.

– Вот не верю я в это, Андрей. Сколько ни рассказывай! – они чокнулись и Эдуард, отхлебнув, продолжил: – Не верю я в этих людей, которые все такие замечательные пока трезвые, а как выпьют, так сразу с катушек слетают и дичь творят.

– Но, вроде, статистика преступлений, совершенных по пьяни, да и простой жизненный опыт, говорят об обратном, – Андрей решил поддержать разговор.

– Так-то оно так, только я думаю, ты путаешь причину со следствием, – Эдуард отхлебнул еще. – Водка, она ведь не человека меняет, а просто все его качества, которые ему трезвому удается скрывать, на свет показывает, да еще во всей красе. Вот смотри, если человек нормальный, добрый, уравновешенный, то с ним что случится, когда он выпьет? Из него все эти качества полезут, только в них нет ничего страшного. Ну сентиментальным может стать, расчувствоваться, в любви начать признаваться, может щедрым быть сверх меры, всех угощать, может развеселиться и, скажем, петь начать или отплясывать. Да, это досаждать может, может раздражать, но ведь ничего криминального. А вот если человек – говно, но трезвым это умело скрывает, то, как выпьет, всё это говно из него тут же и полезет. Ну вот, например, живет он с женой, которую тихо ненавидит, но живет, терпит, зачем он и сам не знает. Может, мнения общественного боится. Может, детей, как он думает, бережет. Может, даже сам себе отчета не отдает, что жену ненавидит, потому что тупой или запутался. А как водки выпьет, так из него эта ненависть и лезет, и начинает он жену головой об батарею бить. А люди говорят: водка виновата. Или вот другой пример, есть человек неуравновешенный, склонный к агрессии, с целым комплексом нерешенных психологических проблем, а проще говоря, с тараканами, но сдерживается, милиции там боится или сдачи получить, а, как выпьет, идет витрины бить и до прохожих доёбываться. Опять скажут, что он хороший, а виноват алкоголь. Ну и напоследок, самый, мне кажется, распространенный случай. Человек, допустим, озабочен до мозга костей, женщину воспринимает только как сексуальный объект и никак иначе. Но опять же, умело притворяется, любезничает там, вид делает, что ценит, может даже какие-нибудь разговоры прогрессивные ведет для отвода глаз, но стоит ему лишнего выпить как вся его суть из него и прет, начинает он окружающих его женщин за задницу щипать да на коленки усаживать, понимаешь?

Андрей усмехнулся: ему понравились рассуждения Эдуарда.

– Ну допустим, – он разом допил виски и спросил: – А чем тебе Алексей Петрович-то так не угодил?

– Да хуйло он, по-другому не скажешь! Полчаса мне какую-то дичь втирал про то, какой он весь из себя петербуржец, какие у него картины дома висят и вообще, что в Питере жить – это очень, понимаешь, культурно и утонченно, а нам, из Москвы понаехавшим, сколько по барам ни ходи, все равно не постичь величия Северной столицы и щемящей сердце петербургской тоски.

Андрей снова заулыбался и жестом попросил бармена повторить им выпивку. Эдуард тем временем продолжал:

– Тут у вас в Питере до хрена таких, кстати. И ладно, сами в это верят, но они ж еще и других начинают презирать и им это свое презрение выказывать. Что за шовинизм такой на почве места жительства?! – Эдуард опять не на шутку разошелся и рубил сплеча.

– Это как сказать, есть всё-таки у Петербурга и своя атмосфера, а кое в чем и неоспоримое превосходство, – Андрей не то чтобы был не согласен со сказанным, просто он решил сыграть роль оппонента, чтобы дать своему новому приятелю высказаться.

– Ну атмосфера, скажем, везде разная и везде своя. А какое это такое превосходство, можно узнать?

– Да вот хотя бы архитектура, – вспомнил Андрей свой воскресный разговор с Катей.

– Ха! Ты что это хочешь сказать, что в России нигде архитектуры стоящей нету, кроме как здесь?

– Ну допустим, – Андрей предостерегающе поднял палец вверх, – пока ты меня материть опять не начал, допустим, я так не думаю. Однако мнение это довольно популярно, так что давай, убеди меня в обратном.

Теперь заулыбался Эдуард. Он шумно выдохнул, осушил бокал и покачал головой из стороны в сторону, будто разминаясь.

– А ты хорош! Даром что архитектор! Ну смотри, давай хотя бы Москву возьмем. Можно было бы и к Иркутску твоему родному обратиться, но я помню, ты в нем не очень-то разбираешься, –уколол он еще раз Андрея.

– Ну-ну, давай ближе к делу, – поторопил его Андрей, пропустив этот выпад с самым невозмутимым видом.

– В Москве ведь какое архитектурное разнообразие! Посмотри, какое смешение эпох и стилей! А сколько там самобытного, русского! Понимаешь, вся история России, всё её развитие, вся культура, – всё в московской архитектуре выражено самым естественным образом. Без фальши, без плана порой, без подражания слепого, но зато честно. Москва свидетель и участник важнейших событий последних восьмисот лет, и все они, ну или почти все, оставили свой след на её облике. Если представить себе какую-то иллюстрацию ко всей истории российской со всеми её трагедиями, комедиями, величием и глупостью, то вот она эта многомерная иллюстрация – на московских улицах. Москва сложнее, интереснее, глубже, чем этот ваш Питер, если хочешь, – Эдуард говорил твердо, уверенно и очень воодушевленно.

– Всё понятно, – как можно более спокойно и равнодушно отвечал ему Андрей. – Но у как же регулярность? План? Ансамбли, в конце концов? Архитектура – это ведь не только наследие, это ведь и красиво должно быть прежде всего.

Эдуард сделал сложную гримасу, как будто он ждал этого вопроса, но всё равно удивлен его наивностью.

– Слушай, ну мы же с тобой взрослые люди, всякого в жизни повидали. Ну ведь любой, кто мало-мальски в искусстве разбирается, с первого взгляда поймет, что здесь всё вторично, что город-то выстроен по чужим лекалам. Знаешь, просто взяли то, что в других местах получилось красиво, что модно было, и здесь всё это построили. Вот и получился музей под открытым небом, даже не музей, а этакая выставка достижений.

– Вот как ты загнул! – не удержался Андрей от изумленного возгласа.

– А так и есть! Ты сам признаешь, если задумаешься. Тут всё искусственно и потому фальшиво!

Эдуард замолчал и довольный своим выступлением попросил еще выпить. Андрей тоже молчал, раздумывая над услышанным.

– Ну хорошо, – прервал он наконец молчание, когда бармен налил им еще, – то есть ты утверждаешь, что то, что признано мировым достоянием, воспето поэтами и пользуется такой популярностью, на самом деле не достойная внимания подделка, жалкое подражание?

– Ну давай по порядку. То, что оно признано и воспето это своего рода догма, ни подтвердить, ни опровергнуть с её помощью мое мнение невозможно. Популярность сама по себе тоже ничего не доказывает, не всё, что популярно у широких масс, прекрасно, а скорее, даже наоборот.

– Как ты всё вывернул!

– Ничего я не вывернул. Просто вместе с тобой рассуждаю. А по поводу подделки, нет, я не согласен. Подражание – да. Умелое, прекрасное, заслуживающее похвалы подражание, и внимания оно очень даже достойно, только внимания тех, кого интересует подражание или кто подражанием готов удовлетвориться, – Эдуард сделал паузу, отпил из стакана и продолжил: – Вот посмотри, кто сюда едет, кого здесь больше всего? Я иностранных туристов имею в виду. Правильно, китайцев. А почему, как ты думаешь? А потому, что вместо того, чтобы по всей Европе колесить, изучать искусство, наблюдать его эволюцию, развитие, можно сразу сюда приехать и посмотреть, что из этого получилось, потому что тут на протяжении ста-ста пятидесяти лет все достижения западной культуры в одном, с нуля построенном месте собирали. Я им не в обиду, но там народ простой в основном, неискушенный, недавно только разбогатевший материально, а духовно еще богатеющий. А человеку в архитектуре искушенному сюда ехать незачем. Он это всё уже видел, он понимает, что всё это не здесь родилось и даже не здесь развитие получило.

Андрею нравился разговор, нравились эти новые для него идеи, которые излагал Эдуард. То ли от этого, то ли от виски, который в большом количестве сопровождал всю их дискуссию, Андрей и думать забыл о компании, с которой он сюда пришел, и о том, как он в ней оказался.

Они с Эдуардом продолжали пить и вести свой хоть и несколько бесцельный, но интересный обоим разговор, когда в бар ввалилась довольно шумная группа из нескольких человек обоего пола. В возглавлявшем эту компанию Андрей узнал Саню, который, видимо, уже успел где-то выпить по дороге сюда, потому как был очень весел и разговорчив, что-то горячо и громко рассказывал своим спутникам и отчаянно жестикулировал. Вся эта компания направилась прямиком к бару.

– О! Какие люди! – воскликнул Саня и бросился приветствовать Андрея и Эдуарда.

Он усердно тряс каждому из них руку и даже приобнимал их пока это делал, при этом приговаривая:

– Андрюха! Эдуард! Вот уж славное время и славное место, чтобы вас встретить!

Его, казалось, совсем не удивляло, что Андрей и Эдуард знакомы и проводят время вместе. И пока Андрей соображал, что к чему, Саня стал также тепло приветствовать барменов и заказывать выпить себе и остальным пришедшим. Когда с этим было покончено, Андрей наконец спросил:

– А вы, ребята, откуда знакомы?

– Ну как же! Кто ж не знает лучшего в Питере экскурсовода по непарадным местам! – отвесил комплимент в адрес Сани Эдуард.

– Ну ладно, ладно. Так уж и лучший! Сводил-то всего на пару крыш, да в пару подворотен, – стал скромно отнекиваться Саня.

Вдруг, видимо только сейчас что-то сообразив, он спросил:

– Подождите, а вы друг друга откуда знаете?

– Да вот здесь и познакомились. Спор ведем как раз про архитектуру за стаканчиком, – сократил рассказ об их знакомстве Эдуард.

– Да, и нам твоё мнение нужно, как большого специалиста. Рассуди нас! Есть у тебя минута? – решил поискать поддержки в Санином лице Андрей.

– Ща! Подождите! Тут, кажется, что-то интересное намечается! – сказал он в сторону своих спутников, которые теперь разбирали напитки со стойки, и уселся на табурет рядом с Андреем.

Компания его отреагировала на это по-разному. Кто-то из них понял, что Саня тут, похоже, надолго и, завладев напитком, отправился изучать пространство бара, а другие несколько человек, придя в общем-то к тем же выводам, заинтересовались происходящим и потому собрались вокруг Сани и наших приятелей, чтобы послушать, о чем пойдет речь.

– Вот послушай! – Андрей был несколько удивлен таким вниманием, но и отступать был не намерен. – Эдуард мне тут с пеной у рта доказывает, что Петербург из себя архитектурную ценность представляет весьма сомнительную, потому как ничего самобытного в нем нет, а все так называемые шедевры искусственны и вторичны. В общем, Питер – это не венец русского зодчества, а сборник заимствований и подражаний, составленных в одном месте, на потеху неразборчивой публике.

– Без пены у рта, конечно. Но в целом верно, хоть и слегка утрированно, – вставил Эдуард.

– Ха, Андрюх, ты с ним поосторожнее! Это известный адвокат дьявола! Что хочешь тебе докажет! – Саня шутя погрозил Эдуарду пальцем. – Только я думаю в этот раз он недалеко ушел от истины.

Андрей не ожидал от Сани, жизнь которого, казалось, целиком и полностью была связана с городом, такой поддержки своего оппонента и вопросительно на него уставился.

– Ну сам посуди, тут фальшивого больше, чем настоящего. И даже не в том смысле, который, я подозреваю, Эдуард в это слово вкладывает, мол, недостаточно тут всё аутентично, мол, не выросла эта архитектура здесь и поэтому и стране, и народу чужда, да и для самого искусства сомнительную ценность имеет по той же причине, – Эдуард на этих словах одобрительно закивал. – А в другом, самом прямом значении. Посмотри вокруг, ты же уже достаточно долго тут живешь, разве ты не видишь контраста фасадов и того, что скрывается за ними? Да, я понимаю, что многие фасады за время обсыпались и пришли в упадок, сравнявшись по состоянию с задворками, и контраст этот стал уже не так заметен, но это лишь доказывает, что они тут изначально не были нужны, что строительство их, по крайней мере в таком виде, было ошибкой. Ты можешь, конечно, сказать, что это советская власть виновата, годы разрухи и прочее. Может и так. Только они изначально так строились, дома эти, улицы, ансамбли, чтобы картинка была спереди красивая, а всё говно на задворках держалось, в как можно худших условиях, лишь бы на фасад не перло. Ты никогда не задумывался, что когда Достоевского или Гоголя читаешь, то ощущение складывается, что они вот про этот самый город писали, который сейчас за окном? Я имею в виду, в том самом его состоянии, в котором он сейчас находится, с небольшими оговорками. А ведь двести лет прошло! Двести, блядь, лет! А ни хера не изменилось! Да, знаю, это всё пытаются многие годы романтизировать, в какой-то местный колорит превратить, только это всё потому, что романтизировать больше нечего. Весь город состоит из этих подворотен, узких тротуаров, дырявых крыш, с которых «сосули» свисают, и помоек во дворах-колодцах. Когда строили эти потемкинские деревни, – заметь, не в средние века, а совсем по историческим меркам недавно, – всё это уродство укрывал тонкий слой парадных фасадов, но так ведь не бывает, не может этот тонкий слой всё говно, которое за ним годами копится, бесконечно сдерживать. И начинает этот слой разрушаться, сначала понемногу, но вскоре уже трещит по швам, а треснув, рушится уже совсем быстро, клочьями развеваясь на ветру и осыпаясь штукатуркой прохожим на головы. И вот уже похож наш исторический центр со своими фасадами на решето, через которое помои вылили, и на тонкой сетке его осели крупицы былой роскоши, что от этого тонкого слоя остались.

Саня остановился и переводил дух. Тема, видимо, задело его за живое, а когда это случалось, – Андрей уже бывал тому свидетелем – Саня реагировал очень эмоционально.

– Да уж, начали про самостоятельность в искусстве, а закончили каким-то градостроительным нигилизмом, – подытожил Эдуард, казалось, не без удовольствия.

– Ну ты вообще-то первый начал! – улыбнувшись ответил Саня.

– Ну всё, – сказал Андрей, – с меня хватит! Вы тут оба в полемике упражняетесь, а я сижу и слушаю! При этом один, типа москвич, Петербург хает, но сам не вылезает отсюда, как я посмотрю, а второй, этот же город гадюшником зовет, но сам по этому гадюшнику экскурсии водит и говорить о нем часами готов.

Все дружно расхохотались.

– А ведь и правда, я тебя тут в барах чаще встречаю, чем Андрея, который поблизости живет, – сказал Саня Эдуарду, когда они перестали смеяться.

– Ну что ж я виноват, что ли, что работа у меня такая? Вот и приходится в Питере зависать подолгу. А тут действительно райончик хороший­ – я его полюбил. Общепит тебе, какой хочешь. Гостиницы недорогие и очень уютные, а, что самое главное, места почти всегда есть, в отличие от центра, – Эдуард взглянул на свои внушительные и, видимо, весьма дорогие часы – Кстати, о гостинице! Мне бы идти пора, время-то уже позднее, а завтра еще дела есть утром.

Он встал со своего табурета и попросил у бармена счет. Попросил он включить туда и Андрееву выпивку, но тот стал возражать, что уговор был на один стаканчик, а выпили они в итоге много. Какое-то время они пререкались, решая, как же поступить, и наконец сошлись на том, что сегодня всё-таки заплатит Эдуард, а вот в следующий раз, счет обязательно достанется Андрею. Расплатившись, Эдуард попрощался и ушел. Андрей тоже взглянул на часы: было начало одиннадцатого. Уже давно ему не доводилось вот так легко и весело общаться с людьми, давно он не чувствовал себя так свободно в компании, и он решил, что останется здесь еще ненадолго. Сообщив об этом Сане, он извинился и отправился в туалет. И только поднявшись на ноги, он почувствовал, как много на самом деле выпил. До туалета он, конечно, добрался без проблем и даже вернулся оттуда несколько посвежевшим, но щедрость Эдуарда и время, которое они провели за баром, давали о себе знать – Андрей был уже изрядно пьян.

Когда Андрей вернулся из уборной, рядом с Саней, на его месте сидела незнакомая ему девушка.

– Андрей, познакомься, это Тоня. Тоня, это Андрей, – сказал Саня, когда Андрей приблизился.

– Очень приятно, – сказал Андрей, усаживаясь на табурет, на котором сидел Эдуард, и несильно пожал ей руку.

Тоня кивнула и улыбнулась.

– Я Сашина верная поклонница, – сказала она. – Он всегда что-нибудь интересное выдумает.

– А что у вас сегодня было? Вы же вместе откуда-то пришли, да? – спросил Андрей, разглядывая Тоню.

– Саш, как наше сегодняшнее мероприятие называлось? «Испанское наследство»?

– Да, «Испанское наследство». Девять питерских дворов, которые вы могли бы встретить в Мадриде или Барселоне.

– Звучит интересно! Надо бы и мне как-нибудь поучаствовать, – сказал Андрей.

– Да чего ты тут не видел? Каждый день небось по этим дворам ходишь?

– Да, тоже верно, насмотрелся. Живу в них, можно сказать.

– Ты вообще давно отсюда выбирался? – спросил вдруг как-то настороженно Саня.

– Не знаю. Давно. С тех пор как мы виделись точно никуда не выезжал. Да и до этого еще несколько недель, наверное.

– Знаешь, – сказал Саня задумчиво, – еще Скабичевский писал «...Петербургская сторона представляла такой замкнутый в себе мир, что можно было прожить всю жизнь, не разу не побывавши «на той стороне», так как на Ситном рынке и Большом проспекте можно было достать всё необходимое...» Выходит, и тут ничего особо не изменилось.

– А кто такой Скабичевский? – спросила Тоня.

– Критик литературный, жил здесь в середине девятнадцатого века.

– Так тогда поди и мостов сюда еще не было, ­– предположил Андрей.

– Ну теперь есть, а что изменилось? – как-то слишком резко ответил Саня, а потом более мягко добавил: – Ты выбирайся хоть иногда отсюда. За город там, ну или хотя бы в центр.

Пока они вели этот странный разговор, Андрей продолжал украдкой рассматривать Тоню. Поначалу она не произвела на него особого впечатления. Короткое каре её вместе с подростковой, почти мальчишеской худобой и скрывающей все особенности фигуры одеждой будто специально не давали обратить внимание на её женственность. Держалась она в добавок к этому очень свободно, без тени кокетства или смущения. В то же время курносое лицо её, на котором непрестанно играла задорная улыбка, показалось Андрею чрезвычайно милым. Её выразительные брови «домиком» приходили в движение каждый раз, когда она улыбалась, и, казалось, танцевали с этой самой улыбкой какой-то неведомый танец. А немного к ней присмотревшись, Андрей без труда угадал под несколько мешковатыми брюками, подхваченными тонким ремнем высоко на талии, и застегнутой под горло рубашкой стройную фигуру с изящной линией бедер и аккуратной грудью.

Через несколько минут Андрей уже невольно любовался Тоней, а потом, продолжив машинально поддерживать разговор, задумался, действительно ли она столь мила или ему это только кажется из-за его подогретого алкоголем желания утешить себя женским вниманием после неудачи с Катей, чтобы восстановить пошатнувшуюся самооценку и почувствовать себя вновь кому-то нужным и привлекательным. Некоторое время он мысленно перебирал аргументы за истинность своего впечатления, выискивая все новые и новые привлекательные Тонины черты, а в качестве аргумента против отметил лишь то, что Тоня на первый взгляд являла собой полную Катину противоположность. В конце концов он махнул на эти мысли рукой, справедливо решив, что ничто не мешает ему провести с удовольствием время с тем человеком, с которым ему хочется, чем бы это желание ни было вызвано.

Они заказали еще выпить и продолжили болтать. Саня вскоре переместился в сторону каких-то других своих знакомых, оставив Тоню и Андрея за барной стойкой вдвоем. Андрей был этому рад. Несмотря на то, что алкоголь уже порядком затуманивал его мысли, он изо всех сил пытался весело шутить и поддерживать у Тони интерес к их разговору, в то же время стараясь не быть чересчур навязчивым.

Тоня тоже, казалось, получала удовольствие от их беседы. Она улыбалась, шутила и сама что-то рассказывала Андрею. Через какое-то время Андрей, правда, все больше пьянея, начал терять концентрацию и пропускал большую часть её слов мимо ушей, потому как всё остававшееся при нем сознание было занято в основном двумя мыслями: «Как бы удержать себя в руках, не сказанув какую-нибудь глупость или грубость, в таком состоянии?» и «Какая же она хорошенькая!».

Поэтому он даже почувствовал некоторое облегчение, когда она ушла в туалет, и слегка расслабился, погрузившись не то чтобы в свои мысли, а скорее, в бесцельное созерцание почти пустого бокала. Он оторвался от этого занятия, только когда ему показалось, что Тоня долго не возвращается, и начал оглядываться по сторонам, пока не увидел её в компании нескольких молодых людей в другом конце зала. Мысли его под воздействием алкоголя, во-первых, потеряли связность, а во-вторых, приобрели гипертрофированные и даже гротескные черты. Видимо устав от усилий, которые он так долго предпринимал, чтобы не ударить в грязь лицом, Андрей решил почему-то именно сейчас обидеться на Тоню из-за того, что она этих усилий не оценила и предала его, предпочтя другую компанию. Он попросил счет, расплатился и решил пойти на воздух, чтобы освежиться, проветрить голову, а после этого, может, и отправиться домой.

Андрей накинул пальто, прошел через зал, не глядя по сторонам, и вышел на улицу. Ночь встретила его холодом. Было сухо и чувствовалось, что если еще не подморозило, то это вот-вот должно было случиться. Свежий воздух немного отрезвил его. Обида прошла так же внезапно, как и появилась, вернее он просто забыл о ней. Он несколько раз вдохнул полной грудью, приходя в себя, и огляделся по сторонам. По обе стороны от входа стояло несколько куривших компаний, отчего воздух был наполнен сладковатым запахом табачного дыма, но, втянув ноздрями холодный ночной воздух еще пару раз, он отчетливо почувствовал примешивающийся к нему пряный запах марихуаны. Он оглядел окружавшие его кучки людей, пытаясь понять, откуда исходит запах, и в итоге двинулся в сторону одной, стоявшей в некотором отдалении от входа и остальных. Приблизившись, он увидел Рому и Вику в компании еще двух, вроде бы незнакомых ему, ребят. На четверых они курили две самокрутки. «В тихом омуте...», – только и успел в очередной раз подумать Андрей, а вслух произнес как можно более дружелюбно:

– Славно у вас тут пахнет, ребят!

– Да, есть такое, – ответил Рома и заулыбался.

– Что ж вы сразу не предупредили, что у вас есть, чем побаловаться? – с наигранным недовольством спросил Андрей.

– А ты не спрашивал, – тоже весьма благодушно парировала Вика.

– Слушайте, мне не удобно спрашивать, но, может, и мне немного отсыплете по случаю знакомства? – перешел наконец к делу Андрей.

– Отсыпать-то, честно говоря, нечего. Может, с нами курнёшь?

Андрей не курил травки уже много лет, наверное со времен учебы. Сейчас же ему это показалось той самой шалостью, которой ему не хватало для полного счастья. Вечер его в конечном итоге сложился весьма удачно: он оказался в приятном месте, нашел неплохую компанию и даже познакомился с интересной девушкой, которая пока отвечала ему взаимностью. Но несмотря на всё это, где-то в глубине души его не оставляло легкое чувство неудовлетворенности, будто ему чего-то не хватало. Алкоголь больше не помогал заполнять эту пустоту, да и пить больше, приходилось признать, он уже не мог. В общем, предложение показалось ему заманчивым и очень своевременным.

– Если не жалко и никто не возражает, – он обвел взглядом собравшихся, – то с удовольствием.

– Это пополам с табаком, – сказала Вика, протягивая ему косячок, – а у Ромы, если что, чистый.

Андрей осторожно затянулся, очень стараясь не закашляться, как это у него обычно случалось раньше. Это ему почти удалось, лишь в самом конце он несколько раз сдавленно хмыкнул.

– Хорошо, – сказал он и выпустил дым, а потом затянулся еще раз.

– Ну как? – спросила его Вика.

– Ничего, – ответил Андрей, возвращая ей косяк, – только слабовато как-то, вроде. Может, табаку много?

­– Да не вопрос! – ответил ему Рома и протянул свою самокрутку, – тут, сам понимаешь, у всех предпочтения разные. Каждому по его силам, так сказать.

Андрей снова сделал первую осторожную затяжку – она далась ему легко. Он затянулся еще пару раз уже более уверенно, и еще раз ­­– даже жадно.

– Эй, хорош! Нам ничего не останется! – весело замахал на него руками Рома.

– Всё-всё, возвращаю.

Андрей постоял с ними еще какое-то время. Но поскольку общих тем для разговора, не связанных с совместным курением, у них так и не появилось, то, когда все докурили, он выразил им свою глубочайшую признательность и, не желая мешать, отправился обратно в бар.

Почти сразу же внутри он встретил Тоню.

– О! А я вернулась, а тебя нет. Я и не поняла, куда ты делся. Куртки, смотрю, тоже нет. Я уж подумала, не ушел ли ты с концами.

– Да не, я проветриться выходил. Там, ­– он махнул рукой в сторону входа, – с ребятами знакомыми покурили.

Андрей почувствовал, что ему стремительно становится хуже: слова давались ему с трудом.

– Слушай, с тобой всё в порядке? Выглядишь ты что-то неважно.

– Да, порядок. Давай сядем.

Они сели за ближайший свободный стол. Голова у Андрея пошла кругом и одновременно потяжелела. Ему приходилось прилагать усилия, чтобы смотреть прямо на Тоню.

– Что-то мне это не нравится. Может, тебе съесть чего-нибудь или... умыться?

– Не, всё нормально, попить чего-нибудь надо. Пиво! Я хочу пива!

– Андрей, у них нет пива. Подожди, я тебе воды принесу, – сказала Тоня и отправилась к бару.

Андрей вдруг понял, что все его надежды на то, чтобы продолжить сегодня с Тоней знакомство или хотя бы просто оставить о себе приятное впечатление, разом потерпели крах; что, покурив после такого количества выпитого, он разом перечеркнул все достижения этого вечера, потому что теперь пребывал в таком состоянии, что любой предпочел бы держаться от него подальше.

А еще он понял, что это была его последняя ясная мысль, что вот сейчас он потеряет остатки самообладания и начнется что-то совсем непотребное в его исполнении, – начнется в самом модном баре Питера, на глазах у Тони, Катиных друзей и всей почтенной публики, пусть и немногочисленной в этот вторничный вечер. Он собрал последние силы, встал из-за стола и, пытаясь сохранять невозмутимость, но уже прилично пошатываясь, вышел на улицу.

Ночной воздух, вопреки его ожиданиям, не отрезвил его во второй раз. Но он не отчаялся и, решительно застегнув пальто, нетвердой походкой направился в сторону дома. Кто-то из людей стоявших у входа окликнул его, но он даже не понял, кто это и что именно от него хотят, он лишь помахал рукой и, пробормотав что-то про то, что «перебрал малость» и ему пора домой, быстрее пошел прочь.

Дорога эта была для него трудной. Поначалу он неплохо справлялся: собрав волю в кулак, он шел прямо и смотрел только вперед. Однако скоро ноги начали ему изменять. Они буквально отказывались его слушаться, поэтому он прилагал невероятные усилия, чтобы согнуть и разогнуть ногу и сделать шаг. Усилия эти оказывались в результате чрезмерными, отчего он шел будто подпрыгивая. Еще более неприятным было то, что сознание его сохранило способность воспринимать и анализировать ситуацию, но не контролировать её. То есть он прекрасно понимал, что скачет как кузнечик по пустынным улицам, но сделать ничего с этим не мог. Такой энергозатратный способ передвижения вскоре дал свои результаты, и ближе к середине пути силы стали покидать Андрея. Он шел с большим трудом, будто продираясь сквозь густые заросли или борясь с ветром, хотя на улице наблюдался полный штиль. Сколько ни стискивал он зубы в бессильной злобе на себя и свою глупость, но держать дальше голову прямо становилось всё труднее и труднее, не говоря уже о том, чтобы повернуть её и посмотреть по сторонам. В конце концов он сдался и, присев на крыльцо какого-то магазина, уронил голову на грудь.

Положение его сначала показалось ему совсем печальным. Он вспомнил, сколько раз он встречал на улице вот таких же пьяных, не способных дойти до дома. Кое-кому, до кого не противно было дотронуться, он, бывало, помогал подняться или хотя бы спрашивал, все ли у них в порядке. И вот сейчас он сам оказался в роли забулдыги, который не то что на ноги подняться, а даже голову держать не может. Ему стало совсем противно от себя и даже немного страшно.

Со временем он, однако, успокоился и решил не паниковать. «В конце концов это дерьмо меня отпустит, – решил он, – и я смогу пойти домой. Главное здесь не отключиться и не замерзнуть». Мысль эта придала ему уверенности, он приободрился и стал даже немного гордиться собой, что в такой отчаянной ситуации не теряет присутствия духа.

От этих жизнеутверждающих мыслей его отвлек голос, прозвучавший с сильным акцентом:

– Эй, брат, чего тут сидишь?

Андрей с трудом поднял голову и, не в силах удержать её, почти сразу опустил обратно. За это мгновение он успел разглядеть закутанное в шарф и капюшон форменной куртки смуглое лицо с крупным носом и парой азиатских глаз.

– Нормально всё, – пробормотал Андрей и махнул на говорившего рукой.

– Тут не надо сидеть. Замерзнешь, – последнее слово у него получилось особенно исковеркать, так что Андрей скорее догадался, чем понял, что тот хотел сказать. – Или менты заберут!

– Да нахуй я им нужен, – снова отмахнулся Андрей.

– Ты где живёшь? Тебе куда надо? – говоривший взял его за плечо и слегка потормошил.

Андрей понял, что от него не отстанут, и, сделав над собой усилие, исподлобья огляделся по сторонам. Он обнаружил, что сидит в нескольких десятках метров от своего дома и, чтобы туда добраться, только и надо что обогнуть квартал.

– Рядом тут, ­– пробормотал он. – За углом... и еще раз за углом.

Неизвестный благодетельпотянул его вверх, помогая встать. Благодаря его помощи, а может, и мысли о том,что не может ударить в грязь лицом перед незнакомцем, Андрей неплохо справился,и через каких-то пять минут они были возле его подъезда. Он не запомнил, какнашел ключи, поднялся на этаж и справился с входной дверью. Не успел он итолком поблагодарить своего благодетеля: тот исчез в темноте двора, пока Андрейвозился с ключами. Остаток ночи он провел на полу ванной, изредка забываяськоротким сном, поскольку временами его рвало, а справляться со своим телом ему всёеще удавалось с большим трудом. Лишь под утро он смог неуверенно подняться наноги и донести своё измученное тело до кровати.