16 глава. Постановка.
Грусть и тоска не освобождают от обязанностей улыбаться.
Правило дебюта 16.
Лиди
Я не сразу заметила его. Может, потому что не хотела. Но как только он вошёл в холл, я почувствовала это... как смену погоды — будто воздух стал тяжелее.
Он появился, как всегда, внезапно и бесшумно. Высокий, в чёрном, будто вырезанный из теней. Рафаэль.
Мой затылок моментально напрягся. Я инстинктивно отступила и повернулась головой к Маркусу, выставив между нами его спину, как щит. Глупо, конечно. Но иного выхода я не знала.
Маркус стоял рядом — уверенный, спокойный. Его ладонь чуть коснулась моей талии — не как мужчина, а как брат. Он знал, что я боюсь, но не знал, кого именно. Или почему.
— Добрый вечер, — услышала я его голос, близко.
Холодный, вежливый, режущий по коже, как лёд по запястью.
— Добрый, — ответил Маркус, пожал ему руку. Я чувствовала, как всё внутри меня сжимается в комок.
«Соберись, Лиди.»
Я развернулась. Вежливо. Сдержанно. На поверхности я — ледяная маска, а внутри всё дрожит.
— Милорд Рафаэль, — сказала я, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Да, вечер обещает быть... насыщенным.
Глаза у него были такие же тёмные, как в ту ночь в саду. Только теперь в них было что-то... другое. Как у охотника, который уже пустил стрелу, но хочет убедиться, что жертва почувствовала её приближение.
— Особенно если постановка будет хотя бы вполовину столь же захватывающей, как ваши танцы, — усмехнулся он.
Я почувствовала, как щёки предательски вспыхнули. Не от смущения — от злости. Оттого, что он смеет напоминать. Что делает это перед Тристаном.
Я на полшага приблизилась к брату. Надеясь, что это спасёт.
И в этот момент он подошёл ближе. Совсем чуть-чуть. Его пальцы — тёплые, сухие — случайно коснулись моего локтя.
Я вздрогнула. Не специально. Рефлекторно.
— Будьте осторожны, леди, — его голос опустился до шелеста. — Театр — место, где всё не то, чем кажется.
И он ушёл. Просто ушёл.
А я осталась — с пылающим затылком, холодными руками и бешено стучащим сердцем.
Он был здесь. Он смотрел на меня так, будто я уже принадлежала ему.
И, что страшнее всего...
На одну секунду мне это показалось не ужасным.
А сладким.
Когда нас пригласили пройти в ложу, сердце у меня уже не билось — оно грохотало.
В зале было человек пятьдесят, не больше. Удивительно камерная обстановка для подобного события. Здесь были только те, кто должен был быть. Ни больше, ни меньше.
Я села между Маркусом и Тристаном. Маркус что-то шептал, явно в попытке разрядить обстановку, но я его не слушала.
Я смотрела на сцену, ещё пустую.
И думала, что за чертову постановку они задумали?
А потом пришло.
Оно накрыло меня, как холодная вода. Знаешь, когда предчувствие? Когда ты даже не знаешь что, но уже боишься?
Я почувствовала, что это как-то связано со мной.
Не с кем-то абстрактным, не с общим сплетенным сюжетом, а с моей жизнью.
Я обвела взглядом зал. Увидела даму де Морт, графа Ревертона, даже ту старую змею маркизу де Левру. Все сидели с вежливыми масками на лицах, но в глазах у них — ожидание.
Как будто они знали, что будет.
И тут я поняла.
Фелисити.
Сто процентов она тоже получила письмо.
Но не пришла.
Она не могла. Не после того, как мы говорили, не после того, как она выглядела в тот день. Но она не сможет вечно избегать света. Особенно если слухи начнут ползти сильнее, чем я ожидала.
Я не знала, какое решение принял принц. Он не сказал. Не обещал. Он вообще говорил о ней с горькой насмешкой.
Но я знала одно: если он решит — она не выйдет в свет в этом сезоне.
И тогда на вечере Забвения, который, как шепчутся, пройдёт через неделю, всё станет ясно.
Там либо Фелисити будет блистать...
Либо исчезнет с бального круга навсегда.
Я сжала подлокотник кресла.
Спектакль вот-вот начнётся. А я — будто героиня этой пьесы. Только сценария у меня нет.
И хуже всего было вот что:
где-то сбоку, всего через одного человека...сидел он.
Свет погас.
В зале повисла тишина — жгучая, как перед грозой.
На сцене вспыхнул одинокий прожектор.
Там стояла женщина в черной вуали и с жемчужной тростью.
За ней — высокий дуб, искусственно склепанный, но в полумраке казался живым.
Пьеса называлась "Плоды яда".
На сцене — стареющая аристократка, обуреваемая страхом перед забвением.
Она когда-то была прекрасна и влиятельна, но с годами её душу съела зависть.
Чтобы удержать свою власть в обществе, она стала отравлять репутации молодых девушек — тех, в ком видела угрозу.
Слухи, сплетни, подлоги. Она медленно разрушала их, а сама взбиралась всё выше.
Но финал пьесы — не триумф.
Её внучка узнаёт правду и в отвращении покидает её, а публика, словно зеркало, отворачивается.
Последний кадр:
Старуха остаётся одна под тем самым дубом, где закапывала свои секреты.
И шепчет в пустоту:
— Но я ведь выжила...
Я бросила взгляд на маркизу де Левру.
Она сидела с идеальной осанкой и неподвижным лицом. Но тонкие пальцы судорожно сжали веер.
Кажется, в этот раз у авторов не было намерения играть в намёки.
Это был плевок ей в лицо. Внимательный, рассчитанный, театральный.
И если первая пьеса была о ней — то что будет дальше?
Кто станет следующей героиней сценической расправы?
Я сглотнула.
Очень хотелось поверить, что не я.
Но внутри уже полз холодный страх.
Сцена сменилась почти незаметно — тьма снова сгустилась, и занавес дрогнул. Когда свет вспыхнул вновь, на сцене стояли пятеро.
Мужчины и женщины, каждый в маске, но с отличительными чертами — у одного повязка на глазу, у другой — ярко-красное перо в причёске.
Вторая пьеса называлась "Зеркало и Каскад".
Пятеро знакомых с детства собрались на балу.
Много лет назад один из них был влюблён в девушку из круга, но кто-то из друзей предал, подменил письмо, разрушил судьбу, а потом — дружно забыли.
Теперь в зале появляются актеры, изображающие их прежних себя. И вот начинается игра в игру — каждый должен признаться, что сделал тогда, иначе маски навечно прилипнут к их лицам.
Один врёт. Другой — молчит. Третья начинает обвинять всех сразу.
А четвёртый, который казался молчаливым, внезапно объявляет:
— Это была она. Она, которая улыбалась, но держала кинжал за спиной.
Зрители в зале не понимают — кто из них есть кто.
Сцена нарочно устроена как зеркало: каждый жест, каждое слово вызывает подозрение к тому, кто сидит рядом.
И заканчивается всё тем, что все пятеро остаются в масках.
Потому что правда не была сказана никем.
Я почувствовала, как у меня на шее выступил холодный пот.
Теперь никто в зале не шептался.
Каждый слушал — и невольно спрашивал себя: А я? Я разве не ношу маску?
Рядом Маркус медленно вздохнул.
А Тристан сидел почти неподвижно, лишь один палец на подлокотнике чуть постукивал, будто он что-то высчитывал.
Я повернулась в сторону Рафаэля — и вдруг поймала его взгляд. Пронзительный, внимательный, почти жгучий.
Он что, думал, что это про него?
Или про нас всех?
В театре было пятьдесят человек.
А на сцене — пятеро масок.
Какое удобное совпадение.
И в ту самую минуту, когда я почти выдохнула — облегчённо, осторожно, — думая, что, возможно, про меня ничего не будет...
— начался мой кошмар.
Свет в театре дрогнул, но не погас полностью. На сцене — одна актриса.
И её силуэт... был слишком похож.
Я замерла.
Первая сцена — она лежит на кровати, кружевная ночная рубашка, перо в пальцах, дневник. Голос — монотонный, почти ленивый, но в нём — яд:
— «Кого же выбрать следующей жертвой? Принца... или герцога? Может, обоих?»
Я ощутила, как внутри меня всё обрывается.
Это был мой дневник. Почерк — передразнен, но узнаваем. Слова — искажённые, но слишком близкие к настоящим.
Вторая сцена.
Бал. Мерцающий зал. Девушка в светлом платье (цвет как у меня на недавнем приёме у посла) подходит к мужчине в короне. Его лицо скрыто, но жесты узнали бы все. Она смеётся, льнёт к нему, он склоняется — поцелуй.
Со стороны подруга, чьё лицо скрыто вуалью, уходит, опуская глаза.
— Фелисити.
Третья сцена.
Та же девушка. Но теперь — с другим. Герцог. Он похож на Рафаэля. Даже дьявольская ямочка на подбородке передана нарочито.
Поцелуй.
— «Принц? Как скучно. Герцог страстнее».
Смех из зала. Глухой. Кто-то даже фыркнул.
Четвёртая сцена.
Вечер, уличные фонари. Третий мужчина — со шрамом на щеке.
Друг герцога. Он держит её за талию, она — смеётся, чуть наклоняя голову.
— «Зачем выбирать, если можно всё?» — проговаривает актриса.
Пятая сцена.
Актриса в центре сцены. Без маски. Без имени.
Вокруг — трое полуголых мужчин, играющих влюблённых. Они облепляют её со всех сторон. Один на коленях, другой целует ей шею, третий держит за руку, глядя снизу вверх.
А она стоит, с высоко поднятой головой, не моргая, и говорит:
— «Я не виновата, что вы все — падаете».
— «Разве я просила любить меня?»
— «Разве я вам что-то обещала?»
У меня потемнело в глазах.
Я глубоко задышала. Медленно. Вдох. Выдох.
Кто это сделал?! Кто, черт подери, вообще мог рассказать им такое?!
Половина этого — ложь, а другая половина — только...
только если подглядывали... или подслушали... или — читали?
Мой дневник.
Точно.
Но ведь я... я прятала его!
В комнате, в шкатулке, под замком.
Сцена закончилась.
Аплодисментов не было.
Была тишина. Та, что звенит, как сталь.
Я не обернулась.
Не искала взглядов.
Просто держала лицо. Каменное, спокойное. Только пальцы сжались до боли.
Вечер забвения?
Если это было «предвкушение», то от чего — лучше забыть себя самой.
Одинокая слеза скатилась по моей щеке, и я сразу же вытерла её тыльной стороной ладони. Слишком много взглядов, слишком мало воздуха. Как только свет в зале загорелся, я, не глядя ни на кого, поднялась и вышла первой.
Из меня сделали... непойми кого. Лживый фарс. Грязная сказка. Я будто вся была покрыта чужими руками. Они сняли с меня голос, мысли, поступки и превратили в дешевую сцену.
Я шла быстро, не чувствуя каблуков. Как будто ступала босиком по углям.
— Лиди, подожди! — догнал брат, преграждая дорогу. Его голос звучал на пределе волнения.
Я резко остановилась.
— В конце... это ты? Это... правда? — он смотрел в глаза, будто искал опровержение, как глоток воды.
— Из меня сделали чертову куртизанку,Маркус. Не было такого.
(Про поцелуй с Рафаэлем я культурно промолчала. Не хватало ещё и этого.)
Он обнял меня. Я вжалась в его плечо, закрывая глаза. Только бы не разрыдаться прямо здесь.
Сбоку возник Тристан.
— Не расстраивайся, — сказал он с натянутой улыбкой. — Это всего лишь сценка.
От этих слов захотелось выть.
Сценка?!
Какой же он... глухой.
Рядом стоял Рафаэль. Молча. Тень от его фигуры падала на меня, будто от стены. Я не хотела казаться перед ним слабой. Но... я не могла держать себя в руках. Это было унижение.
Хорошо хоть мы стояли в темном углу, скрытые от толпы. Так я думала — до тех пор, пока к нам не подошёл управляющий театра, мужчина с самодовольным лицом и жирной ухмылкой. Тот самый, кто ставит всю эту пошлость.
— Герцог Ферроу! Граф Розеторн! — он с энтузиазмом раскинул руки, явно намереваясь растечься в извинениях... или похвастаться. Но закончить мысль он не успел.
Удар.
Глухой, тяжелый, с сочным звуком, как молот по плоти. Управляющий впечатался в стену, скашиваясь на пол.
Рафаэль стоял с сжатыми кулаками, грудь его тяжело поднималась. Он шагнул вперёд.
— Извинись перед леди. — Голос ледяной.
Он склонился над распростёртым мужчиной. В этот момент Рафаэль выглядел... угрожающим. Настоящим зверем, у которого забрали самое ценное.
— Я... я ничего такого не сделал! — завизжал управляющий, прикрываясь руками. — Вы не имеете права!
— Ещё как имею. — в голосе Рафаэля появилась сталь. — Вы добавили в свою пародию правящую семью. Вас казнить мало.
Он снова занёс руку, но в последний момент вмешался Маркус, перехватив его за запястье.
— Рафаэль! Хватит. У тебя и так будут проблемы.
Рафаэль медленно опустил кулак... но не отступил. Он поднял управляющего за манжеты и подтянул к себе.
— Извинись. Я сказал.
— Извините... леди Розеторн... — пролепетал тот, весь дрожащий.
Я стояла молча, обняв себя руками. Всё это казалось нереальным. Громким, тяжёлым. Как будто это происходило не со мной.
Рафаэль повернулся ко мне, взгляд его стал мягче — но не менее решительным.
— Прощаешь его?
Я молчала.
Рафаэль сжал пальцы и встряхнул бедолагу. Тот закричал.
— Нормально проси прощения! — прорычал он. — Видишь, леди не прощает тебя.
— Простите меня, пожалуйста! — выдавил из себя управляющий, почти плача.
— Прощаю, — выдохнула я, нахмурившись.
Это было... слишком жестоко.
Слишком громко. Слишком по-настоящему.
И, возможно, слишком за меня.
Когда он отпустил ворот управляющего, тот осел на пол, как мокрая тряпка. Рафаэль медленно выпрямился, его рука всё ещё сжималась в кулак, хотя опасность давно миновала.
Я посмотрела на него. Впервые за этот вечер — по-настоящему.
В его взгляде не было вопросов. Там было нечто другое. Что-то... опасное, обжигающее, личное.
Он смотрел на меня, как будто я — не просто леди в расшитом платье, а нечто своё. Принадлежащее.
Между нами повисло напряжение. Оно не кричало — оно дышало. Тихо, но ощутимо.
Как удар сердца в тишине.
Как тепло от огня, к которому ты стоишь слишком близко.
Я почувствовала, как по позвоночнику пробежала дрожь.
Рафаэль не приблизился — и всё равно стоял слишком близко.
Не прикоснулся — но в висках стучало, будто прикоснулся.
Я не могла отвести взгляда.
Он — тоже.
Маркус прочистил горло, чуть повернув голову вбок. Не сказал ни слова, но его взгляд всё сказал за него.
Он понял.
В отличие от Тристана, который, казалось, вообще ничего не замечал, глядя на часы и что-то бормоча про поздний час.
— Думаю, нам пора, — сказал Маркус, и голос его прозвучал намеренно буднично.
Возле выхода уже ждали кареты. Слуги хлопотали, фонари светились мягким золотом. Ночь пахла камнем, пылью и чем-то... другим. Тревожным.
Тристан подал мне руку, и я машинально оперлась, не сразу сообразив, что иду именно с ним. Рафаэль следовал позади. Тень. Стена. Тишина.
У кареты я обернулась.
Он всё ещё смотрел на меня.
Я не знала, как проститься.
"Спасибо"? "Прощай"? "Ты был слишком жесток"?
Ни одно слово не подходило.
Рафаэль медленно наклонился к моей руке. Не коснулся — лишь приблизился, слишком близко.
Я чувствовала, как дыхание скользит по коже.
— Доброй ночи, леди Розеторн, — сказал он низко, почти хрипло.
Мир закачался. Я не знаю, то ли от усталости, то ли от этой близости, то ли от собственной слабости.
Рафаэль чуть склонился вперёд, его пальцы на мгновение коснулись моей талии — поддержал. Едва заметно. Но... ощутимо.
Я сделала шаг назад и резко повернулась к карете.
Слишком.
Слишком много.
Он не поцеловал мне руку. Он сжёг её своим вниманием.
Он не сказал ничего лишнего — и именно в этом было слишком всё.
Сев в карету, я опустила занавеску.
И всё равно чувствовала, как он смотрит вслед.
— А теперь рассказывай, что происходит между тобой и Рафаэлем, — голос Маркуса прозвучал слишком спокойно, чтобы быть безобидным. Он не смотрел на меня — он смотрел в меня. В самую сердцевину.
Я сжала веер так сильно, что он чуть не треснул.
— Ничего, — ответила. Слишком быстро. Слишком чётко.
Открытая ложь, которую, кажется, услышали даже стены.
Он склонил голову набок.
— В спектакле... сцена про герцога. Это была правда?
Я замерла.
О, если бы он знал, как близко подошёл к опасной черте.
Если бы я сказала, что это правда... Маркус не стал бы молчать. Он благороден, да, но вспыльчив. Особенно, когда дело касается моей чести.
Он мог бы вызвать Рафаэля. На дуэль.
А если Рафаэль не уступит? А если... Маркус умрёт?
Я не выдержу этого. Никогда.
— Это была частичная правда, — прошептала я, пряча дрожащие пальцы в складках платья.
Он сузил глаза.
—Частичная?
— Мы с герцогом Рафаэлем только танцевали. Он... поступил, как джентльмен. Защитил честь девушки, — я улыбнулась вымученно. Упущу тот факт, что только перед этим её немного опорочив.
Маркус молчал. Я чувствовала, как его мысли работают, как зубцы шестерёнок внутри.
Он глубоко вдохнул.
— Я тебя услышал, — сказал наконец. — Надеюсь, ты мне не врёшь.
Я вскинула на него глаза.
— Да как я могу, брат?
Он всё ещё смотрел на меня с той самой, тихой, выжидающей подозрительностью. А потом... кивнул. Один раз.
Но я знала — он будет следить. Этого я точно не хотела.
Как только мы вернулись домой, я даже не стала ждать, пока слуги разденут меня от тяжёлой мантии — схватила подол платья и, чуть не спотыкаясь, взлетела по лестнице. На второй этаж. В свою комнату.
Дверь распахнулась с глухим стуком, и я тут же кинулась к письменному столику. Выдвинула ящик.
Пусто.
Открыла второй. Третий.
Разметала перья и ленты, шкатулки и записки...
Его нет.
Дневника. Моего чёртова дневника, в котором я писала всё. Про Рафаэля. Про Тристана. Про тот поцелуй. Про страхи. Про предательства.
Сердце застучало в висках.
Захлопнув ящики, я вылетела из комнаты. На автомате — по ступеням вниз, в гостиную, где, как я помнила, матушка читала письма у камина.
— Мама, — голос дрожал. — К нам никто в последнее время не заходил в гости?
Она отложила письмо.
— Сегодня — нет. А что?
— Не сегодня, на днях?
Мать нахмурилась, припоминая:
— Ну... мистер Эллоуэй заглядывал с документами для отца. И... Фелисити к тебе заходила.
У меня внутри всё сжалось.
— Когда?
— Хм... — она задумалась. — Тогда, когда вы с Аннет поехали в кафейню. Она пришла буквально через полчаса. Я сказала, что ты уехала, а она ответила, что просто хотела забрать свою заколку — мол, оставила на ночёвке. Поднялась к тебе, вроде бы минут на десять.
— Она заходила в мою комнату?
— Да, конечно. А что случилось?
Я почувствовала, как ногти впились в кожу ладони.
Вот же....
Я за неё переживала. Защищала. Спрашивала о ее самочувствие..
А она? Она меня предала.
— Ничего не случилось, мама, — выдавила я сквозь зубы, повернулась и пошла вверх. Спокойно. Ровно.
Но как только я дошла до своей комнаты — хлопнула дверью так, что дрогнули стёкла в окнах.
Слёзы жгли глаза, но я сдержалась.
Теперь всё ясно.
Теперь у меня есть враг.
Неужели она — Фелисити — и правда думала, что я опущусь до её уровня?
Что я начну плестись по её грязным следам, оправдываться, цепляться за остатки дружбы, которая сгорела дотла ещё до этой жалкой постановки?
Какой глупой нужно быть, чтобы подумать, что, украв мой дневник, она получила власть надо мной.
Нет, девочка. Ты получила приговор. Свой собственный.
Холод.
Ты его хотела — ты его получишь.
Холод — не театральный. Настоящий.
Тот, что идёт изнутри и покрывает тебя льдом даже под солнцем.
Мне больше не интересно, простит ли тебя принц, оправдает ли тебя кто-то перед высшим светом.
Мне плевать.
Ты выбрала.
Ты сделала свой ход.
Теперь смотри, как партия продолжается без тебя.
Я не стану кричать.
Я не стану устраивать сцены.
Моё молчание будет тебе судом.
Мой взгляд — приговором.
Моё имя — напоминанием, кого ты потеряла.
А небеса...
Они видят.
И запоминают.