Тайная Партия

Нельзя выражать слишком яркие эмоции.
Правила дебюта 3.

Проснулась я, мягко говоря, не в лучшей форме. Голова тихо гудела, как церковный колокол в дождливое утро, а мысли собирались медленно и весьма неохотно — словно гости, опоздавшие на завтрак.

Сначала — потолок. Потом — шелковая балдахиновая драпировка. Потом — ох, господи... Я.
И вечер.
И шампанское.

Фу. Боже. Что со мной было?

Я всё же ухитрилась перехватить официанта — каким-то хитрым манёвром, достойным шпионки из дешёвого романа. А потом... потом бокал, ещё один, и, кажется, ещё половинка. На третьем я потеряла счёт и стыд.

Слава всем небесным покровителям и здравому рассудку Фелисити: завидев мою... как бы это сказать изящно... изрядно расшатавшуюся осанку, она тут же подала знак Маркусу. А тот — с лицом похоронного агента — бережно вытащил меня из дворца, словно я была хрупкой вазой, которую лучше не ставить на глаза матушке.

А вот матушка... ах, матушка.
Буря. Ураган. Трагедия на сцене. Причитания её были столь горячи, что, кажется, у бедной горничной сломался поднос от напряжения воздуха в комнате.
— Лидианна, ты позоришь род Розеторн! —
— Ты смеешь напиваться в присутствии королевы?! —
— Что скажет герцог?! —
А я-то надеялась, что герцог ничего уже не скажет, а просто забудет моё существование.

Я прикинулась полутрупом. Это, кстати, сработало: мама махнула рукой, велела принести лимонной воды и оставила меня страдать в одиночестве, только вздохнув с таким видом, будто её дочь была последней надеждой Империи, и та рухнула, обняв бутылку Моэт.

Я закрыла глаза.
Шторы трепетали от лёгкого ветерка. Где-то за окном пели птицы, которые наверняка никогда не пили ничего крепче дождевой капли. Повезло им.

Воспоминания о разговоре за стенкой — голосах двух братьев, особенно одного — снова всплыли. Я ощутила то же неприятное чувство: как будто кто-то чужой, но важный, внимательно раскладывает тебя по полочкам, не спросив разрешения.

"Не скромна..."
"Жена должна слушаться..."
"Чёрные цветы..."

Я скривилась.

Подумаешь, цветы. Я — не гербарий. И слушаться мужа только потому, что он муж? Увольте. Даже кофе я выбираю с осторожностью, а тут целая жизнь.

Я натянула на голову подушку и тихо простонала:

— Никогда. Никогда больше... шампанского.

Может, чуть позже я в это и поверю.

Дверь распахнулась с решимостью, которой не хватало мне самой.

— Ты ещё спишь, Лиди? —
Это была Аннет, вечно бодрая, как мартовское утро.

— Уже нет, — пробормотала я, зажмурившись.

В руке у неё блестел стакан — с водой и лимоном. Мой спасительный эликсир. Я приподнялась, села, не морщась — и это уже можно было считать достижением.

— Выпей.
Я взяла. Глотнула. Потом ещё. Потом — всё сразу.

— Умывайся и одевайся скорее, — продолжила она деловито, — к тебе уже Фелисити приехала, матушка развлекает её как может, но... ну, ты знаешь матушку.

Я издала какой-то стон, по смыслу напоминавший «о, нет», и отбросила одеяло.

— А отец где? — спросила я, накидывая халат.

— Уехал утром. Кажется, в Йоркшир, или куда-то в те края. Вернётся через неделю.

— Ясно, — вздохнула я с облегчением.
Один фронт можно считать временно закрытым.

— И, Лиди, — Аннет обернулась на выходе, — ты бы причесалась. У тебя, — она сделала паузу, — в волосах что-то... вроде лепестка. Или пирожного.

Я посмотрела на подушку. Да, розовая крошка.
Вечеринка была, безусловно, насыщенной.

— Я за тобой вернусь через пятнадцать минут, — добавила она строго. — Не вздумай сбежать в оранжерею. Тебя ждут.

Она вышла, оставив за собой аромат лимона и утренней суеты. Я закатила глаза и, шатаясь, добралась до умывальника. Моё отражение выглядело так, словно всю ночь спорило с дьяволом — и проиграло. Красиво, но безнадёжно.

— Ну, Лидианна, — сказала я своему отражению, — держись. Фелисити, чай, светская беседа и никаких разговоров про чёрные цветы. Ни слова.

Служанки ловко заколдовали мою лохматую катастрофу в нечто приличное, вплетя в косу тонкую ленту, а зелёное платье — из того самого шёлка, что матушка берегла для «особых случаев» — оказалось на удивление кстати. Хотя бы к моему похмельному настроению.

Я выскользнула в гостиную. Там, как солнечный зайчик на фарфоровой чашке, блистала Фелисити — жёлтое платье, чуть взбитые кудри и улыбка шириной в графство. Матушки не было, что уже само по себе звучало подозрительно.

— Доброе утро, — произнесла она сладко. — Ты явно не жаворонок.

— Есть такое, — буркнула я и плюхнулась в кресло, совершенно не заботясь о том, насколько это было леди-подобно.

— Знатно ты вчера отдохнула. А главное — как шустро! Я лишь на миг отвернулась...

— Не напоминай, — простонала я, прикрывая глаза рукой.

— Хорошо, не буду. Но я не надолго — мне нужно вернуться домой до часу. В это время должны прибыть... — она сделала многозначительную паузу, — поклонники. Надеюсь, таковые будут.

— Совсем забыла, — зевнула я. — У нас же сегодня воскресенье охоты на сердца.

В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату вошла матушка. В руке — газета, на лице — выражение значительности, которое она надевала по особым случаям.

— Девочки, — начала она, театрально поднимая подбородок. — Королева объявила цветок сезона.

— И кто же удостоился этой чести? — лениво поинтересовалась я, поднимая бровь.

— Леди Фелисити Фэйрчайлд, — торжественно произнесла матушка, сверяясь с газетной строкой.

— Что?! — Фелисити ахнула и, кажется, на миг перестала дышать.

А я подскочила и с разбегу влетела в её объятия.

— Я знала! Я просто знала, что ты станешь ею! Поздравляю!!!

Фелисити обняла меня в ответ, уже сияя не как солнечный зайчик, а как само солнце.

— Ты даже не представляешь, как я этого хотела, — прошептала она, и на миг показалась мне не светской леди, а девочкой, что только что поймала звезду.

Матушка хлопнула газетой по ладони, привлекая наше внимание, будто учительница в классе.

— Так же здесь... — начала она с особой важностью, — упомянуты стыдные происшествия прошлой ночи.

Фелисити вскинула брови.

— Это звучит почти заманчиво, — протянула она, хихикнув.

— Почти, — повторила я, вытягивая шею, чтобы заглянуть в колонку. — Ну же, кто опозорился первым?

— Леди Армстронг задержалась в оранжерее с виконтом Роули более чем на допустимое приличием время. — Матушка произнесла это с особым нажимом, словно сама была на страже нравственности.

— Ах, бедняжка, — пробормотала Фелисити с видом, который ничуть не выражал сочувствия. — И всего-то? Я думала, она выйдет замуж за кого-то поскучнее.

— Дальше, — продолжила матушка, — младший сын баронессы Уинкот под действием алкоголя якобы запел ирландские песни, чем поверг в шок гувернантку одной уважаемой семьи.

— О, это наверняка мисс Примроуз. У неё даже при слове «чулки» случается сердечный приступ, — шепнула я, пряча смешок.

Матушка продолжала с невозмутимым лицом:

— И последнее... — она театрально замолчала, будто выдерживала паузу перед финальной репликой. — Некая молодая леди, имя не называется, была замечена уводящейся в сторону балконов, после чего быстро исчезла с бала, предположительно в состоянии лёгкого опьянения.

Я замерла.

Фелисити медленно повернулась ко мне, прикрывая губы веером.

— О нет... — прошептала она. — Лиди...

— Там не написано имени, — пробормотала я с надеждой. — И вообще, я уверена, что таких некоторых молодых леди было как минимум трое. Это было длинное крыло, балконов много.

— Лидианна, — строго сказала матушка, сверля меня взглядом поверх очков, — надеюсь, ты не попала в число этих «некоторых»?

— Конечно нет, — выдохнула я, отчаянно натягивая на лицо выражение невинности. — Я всего лишь... немного устала. От... воздуха.

Фелисити уже беззвучно тряслась от смеха, спрятавшись за веером.

Матушка вздохнула:

— Только не позорьте семью, прошу вас. В этом сезоне каждая минута — на вес золота. Фелисити, милая, тебе стоит к полудню быть дома. Молодые люди уже, вероятно, надушились и выстроились в очередь.

— Надеюсь, хоть один из них не заикается и не потеет от страха, — ответила она, поднимаясь. — Пожелай мне удачи, Лиди. А тебе — больше не пить шампанского. По крайней мере, в таких количествах.

— Зато теперь я тоже в колонке, — прошептала я ей вслед, когда она шла к дверям.

— Пусть и в позорной части, — усмехнулась Фелисити и подмигнула.

И всё же, внутри у меня что-то сжалось. Потому что колонка заканчивалась не шуткой, а чем-то похожим на правду:

...возможно, леди просто не поняла, что на неё уже смотрят. И осуждают.

— Нужно быть осторожней, — бормотала я себе под нос, перекидывая страницу. — Никаких больше шампанских побегов. И никаких... балконов.

— Прости, что? — подняла брови матушка, поднимая взгляд от вышивки.

— Я сказала, что в этом сезоне ставлю цель — найти достойного супруга, — проговорила я громче и с нарочитой уверенностью. — Больше не стану увиливать от графов с сальными ухмылками и насмешками о дамском чтении.

— Так держать, моя дорогая, — матушка просияла и хлопнула ладонями. — Вот увидишь, первый же, кто войдёт в этот дом — и окажется судьбой!

Я кивнула, будто сама не слышала в этих словах отчётливого звона беды.

Аннет тем временем негромко перебирала клавиши, исполняя что-то воздушное и, как всегда, чуть-чуть фальшивя. Я сидела с книгой в руках, но почти не читала — прикидывала, какой взгляд сделает меня в глазах женихов более загадочной.

Внезапно в гостиную заглянула служанка, поклонилась и произнесла:

— Леди Лидианна, к вам посетитель.

Матушка аж подскочила с кресла, уронив иглу.

— Это он, — прошептала она, потирая руки. — Не забудь выпрямить спину! Улыбайся только уголками губ!

Я поспешно отложила книгу, села ровнее и приготовилась... к судьбе.

И тут он вошёл.

Рыжий. С усами, как у старого лиса. Те самые усы, которые я уже видела вчера — в их тени он обстоятельно рассказывал о разведении скота в графстве Хартвелл, о телках с белыми пятнами, об удоях в литрах.

— Граф Мелбридж, — объявила служанка.

— Вот она, моя судьба, — пронеслось в голове, — и она явно мычит.

— Прекрасный день, леди Лидианна, — проговорил граф с невыразимой гордостью, будто лично приручил погоду. — Вы вчера, как мне показалось, весьма интересовались сельским хозяйством.

— Разумеется, — солгала я с ангельской улыбкой. — Как можно быть равнодушной к... удоям.

Аннет глухо фальшивнула на верхней ноте. Матушка радостно закивала.

— Присаживайтесь, милорд, — затараторила она. — Лидианна читает «Госпожу Эллингтон», возможно, вы тоже увлекаетесь романами?

— О, нет, — отмахнулся граф, как от назойливой мухи. — Единственное чтиво, достойное джентльмена — отчёты о ценах на зерно.

Я медленно повернула голову к матушке, прищурилась и беззвучно произнесла:

— Судьба, говоришь?

Она замерла в натянутой улыбке, будто сама вот-вот заплачет от разочарования.
— Я принес вам подарок, — произнёс граф Мелбридж с торжественностью, достойной вручения государственной награды.

Он протянул мне... коробку, обтянутую тёмным бархатом, перевязанную лентой.

— Это... набор для вышивания. По сцене доения.

Я застыла. Кажется, мои глаза увлажнились. От отчаяния.

— Необычайная редкость, — добавил он с довольным видом. — Пейзаж моей лучшей пастбищной долины. Вышиваешь — и как будто слышишь мычание!

Я даже не пыталась скрыть свой внутренний крик.

Граф продолжал разглагольствовать о тонкости шерстяной пряжи, а я смотрела на матушку с молчаливой мольбой. Та же героически держалась.

Он снова заговорил — теперь о своём любимом быке Артуре и о трудностях его характера, и я, кажется, начала умирать.
И тут — стук в дверь.
Я едва не подскочила.
— Леди Лидианна, — отозвалась служанка с порога. — Это к вам... мсье Тристан Ферроу, — добавила она чуть более почтительно, чем того требовали приличия.

Младший сын герцога.
Я засияла. Кажется, я и правда начала светиться — как лампа, что вот-вот перегорит.
В дверях появился Тристан, в изысканном светлом костюме, с лёгкой, очаровательной улыбкой. В руках — изящная коробка, перевязанная широким бледно-голубым бантом.

— Простите, что без предупреждения, — сказал он с лёгким поклоном. — Надеюсь, не помешал... беседе.
— Что вы, что вы! — вскинулась матушка, уже поднимаясь с кресла. — Лидианна, дорогая, прими подарок лорда Тристана.

Я потянулась к коробке, от волнения чуть не уронив её.
— Вам, — произнёс он. — Я помню, вы упомянули на балу, что коллекционируете миниатюрные веера.
— Помню? — он слушал меня?

Я открыла коробку — там действительно был миниатюрный веер из перламутра и тончайшего кружева. И крошечная записка, спрятанная внутри: "Цветы могут быть чёрными, но благоухать они не перестают."
Я подняла глаза, и он многозначительно улыбнулся.
— А я, пожалуй, оставлю вас, — проговорил граф Мелбридж, угрюмо поднимаясь. — Вижу, к удоям вы всё же равнодушны.

— Безмерно, — выдохнула я. — Простите.

Он поклонился и удалился, оставив после себя запах сельского навоза... и облегчения.

Я снова посмотрела на Тристана и впервые с начала сезона подумала:

А судьба, возможно, и не такая уж шутница.
Матушка с живостью, которой я от неё давно не видела, вспорхнула с дивана, будто ей и самой вдруг стало душно в этой комнате.

— Аннет, дорогая, ты помнишь, что нам нужно было проверить ленты для твоего нового платья? — сказала она громко, но с таким видом, словно мысль только что осенила её.

— Но, матушка, — начала было Аннет, — я ведь...

— Немедленно, — прошептала матушка сквозь сжатую улыбку. — Немедленно, Аннет.

Моя младшая сестра послушно поднялась, хотя бросила в мою сторону многозначительный взгляд. Такой, который младшие сестры бросают, когда подозревают, что у старших происходит что-то интересное.

Матушка уже была у двери, когда обернулась и произнесла, на этот раз торжественно:

— Мы с Аннет прогуляемся. Совсем недолго. Беседуйте, дети. Дверь приоткрыта. Всё пристойно.

Она исчезла, увлекая за собой Аннет, как вихрь увлекает осенний лист.

Мы с Тристаном остались одни.
Я стояла с коробкой в руках, чувствуя, как щеки слегка порозовели — от смущения, волнения и, возможно, от осознания того, что я больше не обязана слушать монолог о коровах.

— Удивительно, — сказал он, разглядывая мой новый веер. — Он куда больше вам подходит, чем набор с изображением бычьего пастбища.

— Прошу, не напоминайте, — усмехнулась я, аккуратно убирая подарок на столик.
Он чуть приблизился, остановившись на пристойном, но вполне уютном расстоянии.
— Вы не сердитесь, что я пришёл без приглашения?
— Если бы все незваные визиты были такими, я бы сняла табличку «Не беспокоить» с двери навсегда.
Он рассмеялся. Легко, искренне, без жеманства.
— У вас необыкновенное чувство юмора, Леди Лидианна.

— И совершенно неподходящий вкус в нарядах, — добавила я с улыбкой. — Как бы вы ни защищали мои чёрные цветы.
Он взглянул на меня чуть внимательнее, но не с приторной нежностью — скорее с заинтересованным уважением.
— Я думаю, вы одна из немногих, кто умеет носить их с достоинством. Даже если кто-то считает, что цвет платья важнее цвета ума.

Я чуть приподняла подбородок — то ли от гордости, то ли чтобы сдержать внезапно теплую улыбку.

— Вы... читаете между строк, мсье Ферроу?
— Только если строчки принадлежат вам, — ответил он, и тут же, словно спохватившись, добавил с лёгким поклоном: — Простите, я позволил себе лишнее.

— Лишнее было бы, если бы вы заговорили о доении, — парировала я.

Мы рассмеялись одновременно. Я почувствовала, как ком напряжения в груди начинает растворяться.

На миг мне показалось, что всё — и коровы, и свадебный сезон, и цветочные предписания — вдруг потеряли свою ужасную важность.

И, возможно, этот визит судьбы — был не таким уж жестоким.

— А ваш брат... — я наклонила голову, прищурившись. — Он ведь не будет против вашего здесь нахождения?

Тристан склонил голову набок и усмехнулся уголком губ.

— С чего бы ему быть против? Это ведь моя жизнь, не его.

— Как отрадно это слышать, — заметила я, слегка качнувшись на каблуках. — В наше время у каждого второго найдётся совет, как жить именно тебе.

— А вы не из тех, кто любит жить по чужим советам, не так ли, Леди Лидианна?

Я изогнула бровь, но промолчала. Ответ был слишком очевиден.

— Жаль, — продолжил он после паузы, — что мне не удалось потанцевать с вами на балу. При всей моей симпатии к Фелисити — она слишком лёгкая для вальса. Улетает с каждого поворота, как салфетка со стола.

Я невольно рассмеялась, прижав ладонь к губам, чтобы сохранить хотя бы видимость приличия.

— У вас ещё будет возможность. На танцевальном вечере.

— До него ещё столько томительных дней...

— А вы разве не приглашены сегодня на ужин к герцогине Парр? — я вновь взглянула на него с лёгкой насмешкой, но внутри всё уже немного защемило — почему-то мне не хотелось, чтобы он вдруг сказал: нет.

— Приглашён, конечно. Моя матушка считает, что герцогиня — единственная женщина в стране, способная произнести фразу «чудесная куропатка» с таким благородством, будто речь идёт о Божественном Откровении.
Я рассмеялась снова.
— Тогда, выходит, мы увидимся там?
Он просиял, будто я только что вручила ему медаль за храбрость.

— Вы украсите этот вечер, Леди Лидианна. Как цветок сезона... только настоящий, не газетный.

Я чуть склоняю голову — кокетливо, но сдержанно. Он кланяется, берёт мою руку, не целуя — пристойно, но с огоньком — и выходит из гостиной.
Я остаюсь, глядя ему вслед, и лишь спустя пару мгновений слышу, как где-то наверху шуршит платье — Аннет, конечно, всё слышала.
— Выходи, мелкая, — позвала я, даже не оборачиваясь.

Через секунду дверь приоткрылась, и в комнату шмыгнула Аннет, уже без всякого стеснения, с заговорщицким блеском в глазах.
— Он мне нравится куда больше, чем тот рыжий с усами, — заявила она, усаживаясь на подоконник, как ни в чём не бывало.
— Мне тоже, — рассмеялась я, опускаясь обратно в кресло. — Хотя, признаюсь, на его фоне даже напыщенный павлин показался бы мне достойным кандидатом.

Аннет захихикала, поджав ноги под платье.

— А подарок у него был красивый. Бантик особенно. У рыжего всё пахло... сельским.

— То ли дело лаванда и немного пороха. — Я шутливо вздохнула. — Впрочем, я вовсе не собираюсь влюбляться, Аннет. Я дала себе слово — выбирать умом.

— Тогда прошу тебя, не начинай с того, кто говорит про коров как про предмет искусства, — серьёзно сказала сестра.

Я снова засмеялась, но в груди всё же оставалась лёгкая теплота. Тристан... он был другим.

— Посмотрим, что принесёт ужин у герцогини Парр. Там будет половина светского сезона. И вся в предвкушении.

Аннет скорчила гримасу.

— Главное — не дай матушке посадить тебя рядом с рыжим. А то он решит, что это уже помолвка.

— Если он решит — я попрошу тебя уронить на него со второго этажа вазу. Ты ведь ради сестры не пожалеешь фарфор?

— Ради твоего спасения от вечных рассказов о бычках — ни капли, — с невинной улыбкой пообещала она.

Мы рассмеялись в унисон. На какое-то мгновение всё снова было просто.

Сборы были... жестокими. По-другому и не скажешь. Если Маркус благоразумно сбежал с утра и до сих пор не объявился, то вся матушкина неудовлетворённость нашла выход в заботе обо мне.

— Потуже, Лидия, потуже, — звенел у меня над ухом её голос, а служанка с невозмутимым лицом тянула шнуровку корсета так, словно хотела выжать из меня душу.

Куда уж туже, матушка? Там уже органы как переписчики в деревне — все в одной избе.
Хотелось крикнуть. Но я молчала. Снова.

Платье — молочно-персиковое, безупречно глаженое и до омерзения светлое — смотрелось прекрасно. Особенно на вешалке.
Корсет тянулся, как обещание хорошей партии — туго, больно и с сомнительным финалом.
Прическа — тяжёлая, с множеством шпилек, словно каждая из них держит мои мысли в узде.
Я продолжала молчать. Потому что знала: любое слово будет расценено как каприз, а на капризы сегодня не оставалось ни времени, ни терпения.

— Спинку ровнее, Лидия.
— Молчи, дорогая, губы у тебя припухнут — а это, слава небесам, сейчас в моде.
— И улыбнись. Только так, чтобы глазки чуть блестели, но не переусердствуй — ты не француженка.

Молчание. Великое женское оружие. Особенно, когда тебе семнадцать, а в доме три зеркала и одна мать.

Я стояла, как манекен, и мысленно считала шпильки в голове.

Один, два, три... Надеюсь, на ужине их никто не пересчитает. Особенно тот самый Тристан.

До выезда оставалось ещё немного времени, и я, к собственному стыду, не устояла перед кексами, которые оставались на серебряном блюде с самого завтрака. Ах, какое это было безрассудство.

Через четверть часа я уже спешно направлялась в уборную, держась за живот. Склонившись над фарфоровой чашей, я чувствовала, как горячее чувство стыда обжигало мне шею.
Пальцы в рот. Раз. Два. Всё.
Унизительно до дрожи. Но... необходимо. Только бы матушка не узнала — она и так считает мои щёки слишком округлыми для светской дебютантки.

Я вытерла губы, поправила локон и вышла в коридор, надеясь, что всё обошлось незаметно.

Но на пороге стояла Аннет.

— С тобой всё хорошо? — её большие глаза глядели на меня с тревогой. — Тебе плохо?

Я натянуто улыбнулась.
— Со мной всё прекрасно.

Она не двинулась с места.
— Но я же слышала...

— Тебе послышалось, — отрезала я немного резче, чем хотела. Потом, мягче: — Пойдём. Матушка, наверное, уже заждалась.

Мы пошли молча, и я чувствовала, как взгляд сестры то и дело скользит по мне — осторожный, почти ласковый.
Она знала. Но не спросила больше. И, быть может, именно за это я любила её сильнее всех.