Моя строптивая Омега [Larry Stylison]

Исправляем ошибки хх

Граф Томлинсон вступил в брак довольно поздно, но хотя ему перевалило за шестьдесят, это был статный, широкоплечий альфа с пронизывающим взглядом голубых глаз, благородной горбинкой на носу и тяжелым подбородком. Он был до того внушителен, что словно заполнял собой все помещение. Даже в темном дорожном костюме он выглядел так, словно собрался ко двору. Руки его, по обыкновению, были сложены на золотом набалдашнике бамбуковой трости. Луи живо помнил эту трость.

— Оставьте нас, — сказал граф лакеям.

Тон его не предвещал ничего доброго. Луи умоляюще взглянул на брата, но он о чем-то раздумывал и не заметил.

— Ты тоже можешь идти, Форт.

— Я бы предпочел остаться. Если ты прав и Луи известно, где сейчас Зейни, я желаю слышать это одним из первых. В этом случае я немедленно отправлюсь за ним. Один Бог знает, через что ему пришлось пройти!

— Не только Бог, мой мальчик, но и любой здравомыслящий человек, — возразил граф своим густым, низким голосом.

Он был заметно раздосадован поворотом событий. Луи поздравил себя с тем, что Форт решил остаться и присутствовать при разговоре. Что бы он ни думал о нем, кем бы ни считал, он один мог смягчить ярость графа.

В два широких шага отец оказался перед ним, упер трость в пол и вновь сложил на ней руки.

— Я сильно опечален, сын мой. Более того, я в недоумении. Видеть тебя облаченным в наряде для альф, знать, что ты бродишь по дорогам один, без присмотра... Ты осмелился покинуть стены, в которых я приказал тебе оставаться вплоть до дальнейших распоряжений. Твоя безнравственность, сынок, губит не только тебя, но и брата. То, что ты явился в Мейденхед искать его, — ложь! Ты во всем помогал ему. Зачем? В пику родному отцу.

Луи был перепуган, но уже не парализован страхом, как прежде. Чувства были в смятении, но разум ясен. Если бы удалось заставить отца проговориться!

— В пику тебе? Что ты хочешь этим сказать, отец?

Судя по тому, как сузились глаза графа, он тоже заметил и оценил перемены в омеге. Однако его скорбный, увещевательный тон не изменился.

— Когда сын обращается за помощью к кому-то иному, это сокрушительный удар для любящего отца. Я готов поверить, что Генри Вернем совершил нечто такое, что вынудило Зейни бежать из дому, но отчего он не постучался в двери Томлинсона? Потому что ты, беспутное создание, подбил его на опрометчивый поступок. Чего ты надеялся добиться, ума не приложу.

Луи открыл рот для объяснений, но в последний миг понял, что вот-вот угодит в ловко расставленную ловушку.

— Я приехал в Мейденхед, — сказал он вместо этого, — потому что знал: если Зейни не постучался в двери Томлинсонов, значит, он может быть только здесь. Ведь именно здесь находится его возлюбленный. Быть может, он боялся, что ты вторично помешаешь браку с Лиамом.

— Помешаю? — воскликнул граф, весь воплощенное изумление. — Он сам предпочел отдать руку сэру Уильяму, а я всего лишь дал согласие!

— Предпочел! — с горечью повторил омега. — Ты заставил Зейни стать его супругом, как пытался заставить меня стать супругом его брата.

— Ах! — Он с сожалением покачал головой. — Протяни правую руку, сын мой.

По спине у Луи прошел ледяной озноб. Отец все-таки завлек его в ловушку, толкнув на дерзкий ответ. Роль альфы наложила отпечаток на поведение и речь, он научился свободно высказываться. Что ж, рано или поздно трость все равно должна была пойти в ход.

— Но, отец! — запротестовал Форт, хотя было видно, что он потрясен его резкой отповедью.

— Мальчик мой, — сказал граф печально, — я же не стану терпеть то, что твой братец день ото дня становится все наглее. Отцовский долг требует наказания за дерзость, и, хотя душа моя скорбит, воля будет тверда. — Он повернулся к Луи. — Протяни руку, или я позову Линдли.

Приходилось подчиниться, но Луи не мог допустить, чтобы удар тростью по его руке был преподнесен Форту как нечто новое и из ряда вон выходящее.

— Я знаю, отец, я знаю. Когда ты порол меня, чтобы принудить к браку с Генри Вернемом, Линдли был только счастлив помочь.

Омега приблизился и протянул руку ладонью вверх, проклиная себя за то, что не может подавить в ней дрожь. В первый раз рука не дрожала — просто потому, что тогда она не имела представления, как сильна будет боль. Трость резко опустилась, ладонь обожгло, словно расплавленным оловом. Луи прижал ее к груди, борясь со слезами.

— Надеюсь, этим положен конец дерзостям. Сын не смеет подвергать сомнению отцовские суждения. А теперь говори, где Зейни.

— Не знаю.

Это прозвучало так искренне, что граф было поверил, но он соображал лучше Форта и заподозрил подвох. Приподнял его лицо тростью и заставил посмотреть в глаза.

— Тогда скажи, где и когда ты его видел в последний раз.

— На Пасху дома, — с запинкой произнес Луи.

— Он лжет, — сказал граф сыну.

— Похоже. Ради всего святого, Луи, зачем ты это делаешь? Зейни может пострадать, не говоря уже о младенце. Скажи, где он, и мы о нем позаботимся.

— Только если отец поклянется, что даст согласие на его брак с Лиамом! — отрезал омега, отбросив всякое притворство.

— Глупости, — отмахнулся граф. — Пока не истечет срок траура, о новом браке не может быть и речи.

— Поклянись, что тогда это будет брак с Лиамом и никем иным.

— Мне — клясться? — На щеках его проступила краска гнева. — Уж не хочешь ли ты мной командовать, наглый омежка? Ты укажешь нам местонахождение Зейни из послушания. Я устрою его судьбу наилучшим образом...

— Как устроил, выдав за сэра Уильяма?

— Протяни руку!

Омега повиновался, закусив дрожащую губу. Удар пришелся по уже набухшему рубцу, и на этот раз не удалось удержаться от крика.