Моя строптивая Омега [Larry Stylison]

Исправляем ошибки, а то со мной что-то происходит и я не могу попасть по клавишам.

В комнате наступила тишина. Луи ждал, баюкая горящую, как в огне, руку, с мокрыми от слез щеками. Это было только начало — можно сказать, ничего, но боль от этого не становилась меньше. Сколько он выдержит, прежде чем выложит все? Как далеко от Мейденхеда сейчас Лиам и Гарри, если вообще его покинули? Сколько нужно времени, чтобы они успели оказаться на безопасном расстоянии?

По глазам Форта он понял, что вновь утратил его доверие, когда признал, что знает местонахождение Зейни. Почему отец лезет вон из кожи, чтобы его отыскать? Потому что ненавидит проигрывать даже в малом? Потому что желает иметь их всех в своей власти? Интуиция подсказывала, что все не так просто, что эти отчаянные поиски как-то связаны и с браком Зейни, и с попыткой устроить его собственный брак. Все сходилось к одной, еще неясной причине. Ясным пока было лишь одно: Генри, это ничтожество, каким-то образом держал в руках могущественного графа Томлинсона.

Но как ему удалось?!

Подошел Форт, взял горящую руку Луи в обе свои и отвел его в сторонку от отца. Омега счел, что это добрый знак.

— Дьявольски больно, правда? А что, отец в самом деле порол тебя, чтобы принудить к браку?

— И не только это! — Омега поискал графа глазами и увидел, что он у двери переговаривается о чем-то с Линдли. Это был недобрый знак. — Форт, во всем этом есть что-то очень странное. Ты не находишь?

— Допустим, нахожу, но все равно не вижу, почему бы Зейни не вернуться в лоно семьи.

— С ним все в порядке, — заверил Луи. — Он сейчас у одних достойных и добрых людей.

Линдли вышел, и граф тотчас приблизился к ним.

— Ну что? Сказал он, где Зейни? Простое сочувствие порой творит чудеса.

— По его словам, Зейни приютили добрые и достойные люди.

Омега с укором посмотрел на брата, но, судя по всему, это не был ловкий ход, по крайней мере с его стороны.

— Вот как? Что ж, теперь мои опасения отчасти рассеялись. Но должен сказать, я буду вполне спокоен лишь тогда, когда прижму к груди моего дорогого сына и внука. Итак, где они?

Луи молча покачал головой.

— Почему ты так упорствуешь?

Невозможно было ответить на этот вопрос, не вдаваясь в подробности, которые, мягко выражаясь, подвергли бы сомнению отцовские суждения графа. Собрав всю оставшуюся решимость, омега протянул распухшую багровую руку. Отец, однако, лишь приподнял ее чуть выше самым кончиком трости.

— Я вижу, сын мой, что в тебя вселился дьявол. Чтобы его изгнать, потребуется время, но не сомневайся, я об этом позабочусь. — Он помедлил, давая возможность хорошенько прочувствовать угрозу. — Бедняжка Зейни! Как он дошел до того, чтобы не доверять родному отцу?

Внезапно Луи ощутил прилив отваги. Раз уж боль неизбежна, лучше всего поскорее через нее пройти.

— Как ты сумел настроить брата против меня?

— Этого не понадобилось, — сказал Луи, держа руку перед собой. — Зейни сам попросил меня о помощи. Твоей он не желал.

Удара не последовало, и это не удивило омегу. Граф лишь выжидал, давая ложную надежду на снисхождение, чтобы боль, когда она придет, показалась вдвое сильнее. Он сам объяснял ему это не так давно. Его первая сокрушительная пощечина имела странный, отупляющий эффект, из которого родился своего рода пассивный протест. Это не прошло незамеченным. «Чрезмерная жестокость, — сказал тогда граф, — поднимает человека над болью, уводит за пределы досягаемости. Кроме того, она оставляет на теле следы. Разумная, хорошо дозированная жестокость способна сломить и сильного духом».

Очевидно, следуя этому правилу, сейчас он потер рубец тростью. Ощущение было примерно как от осиного укуса, от нескольких сразу. Луи скрипнул зубами.

— Отчего же Зейни не желал моей помощи?

Страх вторично потерять любимого человека был для Зейни лишь второстепенным доводом, в первую очередь он был возмущен тем, как отец поступил с Луи. Однако не странно ли, что этот вопрос так его волнует? Что он хочет выяснить? Если бросить ему правду в лицо, не заставит ли это его проговориться?

— Потому что ты был со мной неоправданно жесток, — сказал Луи.

Граф пронзил омегу взглядом, потом повернулся и вышел, не говоря ни слова. Колени Луи подогнулись, однако он приказал себе оставаться на ногах, зная, что это еще не конец.

Кругом царила мертвая тишина. Не только потому, что дом был изолирован от городской суеты, — складывалось впечатление, что его теперешние обитатели, все без исключения, затаили дыхание. Это тоже был один из отцовских приемов, призванный сломить волю. Луи называл его «пытка тишиной». Чтобы не поддаться и не закричать в полный голос, он принялся считать и дошел почти до семидесяти, когда граф вернулся. Он продолжал разговор так, словно паузы и не было.

— Ничего не скажешь, весомый довод рискнуть собственной жизнью и жизнью новорожденного ребенка! Все это чушь! Ты обманул брата. Интересно, что ты ему наговорил... А впрочем, когда мы найдем Зейни, узнаем это от него. — Дверь открылась, вошел Линдли с ворохом одежды. — Наконец-то! Мы уходим, Луи. Договорим позже, когда на тебя можно будет смотреть без отвращения.

Трудно сказать, как воспринял Форт первую часть разговора, но только уходил он с видимой неохотой. Фактически отец вытолкал его из комнаты. Повернулся ключ, и омега остался один. Первым делом он уселся, дуя на пострадавшую руку.

Пара ударов тростью — всего-то. Это даже была не попытка принудить его к признанию, а всего лишь реакция на отсутствие должного почтения. Ему также дали понять, чего ожидать в ближайшем будущем, а заодно напомнили о недавнем прошлом: о ладонях, сплошь покрытых волдырями, о Линдли, державшем его руки, потому что сама он была уже не в силах. О первых, еще не слишком жестоких ударах по спине, ягодицам и ногам.

На этот раз будет еще хуже, думал Луи, потому что отец изменился. В добром человеке безысходность открывает все благородство души, в злом — всю ее темную суть. Быть может, отцу уже все равно, что с ним будет потом, и он может без зазрения совести искалечить омегу. Не зная, в чем причина этой безысходности, Луи, однако, живо ее чувствовал.

Отец был готов на все, а омега... он был в полной его власти.