Моя строптивая Омега [Larry Stylison]

Исправляем ошибки хх

— Твой брат отправился узнать, как дела у майора Пейна, — без обиняков объявил граф. — Это займет некоторое время. — Он оглядел омегу. — Сюртук здесь неуместен. Сними его.

Спорить по мелочам было бы глупо и неосторожно, так что Луи счел за лучшее подчиниться.

— Обувь можешь оставить — мы же не хотим, чтобы ты простудился. — Он обвел его подчеркнуто медлительным взглядом, от которого оставалось чувство липкого прикосновения. — Этот наряд тебе очень к лицу, сын мой. Линдли, мои поздравления!

— Благодарю, милорд.

— Одежду для альф можете унести.

С чувством отчаяния Луи наблюдал, как уносят одежду, с которой он сроднился. Руки потянулись поддернуть полосатый корсет, но он приказал себе не делать этого. Отец, без сомнения, был бы только порадован.

— Ты ведь знаешь меня, Луи, — холодно сказал он. — Я не терплю ослушания.

— И все же я тебя ослушался!

— Хм... — Губы графа дернулись, показывая, что он задет. — И ты полагаешь, что победа на твоей стороне?

— Нет. Но и не на твоей тоже.

Он вскинул трость. Омега сжался, но он лишь коснулся его головы.

— Волосы заметно отросли, самое время обрить тебя снова.

Он зажмурился и стиснул кулаки, чтобы не взмолиться о пощаде. За последние несколько дней он успел подзабыть, как безобразно выглядел бритым.

— Но я могу явить и добросердечие, не только суровость, — сказал граф, меняя тон на ласковый, что ужасало еще сильнее. — Взгляни!

Когда он осторожно открыл глаза, перед лицом покачивался парик, поразительно похожий на его собственную шевелюру в былые времена. Он был очарователен. Луи обратил к отцу настороженный взгляд.

— Да-да, это из твоих собственных волос. — Он приблизил к нему трость, на набалдашнике которой висел парик. — Скажи, где Зейни, и я позволю тебе его носить. Сидеть будет отлично, можешь убедиться.

Парик оказался на голове у Луи. Граф надел его осторожно, почти с нежностью, но омега против воли передернулся. Вошел Линдли с высоким зеркалом и пристроил его у стены. Граф за плечи подвел омегу к зеркалу, дав возможность полюбоваться на свое отражение. Впервые за долгое время он увидел себя таким, каким некогда был, каким мог быть и теперь. Густые волны волос красиво обрамляли лицо, ниспадали на плечи и совершенно преображали его...

Парик был грубо сдернут с головы. Луи ахнул, заново осознав весь ужасный эффект своего наряда. Не просто урод, а урод без стыда и совести! Он прикрыл грудь и отвернулся, но граф схватил его руки, завел за спину и резко повернул к зеркалу, еще раз показав, как бесстыдно торчат над корсетом соски.

Омега плотно стиснул веки.

— Линдли, румяна!

Как он ни рвался, как ни извивался, сорочка была сдвинута с грудей. Что-то холодное, влажное мазнуло по очереди по каждому соску.

— Вполне законченный образ! Можешь полюбоваться.

Луи продолжал сжимать веки до тех пор, пока хватка на запястьях не стала невыносимой. Тогда сквозь пелену слез разглядел, что каждый сосок вместе с кружком теперь пылает алым цветом. Тонкой сорочки все равно что не было.

— Как ты можешь?! — крикнул омега. — Ты, родной отец! Ты позволил этому... этому чудовищу до меня дотронуться?

На лице графа не отразилось никакого раскаяния. Он выпустил онемевшие запястья Луи и сделал шаг назад, словно брезгуя им.

— Ты так долго этого добивался, что я просто вынужден был пойти тебе навстречу. У тебя было все, что только может пожелать сын омега человека богатого и знатного. Я пытался устроить твое будущее, но у тебя нет ни доверия к родному отцу, ни чувства долга, ни простой признательности. Ты упорствовал в непослушании и теперь пожинаешь плоды. Эти румяна не так-то просто смыть, но не волнуйся, мы найдем применение твоему новому облику.

Луи молчал, отлично зная: что бы он ни задумал, добра не жди. Граф достал из нагрудного кармана часы, открыл и справился о времени.

— Четверть девятого. У тебя есть три четверти часа. Если скажешь, где Зейни, можешь отправляться на все четыре стороны. Если нет, в девять часов перекочуешь в бордель ниже по реке. Мадам с восторгом присовокупит к своему выводку омег такой аппетитный кусочек, как ты. Она заверила, что оставит тебя для самых «интересных» клиентов. Знаешь, что это значит? Еще совсем недавно я был уверен, что ты понятия об этом не имеешь. Теперь уже вряд ли. Я имел неосторожность предоставить тебя самой себе, и кто знает, какие приключения тебе довелось пережить...

— Ты не поступишь так со мной!

— Отчего же? Чем недостойный сын омега, лучше уж никакой.

Глаза его казались мертвыми, безжизненными, и Луи вдруг припомнил слова Зейни о том, что отец выжил из ума. Вопреки страху он ощутил облегчение, потому что, невзирая ни на что, он всегда был человеком слова. Выяснив, где Зейни, он отпустит его, не зная, что полученные сведения уже не представляют никакой ценности, что брат далеко от Винчестера и от дома Гарнетов. Он ведь понятия не имеет, что есть еще третье лицо — Гарри Стайлс.

— В знак добрых намерений оставляю тебе этот парик, — сказал граф и отвернулся, как если бы собирался уйти.

Луи едва не рухнул на пол от безмерного облегчения.

Он протянул руку к дверной ручке, Луи вздохнул, и отец отдернул руку.

— Я ничего не забыл, Линдли?

Вопрос был риторический, и секретарь промолчал. Граф вернулся.

— Разумеется, я забыл. Забыл о том, что пообещал сыну примерное наказание за проступки последнего времени.

Омега задрожал. Страх его вернулся с удвоенной силой, и это не укрылось от зорких глаз графа.

— Давай-ка посчитаем эти проступки. Ты самовольно покинул домик няни — раз. Расхаживал в одежде для альф — два. Разжился деньгами — три. Хотелось бы знать, каким образом. Не скажешь? Ну и не надо. Помог скрыться брату и тем самым подверг опасности его и ребенка — четыре. Напропалую дерзил мне — пять. Упорствуешь в своих заблуждениях — шесть. На колени!

— Нет, будь ты проклят!

Омега снова огляделся, словно каким-то чудом в пределах его досягаемости могло оказаться орудие защиты. Но комната оставалась пустой.

— Употребляешь выражения, недопустимые для омеги нашего круга, — семь. Линдли!

Секретарь охотно шагнул вперед. В тот первый раз, смятенная и перепуганный, Луи покорился сразу, наивно полагая, что послушание не зависит от того, на чьей стороне правда. Теперь он с болью понимал, что в происходящем нет и следа праведного отцовского гнева, что он в руках безумца, одержимого жаждой мести. В своем отчаянном и безнадежном сопротивлении он даже сумел впиться зубами в руку Линдли, и хотя в конце концов он больно заломил ему руки за спину, а голову зажал под мышкой, он продолжал биться, пока не лишился сил.

Юбки были вздернуты вверх, холодный воздух овеял ноги и ягодицы. Луи яростно закричал — то, чего он больше всего боялась, вот-вот должно было случиться. Резкий рывок за руки заставил его захлебнуться криком.

Трость хлестнула по ногам выше колен.

— Я вколочу тебе в кожу и плоть то, что никто — слышишь? никто! — не смеет бросать мне вызов!

Еще удар, еще... Как Луи ни сжимал зубы, он закричал.

Дверь распахнулась.