Вернувшись в дождливую ночь

Вскоре наступил Новый год. Вероятно, если бы Тан Чжу не напомнил об этом, Е Шуанцзин с Мэн Жое бы даже не заметили этого.

Этот праздник, столь значимый для всех людей под небом, будто бы не имел к ним никакого отношения. Как, впрочем, и для всего ордена Нэйсинь.

Тем не менее они всё же выпили по этому случаю османтусового вина и, устроившись на ступеньках северного крыла, подняли взгляды к звёздам.

Была ясная ночь и это тихое мерцание далёких и непередаваемо холодных огоньков словно бы могло предсказать их бесконечно долгое будущее вместе.

Это был девятнадцатый Новый год Мэн Жое и... Кто бы знал, сколько лет было Е Шуанцзину.

Мэн Жое ничего не спрашивал и Е Шуанцзин ничего не говорил.

В этот раз ни один из них так и не заснул до самого рассвета.

Первые лучи солнца начали появляться на небе, окрашивая его красными и фиолетовыми росчерками, что символизировали приход нового дня. На глазурованной черепице крыш павильона отражались слабые блики света и... Это зрелище было необъяснимо печальным.

Словно бы этот блеклый свет на глазурованной черепице должен был вот-вот разбиться на части.

Словно бы... Стеклянная заря.

Мэн Жое, ранее склонивший голову на плечо Е Шуанцзина, прикрыл глаза. Он внезапно подумал, что основатель ордена, давший имя главному залу, был очень одиноким человеком.

Должно быть, каждая заря для него была стеклянной.

Мэн Жое ощутил мягкий поцелуй на своём виске, но так и не открыл глаза, просто слегка потеревшись подбородком о плечо Е Шуанцзина.

В лучах зари они сидели довольно долго, а после, так ничего и не сказав, просто разошлись по своим комнатам, чтобы наконец лечь спать и проснуться лишь к очень позднему завтраку.

Тан Чжу, как и всегда, пришёл поздравить их с Новым годом, но в этот раз ни один из них не уделил ему особого внимания. Мэн Жое лишь односложно поприветствовал его, в то время как Е Шуанцзин просто фыркнул. После этого оба продолжили читать свои книги.

Тан Чжу, впрочем, будто бы совершенно не был обижен таким холодными приёмом. Он продолжал учтиво улыбаться и, произнеся пару стандартных поздравлений, сказал, что одна из подавляющих печатей в запретной секции начала ослабевать.

Е Шуанцзин скривил губы и, наконец оторвавшись от любовного романа с кучей картинок, посмотрел на Тан Чжу.

- Опять?

Тан Чжу тихо вздохнул.

- В этот раз другая.

Слегка склонив голову в бок, Е Шуанцзин ненадолго задумался, но так и не нашёл в себе желание двигаться.

А потом он забыл.

Впрочем, печать и сама о себе не напоминала, и дни в ордене протекали спокойно. Хотя, пожалуй, "спокойно" было не совсем подходящим словом. "Тихо" подошло бы лучше. В конце концов, дело было не в том, что люди не умирали, а в том, что они умирали тихо и незаметно, не привлекая особого внимания.

Мэн Жое видел, что некоторые из Бездушных были заменены более молодыми адептами, в то время как число Безликих немного уменьшилось, в какой-то момент став самой малочисленной из всех групп. Но даже если он знал и видел, он не спрашивал. А Е Шуанцзин не говорил.

Молчаливое взаимопонимание, что было между ними с самого начала, становилось всё сильнее с течением времени, и это было так... естественно.

Ничего хорошего. Ничего однозначно плохого. Просто... Никак иначе.

Как если бы разорвать эту естественность было всё равно, что умереть.

Одной летней ночью Мэн Жое даже приснился странный сон. Во сне была точно такая же летняя ночь, разве что, вместо ясной луны на небе были тучи, и за окном шёл мелкий дождь. Мэн Жое лежал на кровати в своей спальне, и Е Шуанцзин лежал рядом с ним. Нельзя было сказать, что они были обнажены, но их одежды никоим образом не были запахнуты, не мешая им ощущать жар кожи друг друга.

Под карнизом крыши, прячась от дождя, пристроился воробей.

Прикосновения Е Шуанцзина в этом сне были внимательны и сдержаны. Вероятно, их можно было бы назвать целомудренными, если бы под красно-чёрным хаосом одежд их ноги не были переплетены.

Стопы Мэн Жое с небольшим нажимом касались икр Е Шуанцзина, в то время как Е Шуанцзин, сжав между своих обнажённых бёдер его, создавал тем самым трение кожи об кожу.

Мышцы его ног, более сильные, чем могло показаться, напрягались при каждом движение, крепко сжимая бедро Мэн Жое, и казалось, между ними было нечто большее, чем незавершённые объятия.

Они смотрели друг другу в глаза и, кажется, на Е Шуанцзине даже не было маски, но Мэн Жое не запомнил его лицо. Лишь золото глаз, жар кожи и мягкость губ.

Они целовались с открытыми глазами, и дождь за окном становился всё сильнее.

Ни один из них не использовал ни языка, ни зубов, и поцелуй было сложно назвать иначе, чем поверхностным, но этот поцелуй удовлетворял их обоих.

Не страсть, но естественность.

В этом странном сне, среди обжигающих прикосновений и кажущегося очень далёким шума дождя, Мэн Жое чудилось, что они с Е Шуанцзином делят одно сердце на двоих.

А потом он, разорвав зрительный контакт, опустил взгляд.

Одежды, так и не снятые до конца, частично скрывали это уродство, но Мэн Жое всё равно мог видеть их сросшиеся грудины и сердце, биение которого можно было заметить даже сквозь слои кожи и костей.

В этом странном сне у них действительно было одно сердце на двоих.

Уйти - значит по-настоящему умереть.

Мэн Жое проснулся ото сна, залитый тусклым светом луны, что тянулся от самого окна к кровати. Он смотрел в потолок, и его дыхание было очень спокойно, а разум пуст.

Однако он не мог заснуть вновь.

Мэн Жое долго лежал в постели, а после всё же откинул лёгкое одеяло и, поднявшись, оделся. Собрав волосы в высокий хвост и надев маску, он тихо покинул павильон Жуе, решив прогуляться.

Было тепло, но не жарко, и вот-вот должен был начаться сезон дождей.

На небе, среди ярких звёзд, была пошедшая на убывание луна, а под ней привычно сопровождающий его повсюду ворон.

Не обращая внимания на птицу, Мэн Жое просто бесцельно гулял по ордену, собираясь провести так остаток ночи.

Постепенно, свет луны начал затухать, а вместе с ним начала тускнеть и тьма. В утренних сумерках весь орден был поражающе тих, и лишь покрытая каплями росы трава шелестела под ногами Мэн Жое.

Он был немного голоден.

Подняв взгляд к небу, Мэн Жое предположил, что Безрадостные, всегда просыпающиеся чрезвычайно рано, в скором времени должны были начать готовить завтрак. Если же они всё ещё спали, он мог их разбудить и сказать приготовить ему что-нибудь.

Он хотел рисовую кашу с яйцом и креветками.

Мэн Жое не особо торопился, и к тому времени, как он пришёл к той части ордена, где жили и работали Безрадостные, в первых лучах солнца уже суетно бегали белые силуэты, занятые своими делами. Со стороны кухни можно было почувствовать жар талисманов вечного пламени.

Несколько безрадостных, заметив Мэн Жое, тут же бросили свои дела и уже было хотели опуститься на колени, чтобы поприветствовать старшего ученика, как их прервал громкий испуганный крик.

Кричала, определённо, молодая девушка, и кричала совсем рядом.

Сразу забыв про свою изначальную цель визита, Мэн Жое резко развернулся и побежал в направление крика, в считанные мгновения оказавшись за спиной упавшей на колени Безрадостной, что руками закрывала улыбку на своей маской.

Перед ней рос большой белый олеандр, а под олеандром лежало неподвижное тело.

Мэн Жое не был уверен, принадлежало ли тело одной из Безрадостных, потому что на нём не было ни клочка одежды, и маски не было тоже.

Полностью обнажённое тело женщины лежало на усыпанной белыми цветами земле. Её мёртвые глаза были широко распахнуты, а лицо выражало смертельный ужас. По её телу от самых ключиц до паховых волос пролегала рваная рана, и даже грудная клетка была вскрыта, больше не способная защитить сердце.

И прямо на её окровавленном сердце лежало что-то белое, слишком сильно бросающееся в глаза на общем фоне. Взглянув внимательнее, Мэн Жое узнал в этом чём-то цветок белого олеандра, вероятно, упавший на сердце женщины уже после того, как оно перестало биться.

Мэн Жое медленно моргнул, глядя на этот нежный цветок, что ещё не показывал ни малейших следов увядания.

Ах... цветы её сердца бурно расцвели*.

*心花怒放 - xīnhuā nùfàng - цветы сердца бурно расцвели. Это идиома, и она означает большую радость и восторг. Но в данной ситуации Мэн Жое использует её... настолько буквально, насколько это возможно.