Двадцать первый. Мир.
Он мог быть только в одном месте. Сегодня Эл подорвал их последние склады, а по законам улиц и дележки власти находиться на чужой территории Десятый не имел права. Денвер посещал лишь одно место помимо хранилищ. Приватный клуб.
Эл бежал туда. Как никто, он знал, что Десятый делал с людьми. Не для того Эл столько времени взывал к строптивой и упертой Аи, чтобы этот старик ее окончательно разрушил. В картине мира ублюдка чья-то жизнь не представляла никакой ценности. Кто попадал в его поле зрения, жили лишь до тех пор, пока были ему выгодны. Пусть Аи и была наследницей семьи аристократов, он мог сделать с ней все что угодно, не убивая. От этих мыслей Эла тошнило.
Созданный им же хаос в городе теперь мешал. Машины спецслужб перекрыли множество улиц. Поэтому он оставил машину Аи на гонках, поручив Дарине о ней позаботиться и доставить к утру на парковку общаги, когда все рассосется. Да, главарь мафии остался без своей кучки охранников и приспешников, но каждая секунда была на счету. И Эл ощущал то, чего никогда не испытывал. Как холод пробирает все его нутро. И он был ледянее его собственного.
Аи.
Он бежал, потому что это было быстрее, чем добираться на машине, клуб не так уж и далеко. Перепрыгивая через заборы и машины, Эл благодарил тех, кто его все-таки научил, так или иначе, паркуру. Сейчас сила его тела была как нельзя кстати. Но оно страдало сильнее обычного и служило дополнительным стимулом, чтобы покончить с ублюдком. Раны кровоточили, голова кружилась и без того, а сейчас, при забеге, его сердце качало еще больше крови, в которой нуждался организм. Но Эл продолжал бежать. Он бежал к ней так, как никогда не убегал от прошлого.
Наконец, оказавшись на территории приватного клуба для извращенцев, Эл залез на забор и, оттолкнувшись, прыгнул на здание. Липкими от крови руками он зацепился за балкон. Попасть в здание невозможно, потому что его охраняли как пентагон. К тому же у него не было времени вламываться в каждую комнату и искать Аи. От мысли, что этот урод мог надругаться над ней или дать это сделать кому-то, все вокруг поглощала чернота. Эл готов был положить свою жизнь, отдать ее. Она ничего не значила, в отличие от жизни Аи.
Так что с крыши он сможет прикинуть, как попасть внутрь. На этой стороне здания все окна были закрыты, а время неумолимо продолжало бежать. Лучше бы оно шло так быстро, пока он был ребенком. В том каждом мотеле, когда он выключал себя. Кажется, вместе с ним отключалось и время, потому что это длилось часами, бесконечными минутами, проклятую вечность. Чем больше он уходил во тьму себя, тем дольше это, казалось, продолжалось. Его сопротивление было прямопропорциональным страданию.
Раздался выстрел.
Даже басы музыки не смогли заглушить звук. Кажется, что на миг все стало тихим, будто мир поставили на паузу. Но это всего лишь было задержкой дыхания и замиранием сердца Эла. Сейчас его уже начало лихорадить. Пульс неистово шумел в ушах, а дыхание бесконтрольно сбивалось. Уставшее тело получило новый выброс гормонов и перестало ощущаться вовсе.
Когда добрался до верха, Эл, не давая себе отдышаться и унять пульсирующую дрожь в пальцах, побежал к краю крыши. В сторону звука выстрела, который до сих пор эхом проигрывался в голове.
И Эл ее увидел.
Прежде, чем воду вокруг.
Прежде, чем Десятого.
Он увидел Аи. В крови.
Будто повторение его худшего кошмара, когда он точно так же, как сейчас, умирал в агонии, утопая в собственной ненависти. К этому миру, к людям, к ублюдской жизни.
Здесь было три этажа. Эл прыгнул. Невзирая на протесты и боль в теле, сначала на один балкон, затем на другой. Физическую боль перебивала другая, она была такой же сильной, как страх. И наконец он приземлился на деревянную площадку, окруженную водой. Искусственно созданный залив. Эл знал, что там глубоко. Здание стояло на вырытом обрыве, и вода легко заполнила этот карман.
– Ты возмужал, – поприветствовал его Десятый.
– Ты постарел, – бесстрастным голосом ответил Эл, чего на самом деле не чувствовал. Все его тело горело, заставляя его жить и быть здесь. Ловить каждую гребаную деталь, включать и вынуждать работать каждую систему своего существа. Чтобы справиться со всеми накрывающими чувствами, он засунул руки в карманы, сжимая их в кулаки. Он. Должен. Быть. Спокоен. Сейчас ему нужна грань между тем, чтобы быть пустым и слишком наполненным. Ни то, ни другое Аи не поможет. Только стратегия.
Он видел ублюдка Игоря, который лежал в луже крови. Сосед был мертв. Этот парень следил за ним. Десятый позаботился о том, чтобы знать об Эле все. Не только Денвер собирал о нем данные, но и его собственный сосед по комнате. Непримечательный, болтливый парень, разыгрывающий из себя клоуна. И он посмел похитить Аи, увести прямо у него из-под носа, уничтожая весь его план одним ударом исподтишка. Двуличная сволочь.
Наконец Эл заставил себя посмотреть на Аи. Поднять глаза, задерживая дыхание.
Убедиться, что не показалось, что все факты сложились правильно.
Она жива.
Это была не ее кровь, а Игоря. Но все равно оглядывал девушку на наличие ран.
У нее была разбита губа. Красное на белом. Кровь сочилась по тонкой и бледной коже. Но Аи оставалась в сознании и смотрела на Эла. Этот подонок посмел дотронуться до ее прекрасного лица.
Еще рано доставать пистолет. И Эл крепче сжал кулаки, снова пуская свою кровь.
«Думай».
Аи лежала у самого края обрыва, прикованная к гире достаточной по весу, чтобы при падении в воду ее тело оставалось на дне.
– Я тебя ждал, – зловеще произнес Десятый, облизывая окровавленные пальцы.
Старик часто так делал, будто вкус чьей-то смерти доставлял ему удовольствие. Прошло всего пять секунд с момента, как Эл сюда спрыгнул, а он уже чувствовал себя рядом с ним, как и во все годы рабства.
Крик Аи донесся до него, что это ловушка, но было поздно. На Эла сверху вылилась жидкость. Словно взъерошенное животное он отскочил в сторону, шипя почти так же. Вся одежда стала мокрой. Его кожа, волосы и лицо. Эл судорожно дышал, сбросив с себя кофту. Как раненое животное, действуя на инстинктах, он посмотрел на свои штаны, но они пострадали не так сильно, как верхняя часть его тела. Благо пистолет был спрятан в огромном боковом кармане брюк, чтобы не потеряться во время бега. Но жидкости все равно было достаточно. Эла трясло так, будто он умирал.
Снова загнан. Удушье. Он снова там.
– Только посмотри на свое великолепное тело, многие платили за него двойную цену, потому что им было тебя жаль.
Аи всхлипнула, порываясь к нему, но не могла. Ублюдок схватил ее за волосы, приказывая оставаться на месте и поднося пистолет к ее виску.
Она знает.
– Смотри-ка, она плачет из-за такого, как ты.
Пригрозив ей оружием, что пуля будет быстрее движений девушки, хозяин открутил рукоятку от трости. Этот звук преследовал Эла в каждом его кошмаре. Его тело забило в еще большей дрожи. Каждый шрам на его спине помнил боль, как он горел в огне от ударов этой плетью.
Она знает. Он рассказал ей. Аи о нем знает. О том, что с ним делали. Знает, какой он, насколько отвратительный. Эл должен убить его, он больше никогда не сможет посмотреть на Аи. Убить. А потом он покончит с собой.
– Жил-был когда-то мальчик. Так ведь, Эрик? – начал старик, закуривая сигару.
Эл весь вонял керосином, его облили именно им. Но он все равно был мокрым, сколько бы не пытался стереть жидкость с лица, вдыхая через раз.
Этот ублюдок перебирал в руках карты и достал книгу.
– Когда-то ты нашел эту книгу и выдрал из нее страницу, потому что хотел узнать, кем я тебя нарек, ведь так?
Тринадцатым. Эл посмотрел на тату, которое он ему выбил на фалангах пальцев.
Любое сознательное существо хочет объяснить, что с ним происходит и зачем. Даже у любого абсурда должен быть какой-то смысл.
– Ты всегда был самым способным из всех детей. И когда ты стащил у меня книгу, я понял, что ты такой же, как и я.
– Пошел нахуй, – помотал головой Эл, глядя на него исподлобья. – Я не убийца детей.
– Да, но ты пришел, чтобы убить меня. Ты все равно убийца. Ты точно так же, как и я видишь мир. Черным. Благодаря мне ты знаешь, что этот мир настолько гнилой, что в нем нет места ни для чего, кроме разрушения.
Он кружил вокруг него, как ястреб, плеть извивалась за ним, словно змея, пока Эла трясло от влаги, запах бил в ноздри и лишь усиливал приступ удушья. А глава мафии продолжал курить, издевательски вертя сигару в руке.
Вода. Вода.
Ему хотелось содрать с себя кожу живьем.
За водой всегда следовали удары плетью. Он снова попал в свое детство. Попал во времена рабства. Его разум, как заезженная пластина, прокручивал все те моменты из белой комнаты. Как зверь в клетке, как ребенок в той камере пыток, он бился о стены, только сейчас уже в своей голове. Невозможность разорвать этот порочный круг, выйти из него. И все закончить.
– Кто я и зачем? Я задавался этими вопросами всю жизнь, – продолжал Десятый, покуривая. – Я был таким же ребенком, как ты, когда со мной делали то же, что и с тобой.
Он тоже был в рабстве? Его тоже насиловали?
– Я тебя создал! – Десятый потряс руками в воздухе, проведя сигарой в опасной близости от кожи Эла. – Я знал, что ты такой же, и ты стал таким же.
Он не такой.
Этот ублюдок сумасшедший.
Дети – это самое сильное оружие. Достаточно лишь положить одну идею в такой маленький и еще не сформировавшийся мозг, чтобы создать нужное будущее. Это сделали с ним. Десятый продолжал мстить своим обидчикам и мучать детей. Делать с ними то же самое, что и с ним.
И Эл стал выжившим.
– Меня тоже насиловали, продавали, убивали, истязали. Но я выжил. Я удачлив, не так ли? Цифра Фортуны мне подходит так же, как тебе цифра Смерти. Я твой создатель, я заставил тебя пройти через это, чтобы ты убил в себе все. Потому что чувства – это слабость. И осталось избавиться лишь от последней. Пора тебе напомнить, кто здесь хозяин и кому ты предан. – Уже намеренно он поднес сигару к телу Эла. – Сжечь заживо? А, может, мне лучше поиметь тебя, чем эту сучку?
– Не смей подходить к ней, – Эл направил пистолет на Десятого, но он уже был возле девушки, воткнув трость между гирей и полом и используя ее как рычаг. Одно движение и Аи пойдет ко дну.
От ужаса глаза Эла расширились, а тело забилось в неконтролируемом приступе еще сильнее.
Нет. Нет! Только не вода.
Ее грудная клетка порывисто вздымалась, крылья носа раздувались от частых вдохов, но в глазах Аи горел огонь. Он не сломал ее. Даже на волоске от смерти Аи продолжала гордо задирать подбородок. И ее взгляд впитал в себя все, что Эл бы мог назвать жизнью.
– Я избавлюсь от нее быстрее, чем ты выстрелишь, но давай. Тебе остался последний шаг, чтобы переступить черту и стать таким же. Потому что ты такой же, как и я! – смеялся безумец. – Огонь – это не весело, ты ведь больше предпочитаешь воду, не так ли?
Вода и кровь.
Он не спасет ее. Не сможет. Нет! Только не в воду. Не надо... Он не сможет.
Вода. Вода.
«Ты никто».
Никто!
«Повтори!»
– Я не никто, – говорил мальчик, ударяясь о стены, избегая плети. Но она все равно дотягивалась. Ему не давали доползти до двери, никогда не давали. Удар. Удар. Удар. Он и сам бился, головой, телом, как запертый зверь, уже не понимая где и откуда боль.
Эл достал лезвие из напульсника невидящими глазами.
Вода и кровь. Кровь и вода повсюду.
Отрезать. Отрезать. Покончить с этим. Он не выдержит, пытка никогда не прекратится. Ему не прыгнуть за ней, не прыгнуть. Не спасти ее. Он не сможет. Он ненавидел это. Ненавидел так сильно. Десятый это знал, поэтому Эл убьет его. Хотя смерть – это даже милосердие для такой мрази.
Его окунают в воду, снова и снова. Ребенок захлебывается, барахтается, пытается выбраться, но все тщетно. Тогда его подвешивают на крюки за кожу на лопатках, пока он извивается и рвет ее. Чувствуя невыносимую боль, мальчик прекращает, но вес тела тянет вниз. Боль не заканчивается. Ее слишком много. Снова удар плетью, еще и еще.
– Ты никто!
– Нет!
Когда его тело сорвалось на пол, он услышал треск кожи, лопатки горели, спина горела, он пытался подняться, но поскользнулся в луже своей крови. Кровь. Кругом была его кровь. Они взяли его подмышками и понесли к мутной воде.
Его окунали и окунали.
Вода, кругом была вода, и его кровь повсюду, размазанная по белым плитам.
Удар плетью. И в воду. Боль и кровь. Снова и снова.
Это не прекратится. Никогда не прекращалось.
Он сопротивлялся, всегда сопротивлялся. После первого раза, когда с ним сделали это. Когда его насиловали, вколачивая в вонючий матрас, когда шептали гнусности и стонали. Когда его избивали, продолжая наказание. Нет, работу. Он отрабатывал свое существование. Еду – ту вонючую похлебку. Даже собак хозяина кормили лучше. И кров – тот темный подвал, где жили все дети. Его маленькие кулачки сминали простыни, пока он плакал, пока кусал до крови губы. И чем больше он это делал, тем сильнее его наказывали. Тем сильнее его это заводило. Всех их.
Когда он отказывался в следующий раз, сопротивлялся, отбивался и упрямился, пришла вода.
Дыши.
Тогда он попадал в комнату пыток, как называли ее дети между собой. Их топили в грязной воде. Опускали ровно настолько, пока не заканчивался воздух, пока ребенок не начинал биться в истерике, сражаясь за жизнь. А потом снова и снова. Бесконечно. Дни и месяцы превратились в один сплошной кошмар. Пока вода не стала вызывать панического ужаса. Пока он не стал бояться даже мыться. Но его все равно заставляли это делать. Им нужно было мыться, чтобы товар был в лучшем виде. Их мыли только перед использованием. А после топили, когда они сопротивлялись. Когда он сопротивлялся.
– Ты никто! Никто!
Вода. Вода.
Дыши.
Кругом была одна вода. Пока он не начал умолять, задыхаясь, чтобы это закончилось. Кого он об этом просил? Хозяина? Его людей? Он даже не произносил этого, потому что рот был наполнен водой. Он кричал лишь в своей голове. Это была просьба к себе. Он взывал к несуществующему Богу. Но к нему пришла лишь Смерть.
Смерть – это всегда молчание после безудержного крика. Это покой после невыносимой боли. Тьма, которая прячет мир, закрывает его собою, чтобы ты больше не страдал. Смерть – это прекращение.
Она обняла его, как мать, которой у него никогда не было. Взяла в свои костлявые руки, улыбалась мертвой улыбкой и смотрела бездушными пустыми глазами.
Дыши.
Она забрала у него все, за что он так отчаянно цеплялся. И каждая секунда его усилий потеряла значение, он перестал держаться за то, что не приносило результата. Его сопротивление.
В этих маленьких мотелях, в обычных домах и в богатых особняках всегда есть и будет царить боль. Насилие над детьми, женщинами, мужчинами и животными. Люди всегда будут страдать, пока равнодушные соседи буду молчать. Будь то мегаполис, как Нью-Йорк, или маленький город Пагуба. Это неизбежность. Никто не придет на помощь, никто не спасет тебя. Никто не станет твоим другом и защитником, не остановит и не прекратит пытку.
Кроме Смерти. Она раскроет свои объятия, обещая долгожданный покой. Она станет другом и родителем. Смерть шепнет маленькому мальчику:
– Отпусти.
– Тогда мне не будет больше так больно?
Дыши.
– Обещаю, что нет.
И он заключил с ней сделку.
Дыши. Дыши. Дыши!
Он больше не сопротивлялся, сделал глоток, впустил его в себя. Его больше нет. Он больше ни в ком не нуждается. Ничего не знает, ничего не слышит и не видит. От него отказались родители, выбросив при рождении. А теперь он и сам себе больше не нужен.
И тогда его вытащили, бросив на пол.
И он схватился за лезвие. Потому что больше вообще ничего не чувствовал. Потому что ему нужен был хоть какой-то якорь. Иначе он сойдет с ума. Живому нельзя не чувствовать. Нельзя. Он не выдержит. Никто его не останавливал. Внутри так пусто, его забирала эта пустота. Жив ли он еще? Оставалась лишь боль изувеченного тела, только она держала его еще здесь. Боль, которую он ненавидел, но только она осталась у него. Порез.
Он, как тень, ходячий мертвец без имени и родословной. Собака хозяина. Хуже. Его раб и собственность. Его личность осталась навсегда запертой в той комнате с белыми плитами. Захлебывалась и умирала в бесконечной муке.
Дыши!
Но Эл забрал у хозяина даже это. Его последняя воля. То, что принадлежит лишь ему.
Он себя отрезал, выключил, убил свою суть, чтобы она никому не досталась. Но цена была слишком высокой. Он потерял себя.
Дыши!
– Ты никто, повтори.
– Я никто.
И он резал. Его тело принадлежало лишь ему.
И так он стал Тринадцатым.
А потом это повторялось. Вода его преследовала, потому что после того, как его мыли, все повторялось. Его тело никогда этого не забудет и будет помнить каждой отметиной, которой он возвращал себя после, воскрешал себя, когда резал после каждого насилия.
– Эл, – позвала Аи.
– Как мило, я не давал тебе разрешение попрощаться.
Теперь и она знает об этом.
Эл держал лезвие у своего горла и на мушке Десятого. Кровь и вода. Вода и кровь. Все смешалось так же, как и тогда. Он снова будто очутился в собственном аду, проходил его заново. Но топить уже будут Аи. И он должен за ней прыгнуть. Должен... Но он не сможет. Должен! Он последует за ней. Но как? Вода была его единственным страхом с тех пор. Маленький мальчик до сих пор тонул в той белой комнате. Эта часть его барахталась и билась, взывала, захлебывалась, молила. И чем громче она кричала, тем больше было желание себя резать. И кричала она громче лишь с появления Аи. Он видел себя в ней, в ее разноцветных глазах. Эл должен убить того, кто с ним это сделал. Покончить опять со всем, как и тогда. Отдать это Смерти. Переступить окончательно черту. Только так он сможет ее спасти. Это будет конец, когда он выстрелит в Десятого. Даже если у него получится спасти Аи, Эл больше жить не будет. Этот мальчик навсегда утонет. Он застрелит себя следом за Десятым.
– Эл, – ее голос твердый, в глазах слезы, но полная решимость.
«Не смотри на меня».
Она не должна его видеть. Он этого просто не вынесет. Это резало сейчас больнее, чем лезвия.
Аи начала подходить к нему насколько позволяла цепь.
– Я это ты. Прими меня, – сказала она тихо, чтобы услышал лишь он.
Дыши!
– Ты ведь это со мной делал, так? Ты хотел, чтобы я приняла себя настоящую. Это ведь ты. Ты мне помог, Эл. Ты меня видел.
Одинокая слеза скатилась по ее щеке.
– И я тебя вижу, – ее ладонь хотела дотронуться до его лица, но не смогла. Не дотянулась. – Я это настоящий ты, прими меня. Я твое зеркало. И мы одно. Прими. Смотри на меня, Эл. Только на меня. Я здесь.
Она взяла его за локоть, дотягиваясь лишь до рук.
Эл уже и не помнил, как подставил лезвие к себе. Что он хотел сделать? Снова резать, чтобы чувствовать. Чтобы сделать выбор, заставить себя жить этот последний миг ради нее. Он должен чувствовать. Чтобы спасти Аи и покончить со всем. Всего одно мгновение, а потом уже неважно. Он умрет.
Но Аи направила лезвие на себя своей окровавленной рукой.
Нет. Его сердце стучало сейчас точно так же, как билась ее пульсирующая жилка на шее, куда упиралось острие металла. Без ран и крови ему было от этого больнее, чем когда-либо.
– Я это мы. Я прощаю тебя. Я это тот мальчик, которым ты был, и я прощаю тебя. Он тебя прощает, Эл.
Либо убей его. Либо спаси.
Перед ним стоял маленький Эрик, направляя все то же оружие на себя. Снова в той белой комнате, когда он пытался чувствовать, пытался оставить этого мальчика в живых и впервые схватился за лезвие. Его разрывало, все чувства накрывали разом. Каждый вытесненный год, час и минута. Он задыхался, его трясло. Он чувствовал. Он снова чувствовал все. Невозможно. Просто невозможно это вынести. И жизнь, и смерть.
Дыши! Дыши!
Аи взывала к нему и обращалась в самый темный угол души Эла. Всегда обращалась, всегда смотрела именно туда. Аи видела его, вглядывалась своими разноцветными радужками. Хотелось закрыть глаза, отвести их, но он не мог, никогда не мог. Она сияла для него, как сама жизнь, манила, звала, показывала ему ту часть, которая так и не умерла еще. Заставляла его смотреть на нее, находить из раза в раз и вытаскивать. Вытаскивать. Больше. И больше. Каждый раз. И сейчас девушка делала то же, что и всегда. Ее появление в его жизни заставляло выбирать. Направляя лезвие на свою тонкую шею, смелая Аи смотрела на Эла, заставляла его взглянуть на самого себя. И выбрать. Хочет он убить этого мальчика или нет.
Все, что он себе не разрешал, все, что он оставил, отключил в себе и подавил, – сейчас было здесь. Оно его догнало.
– Я люблю тебя, – прошептала Аи, ее голос сливался с голосом маленького мальчика.
И сорвалась вниз, увлекаемая в воду, когда Десятый использовал рычаг.
И Эл последовал за Аи. Без раздумий, без страха.
В воду.
Дыши!
Этот мальчик всегда выбирал жизнь. И с появлением Аи он громче всего просил об этом.
Дыши.
Эта часть его всегда оставалась нетронутой, и Аи не дала ей сейчас окончательно умереть.
А он не даст умереть ей.
Мозг успел сообразить, что нужно вытащить отмычки и в прыжке зажать их между зубами. Сменить оружия на предметы спасения.
Аи стремительно уходила на дно, и лишь ее серебристые волосы были для Эла ориентиром в кромешной темноте. Погружаясь все глубже, он греб изо всех сил, но так и не смог дотянуться до ее руки. Вода выталкивала его наверх. Но Эл все равно продолжал и продолжал, пока гиря наконец не достигла дна. Быстро схватив отмычки, Эл пытался отцепить чертовы кандалы от лодыжки Аи. Но в воде это было трудно сделать, замок никак не поддавался. Знакомый приступ удушения и паники подкрался к нему, когда воздух начал заканчиваться. Эл преодолел страх воды, но с гипоксией в такие короткие сроки справиться было невозможно.
Вот только Аи, черт побери, не умрет. И он тоже. Эл больше уже не собирался умирать. Вообще никогда не собирался.
Этот ребенок, от которого он отказался, всегда тянул к нему руки и не переставал этого делать. Элу было неведомо, о чем он кричал глубоко в его сердце. Пока Аи не озвучила то, чего Эл никогда не знал. Он не знал ни одной нормальной и человеческой формы привязанности. Поэтому никогда и не слышал. Поэтому никогда не умел жить. Но невозможно, просто невозможно тотально и абсолютно полностью себя ненавидеть. Никто на это не способен.
Ему хотелось убить всех, кто его бросил, кто его обрек на это отвратительное существование. Он был зол, был обижен, ему было страшно, было больно. Но больше всего там, за этими чувствами, он все никак не мог отыскать то, в котором действительно нуждался. Он искал у смерти то, чего у него никогда не было. Но она не могла ему этого дать. Только покой. Но не покой ему на самом деле был нужен.
«Люблю».
В глубине своей черной и разбитой души он всегда желал этого. Чтобы кто-то любил его. У него не было родителей, не было друзей, никого не было. Хозяин убил в нем последнее. Он никогда не знал этого чувства. И ребенок не знал, что, когда хотел возвращать себя к жизни через боль, то в его изломанном представлении это тоже было любовью. Просто другой он никогда не видел. По-другому не умел и нашел лишь то, что на тот момент смог.
«Я люблю тебя».
Ему дала это Аи. Она смотрела на него, не отворачивалась, как он это делал с собой. И для нее он давал то же, когда она прятала свою внешность. Она сказала это. Чувствовала. Взывала к нему. К той неумирающей части него, которая всегда хотела, чтобы он тоже смог найти это чувство для самого себя. Любовь и прощение.
Он был ребенком, он боялся, он думал, что убил. Но умирать было нечему. Полностью себя ненавидеть невозможно. И проще всего ему было эту ненависть заткнуть в себе, вырезать на ее месте хоть что-то.
Но он больше не ребенок.
А их ненависть с Аи была так красива. Она назвала ее по-другому. С ней чувства обретали другой смысл, у них были другие оттенки. С ней было сложно, но Элу и с собой было сложно. Они были так похожи и в то же время так далеки друг от друга. Боль была разной. Боль взывала к жизни. Сейчас, если Аи умрет, то боль будет просто невыносимой. Она Элом и двигала, когда он прыгнул. Снова дарила ему чувство жизни, но уже совсем по-иному.
Наконец железо щелкнуло, освобождая его Аи. Снова и снова она поражала, насколько была сильной и что до сих пор находилась в сознании. Упрямо, сопротивляясь стихии, они гребли и гребли, уже наглотавшись воды. Выплыв, оба задыхались, но Эл ощущал даже не то, как его легкие горели, жадно пропуская внутрь воздух, а неистовый стук сердца. Первое, что он смог распознать – это свой собственный пульс, который ощущался во всем теле. И Эл чувствовал. Чувствовал, что жив. Что всегда был живым. Что его тело точно так же боролось за него в той белой комнате и каждый раз, когда он себя резал. Точно такой же эффект в нем вызывала, помимо боли, только Аи. Они плыли друг к другу, и Эл улыбался. Улыбка была настолько ненормальной, мурашками по щекам и шее, вниз по спине и груди. Дрожью и облегчением. Освобождением. Должно быть, так ощущается счастье. Они живы.
Помогая Аи, забраться на площадку, Эл подтянулся сам, сразу же нашел ее. Обнимая. Прижимая к себе. Будто не было силы, которой возможно противостоять, чем притяжение между ними. Они молчали, вцепившись друг в друга. Обоих трясло, их тела вибрировали от ужаса и облегчения одновременно. Когда ни заплакать, ни засмеяться. Но вместе. Живее живых.
– Мы оба идиоты, – поцеловал ее Эл.
И она поняла. В ее глазах вспыхнуло удивление и осознание, что Эл пришел ее спасти в общежитие и сюда тоже. А в итоге, его спасла она.
Пистолет больше не давил своей тяжестью, затонув вместе с его бременем несвободы. С его чувством мести и болью. Вместе с той тюрьмой, которую он сам для себя создал. Добровольный пленник. Но больше ему это не нужно. Покоился на дне вместе с гирей, которая держала Аи, даже метафорически. Но эта сильная девушка смогла от нее избавиться. И в ее глазах Эл точно так же всегда читал, что он сильнее всего этого.
– Какая красивая история, – иронично произнес Десятый. И уже строго добавил: – Нет. Но вы все еще можете стать моими союзниками. Мне нужно наследство Уолтон, а ты, – обратился он к Элу, – вместе мы станем силой. Я научил тебя выживать.
–Ты научил меня умирать.
Эл посмотрел на Аи, продолжая держать ее за руку. Рука, до которой он не мог дотянуться, но теперь уже никогда не выпустит.
– Я пришёл в твой дом, чтобы ограбить, но еще я забрал это.
Разрезав напульсник, сползший на запястье от тяжести воды, Эл вытащил из прослойки ткани маленький зиплок с СД-картой внутри.
Когда он чуть не отправился на тот свет, проглотив гвозди в колонии, Эл снова играл со Смертью. Их сделка все еще действовала, и он остался жив. Все, что ему было нужно, – это попасть в санчасть. Пока он сидел в камере, то ему не давала покоя лишь одна мысль. Почему доктор Уолтон хранил атлас в сейфе? Когда Эла повязали, при нем обнаружили книгу. После суда доктор не забрал ее, и атлас присвоили к личным вещам Эла. В тюрьмах никогда ничего не хранилось без дела, все пускалось в оборот. Поэтому Эл предположил, что учебное пособие послужит тюремной больнице. Больнице, конечно, громко сказано, скорее это похоже на медпункт. Когда он очнулся, то обнаружил, что не ошибся. Забрав атлас, Эл изучал его днями и ночами в своей камере. Времени у него было на это много. И вот однажды он нашел тонкую прорезь наверху выпуклого черепа, а в ней СД-карту.
– Но твой гениальный план не удался, старик.
Он так нихрена и не понял. Эл не хотел умирать. Он хотел жить. Когда он взял в руки лезвие, Эл лишь заставлял себя чувствовать. Потому что на самом деле он хотел жить. Но умереть было проще, отказаться от себя было проще, запереть себя в самом темном углу подсознания – проще. Потому что ребенок не мог этого вынести.
– Потому что все, что я хотел все эти годы, так это жить, а не умереть. Но у меня есть то, что ты искал. Ты же не думал, что я настолько глуп и поверю, что ты пересек полмира ради меня. Тебе нужно это. То, что я украл у доктора Уолтона. Компромат на тебя. И еще дети, которых ты пришел забрать.
Десятый так стремительно шел к ним, что Эл загородил собой Аи.
– Не так быстро. Это гарант того, что ты не тронешь детей.
Забрав у него пакет, глава мафии тут же распечатал его.
– Я проверю, потому что если это блеф, то я достану тебя вместе с покойным Уолтоном и его предательством из-под земли. И заберу детишек.
Ничего не отвечая, Эл смотрел на него исподлобья, продолжал внимательно наблюдать за движениями старика, и они выдавали его нервозность. Эл не ошибся. О компромате он ничего не знал, это было лишь предположением, почти блефом. Десятый разглядывал маленький предмет как самую важную вещь в мире, а Эл, тем временем, продумывал новый план.
Когда Десятый вставил карту в слот ноутбука, то вскрикнул.
– Что за хрень? – заорал он.
Пальцы Аи сжались крепче в ладони Эла, они оба не понимали, что произошло.
– Он был умен и хорошо хранил материал от посторонних, так? – Десятый посмотрел на Эла, ища подвох, но так как видел лишь удивление на их лицах, продолжил.
У Эла никогда не было компьютера, а вставлять карту в чужие он не рисковал. Потому и не знал, что на ней хранилось. Из пальца старика текла кровь, он облизнул его и ухмыльнулся в омерзительном оскале, и так же быстро, как появился, он исчез. Мафиози смотрел на свой палец округлившимися глазами, которые через линзы очков казались еще больше. Он схватился руками за горло.
– Что ты сделал? – хрипел старик, стремительно меняясь в лице. Его кожа становилась пунцовой.
Что там было? Яд? Эл смотрел на торчащий кончик лезвия из ноутбука. Возможно его параноидальное отношение к технике спасло ему жизнь.
Взглянув на Аи, Эл увидел, что девушка начинает понимать.
– У него аллергия. Это анафилактический шок.
– Твой отец, – подытожил Эл ее мысли.
– Ублюдок, – корчился на полу Десятый. – Гори в аду, Уолтон!
Эл подошел к нему, глядя сверху вниз на старика с перекошенным лицом. И Эл впервые видел в его глазах страх.
– Я научился умирать еще до встречи с тобой. Нет, не телесно. Мы все умираем каждый день, сбрасываем старую шкуру, меняя на новую. Каждый день я не знал, что со мной будет дальше. Моя жизнь никогда не была стабильной и понятной. Я учился жить новый день каждый раз, когда искал еду, когда убегал от отбросов, когда искал ночлег и не знал, проснусь ли я завтра, потому что кто-то мне просто мог перерезать горло ради того места, которое я нашел. Поэтому уже тогда я научился не привязываться. Смерть – это метафора. Она повсюду. Клетки тела обновляются полностью за семь лет. Ты меня уже не знаешь. Нейронные связи рвутся и создаются новые. Каждый вдох – это шанс на жизнь. А выдох – репетиция смерти. Ты не сделал меня. Я сам себя сделал.
– Я сделал тебя свободным и непобедимым.
– И я победил. Как и все дети, которых ты уже не получишь. Невозможно дать кому-то свободу, потому что это неотъемлемая часть воли, а значит и отнять этого нельзя.
Теперь Эл это понимал. Его отказ от себя был лишь его выбором. И сегодня он принял другое решение. Защищать кого-то другого – это быть сильнее себя. И он обернулся, посмотрев на Аи. Это дар делать невозможное. Удача оказалась на его стороне. Или все же его стратегия: подставиться, чтобы выиграть? Неважно.
– Фортуна отворачивается от говнюков, Десятый. Ты выбрал себе неверную цифру.
Пусть и нарек Эла, возможно, самой правильной.
– Я вызвал тебя сюда раньше срока, сделав все, чтобы ты не добрался до детей, и ты нашел свой конец. Может, в мире и существует справедливость.
Десятый в последний раз посмотрел на Эла, будто только сейчас смог его по-настоящему увидеть. И выражение удивления и страха застыло на его лице.
– Он умер, – констатировала Аи.
Девушка заплакала, и Эл прижал ее к себе.
– Это значит, что мой отец до последнего боролся с ним. Он все предусмотрел, понимаешь? – всхлипнула она.
– Понимаю.
– Он ведь был его врачом и должен был знать об аллергиях, – кивнула она на труп. – Точно ведь знал. Может, он хотел их разоблачить и собирал информацию?
– Похоже на то.
И Эл видел, что ей нужно это услышать хоть от кого-нибудь.
– Твой отец не был плохим человеком.
– Я знаю.
И она опять заплакала.
– Аи, – Эл заключил ее лицо в ладони и вытер большими пальцами слезы. – Это он помог мне тогда сбежать из рабства.
Когда Эл слег от болезни, доктор Уолтон оставил окно своего кабинета открытым.
Девушка замерла в удивлении, уставившись на него, и через мгновение крупные слезы потекли по ее прекрасному лицу новой волной. Сейчас ее разноцветные глаза смотрели так, будто наконец обрели мир.
– Вот оно, твое лицо, – Эл провел пальцем по фарфоровой коже, не в силах оторваться от ее удивительных глаз, ореола белых ресниц и красоты, которая потрясала все его существо, как и в первый раз, когда он увидел Аи такой. Когда она доверила ему свою правду. Когда показала каждый осколок внутри, обнажая свою душу, и они заставляли его чувствовать больше, чем лезвия.
– Почему ты так одержим этим?
И он улыбнулся, потому что действительно хотел все время увидеть ее настоящей.
– Кто-то считает красивыми розы, кому-то нравятся идеальные формы, для меня же всегда все было отвратительным. Настоящий мир был уродлив, пока я не понял, что он скрывает тебя.
Она была абсолютно инопланетной. Не вписывающейся ни во что вокруг. Она сияла в пустоте, как начало времени. Как первозданность и конец света. Она была тем, что он видел бы, будь слепым.
Больше им не нужно прятаться, они оба сегодня обрели свой Мир.
– Давай убираться отсюда, – предложил Эл, подходя к ноутбуку.
Что делать с СД-картой он решит потом. Мусорам Эл никогда не верил. Запечатав снова флешку в пакет, он сунул его в карман.
Оставалась лишь книга.
«Когда-то, давным-давно жил-был мальчик, и он сделал первый шаг, отправившись в темный лабиринт».
Начало истории Эл помнил очень хорошо. В детстве его интересовала лишь цифра «ХIII», и он выдрал страницу, которая стала его свидетельством о рождении. Много раз он ее перечитывал. О шествии Смерти. О том, что все перед ней равны. Что перед Смертью склонится каждый, вне зависимости от статуса и денег, больной и здоровый, глупец и гений. Кровь потерявшего крылья ангела на картинке, – как символ перерождения. Для каждого оно неизбежно. Они с Аи тоже переродились. Все старое умирает, делая тебя сильнее. Смерть – это отпустить. Даже если это нужно сделать с самим собой. С той версией себя, у которой давно поломаны крылья, и они уже не смогут больше послужить тебе, но ты все равно ходишь с ними, отягощая путь этой ношей.
Эл пролистнул книгу до последней страницы и прочитал конец истории:
«Двойственность исчезает, когда ты полностью открыт для возможностей. Когда побеждены все противоречия в душе, ты можешь теперь отдать все, что узнал, другим. И Мир приветствует тебя».
Старик буквально поклонялся этой вещи, но так ничего и не понял.
– Люди всегда найдут способ, чтобы оправдать слабость и зло в самих себе, – прошептал Эл и закрыл книгу.