Фонарь, что освещает реки и горы

Небольшой инцидент, произошедший в полдень, быстро дошёл до ушей классного руководителя, но вмешиваться никто не решился. Отец одного ученика был провинциальным чиновником, а дядя другого служил в армии в Пекине. Пока эти двое не пускали в ход кулаки, ограничиваясь лишь обменом колкостями — кто осмелился бы их разнимать? Впрочем, классный руководитель всё же подумал, что этот мальчик, Е Шисань, уж слишком чувствителен. Мао Цинси всего-то сказал пару слов — и что с того? Стоило ли поднимать шум из-за такой ерунды? Поэтому учитель не стал звать Е Шисаня, а пошёл утешить Мао Цинси.

После обеда учеников отпустили гулять – они ели фрукты и щёлкали семечки на лужайке. Экскурсовод несколько раз напоминал соблюдать чистоту, но на траве всё равно осталась шелуха и прочий мусор. В конце концов сотрудник мемориала лишь беспомощно вздохнул и попросил уборщиков прибрать газон, и те с грохотом принялись за работу..

Ближе к вечеру, когда настало время уезжать, учителя принялись созывать учеников, которые разбрелись по всему парку. Классный руководитель, совершенно выбившись из сил, махнул рукой, подзывая Мао Цинси:

— Пусть старосты классов пересчитают своих одноклассников, после чего доложат тебе, все ли на месте. Если да — садимся в автобусы и возвращаемся в город.

Мао Цинси под завистливыми взглядами учеников принял списки классов, уселся на каменную скамью, закинув ногу на ногу, и стал ждать, пока старосты по очереди докладывали:

— В третьем классе — все на месте...

— Во втором классе — все на месте...

— В первом классе — не хватает одного. Е Шисань не пришёл.

Мао Цинси переглянулся со старостой, и тот тихо спросил:

— Что делать?

Мао Цинси фыркнул:

— Ничего.

Он поставил галочку напротив фамилии Е Шисаня, отметив его как присутствующего, и передал список учителю. Тот лишь мельком взглянул на бумагу и, устало махнув рукой, скомандовал: «По автобусам! Домой!»

Ученики с шумом и гамом погрузились в автобусы, а затем колонна машин с грохотом укатила прочь.

А где же был Е Шисань?

Е Шисань находился за стелой.

Он сидел на ступеньках, прислонившись головой к каменной поверхности, и спал. Юный мастер боевых искусств обладал изрядным запасом внутренней энергии, а потому совершенно не чувствовал холода. Когда же он проснулся, в мемориальном парке не осталось ни души. Е Чжэнь не мог в это поверить. Он дошёл до ворот, огляделся — школьные автобусы действительно исчезли. Тогда он медленно вернулся обратно в мемориальный парк.

Зимой темнеет рано. Сумерки быстро опустились на землю, северный ветер завывал в лесу, издавая тоскливый и протяжный стон.

Е Чжэнь сидел перед стелой «Ваньчжун му» [2], безучастно глядя на темно-серую поверхность. Казалось, он пытался пронзить взглядом толщу камня и увидеть прошлое — родные горы и реки своей прежней земли. Он знал: прошлое не вернуть. В том времени он сам давно был мёртв.

Пятнадцатилетний младший сын рода Е стал свидетелем истребления его семьи. На глазах мальчика японские солдаты вырезали весь город. В ярости, он догнал еще не снявшийся с места японский отряд, и, переодевшись в японского солдата, ворвался в японский военный лагерь. Ему удалось проникнуть в штаб и той же ночью, вооружившись штыком, он в одиночку убил несколько сотен человек.

Японцы были потрясены. Они бросили на его поимку стрелковый отряд, но безуспешно. Е Чжэнь, получив восемь ножевых ранений, ворвался в штаб и ударом пальца поразил в темя Идзуми Ичиро, сына генерал-лейтенанта, господина Ямадзи. Тот скончался на месте. Когда позже вскрыли тело, обнаружили, что его череп был раздроблен. Генерал-лейтенант пришёл в ярость и приказал тысячам солдат окружить убийцу. Е Чжэнь сражался всю ночь и лишь на рассвете, исчерпав силы, был убит. Эта история наделала шуму не только в японском кабинете министров, но и оставила кровавый след в родословной семьи Ямадзи. Даже спустя сто лет двоюродный брат нынешнего главы семьи Ямадзи – Хэй Цзе Чуань — знал эту тайну: когда-то один из сыновей старого патриарха погиб в окружении тысячи воинов от руки одного китайца.

Тем временем совсем стемнело. Незаметно начал накрапывать мелкий дождик. Желтоватый свет фонарей расплывался в туманной дымке. Е Чжэнь в оцепенении сидел перед стелой, совершенно не понимая, что делать. У него не было мобильного телефона, и он не знал, как позвонить родным. Отсюда до Даляня было почти сорок километров — пешком идти семь-восемь часов.

Единственная надежда — что учителя, вернувшись в школу, пересчитают учеников, обнаружат отсутствие одного и отправятся его искать. Но и эта надежда казалась призрачной.

Вдалеке появился мужчина в тёмно-сером кашемировом пальто. Он держал в руках черный зонт и бережно прижимал к себе букет цветов. Во взгляде, который незнакомец бросил на него, мелькнуло любопытство, однако мужчина не остановился. Подойдя к стеле, он возложил цветы и трижды низко поклонился.

Е Чжэнь всё так же неподвижно сидел в дождливой дымке. Мужчина постоял немного, что-то тихо бормоча, а затем повернулся и пошел прочь. Проходя мимо мальчика, он мягко опустил на землю свой зонт.

Е Чжэнь поднял голову — но тот уже ушел прочь. Юноша на мгновение застыл, а потом, опомнившись, достал из рюкзака пирожные, шоколад, солёные утиные яйца — всё, что приготовил для него Сюань Линь — и разложил перед стелой, взволнованно шепча: «Ешьте... это вам. Вы ведь никогда такого не пробовали. Это закуски нашего времени, лакомства. Раньше я и представить не мог, что из обычных продуктов можно приготовить еду в таком разнообразии. Наше время было куда беднее, правда?»

Он присел на корточки перед стелой, бережно стирая пыль с иероглифов.

«Люди этого времени живут очень изысканно: одежда, еда, дома, машины... Всё лучше нашего. Деньги тратят не задумываясь. Хорошей еды много, я всё перепробовал... только одного хочется — еще раз отведать утиных яиц, что дома солили...»

Мальчик свернулся клубочком у подножия стелы, прижавшись телом к холодному камню. Слёзы душили его, текли по щекам, капая на серый каменный постамент.

«Почему я остался один?» — дрожа всем телом, он сдавленно спросил: «Почему в этом мире вы оставили только меня?..»

Время летит неумолимо – минуло сто лет скорби. Канули в Лету, растворились на страницах истории родные и враги. И лишь пятнадцатилетний юноша одиноко и растерянно застыл на месте, неся в сердце столетнюю тяжесть пролитой крови и невыплаканных слёз. Неискоренимая ненависть, неизбывное одиночество. Во всем мире больше не осталось никого, похожего на него. Юноша навсегда утратил связь с этим шумным, оживленным миром. Какая же это была отчаянная, безнадёжная, бесконечная боль!..

Е Чжэнь бессильно скорчился у подножия стелы. И вдруг дождь прекратился. Тот самый мужчина в темно-сером пальто вернулся. Он держал над мальчиком зонт и, глядя на него сверху вниз спросил:

— Что с тобой?

Е Чжэнь поднял глаза. На длинных ресницах повисли капли дождя.

Мужчина присел на корточки, заглянув ему прямо в глаза.

— Уже поздно. Почему ты ещё не дома?

Он протянул руку и потрогал лоб мальчика — жара не было.

— Как тебя зовут?

— ...Е Шисань, — хрипло прошептал Е Чжэнь. — А вас?

Мужчина немного помедлил.

— Гу Чуань.

Он говорил бегло, но в произношении чувствовался легкий акцент — как если бы человек, привыкший разговаривать на диалекте, старательно выговаривал слова на путунхуа.

Е Чжэнь кивнул, вяло отозвавшись:

— А...

Мужчина внимательно осмотрел его. Одежда мальчика промокла насквозь, отчего он казался ещё более худым и жалким. Кожа на висках была бледной, почти прозрачной, настолько, что сквозь нее просвечивали тонкие голубоватые сосуды.

— Так не пойдет.

Гу Чуань протянул руку и помог Е Чжэню подняться.

— Где твой дом? Дай адрес, я отвезу тебя.

Сумерки сгущались. Тонкие струйки дождя в мягком жёлтом свет фонарей казались размытыми, скатываясь по стеклам машины.

Гу Чуань спросил, ведя машину:

— Ты местный, из Даляня?

Е Чжэнь кутался в светло-серый шерстяной шарф Гу Чуаня, отчего его лицо казалось еще более осунувшимся и бледным. В затуманенном стекле отражались его сонные, растерянные глаза.

— Нет, — ответил мальчик, — я из Люйшуня».

Гу Чуань повернул голову, и заметил кончик ушка, выглядывающий из-под густой копны волос.

— Тогда я отвезу тебя к...?

Е Чжэнь не знал, как объяснить свои отношения с семьей Сюань Линя, и наконец произнес:

— К приёмным родителям.

Гу Чуань согласно хмыкнул. Обычно он был немногословен, привык отдавать приказы и, находясь на высоте своего положения, не принадлежал к числу людей, которые любят совать нос в чужие дела. Но дорога была длинной, в салоне царила тишина, и монотонный шум дождя за окном вызывал тоску.

Немного погодя Гу Чуань снова спросил:

— А твои родители?

— ...Мертвы.

Гу Чуань удивился.

— Умерли?

— Да. – Е Чжэнь повернул голову и уставился на дворники, скользящие по лобовому стеклу. — Убиты каким-то японцем.

Голос его был ровным, но в нем звучала затаенная ненависть.

Гу Чуань с удивлением разглядывал профиль мальчика. Тот выглядел совсем юным — лет пятнадцать-шестнадцать, и был необыкновенно красив. Ребенок держался настороженно, но в то же время легко доверился незнакомцу, будучи уверен, что тот не причинит ему вреда, и без колебаний сел в его машину.

Странное сочетание противоречий.

Помолчав, Гу Чуань осторожно спросил:

— Почему... это случилось?

— Не знаю. Мои родители никогда не обижали японцев. Между ними не было ни вражды, ни обид. Но те всё равно их убили — да ещё гордились этим! Я не понимаю, как человек может так жестоко расправляться с теми, кто ему ничего не сделал. Они поступили хуже зверей, – Е Чжэнь запнулся, с трудом подбирая слова: — Наверное... японцы по природе такие.

Гу Чуань отвернулся и снова сосредоточился на дороге. Выражение его лица стало сложным.

— Моя мать тоже погибла. От руки китайца.

Е Чжэнь широко раскрыл глаза.

Мужчина пояснил:

— Моя мать... происходила из древнего и влиятельного японского рода. Мой биологический отец был китайским студентом, учился в Японии. Говорят, изучал авиационную промышленность. Но я никогда его не видел. Ко времени моего рождения он бросил нас с мамой , – Гу Чуань усмехнулся. Он вообще редко улыбался, а уж такая улыбка — печальная и беспомощная — появлялась на его лице и того реже. — Во время учебы в Японии, отец встретил и полюбил мою мать. Они стали жить вместе. После окончания университета он захотел увезти ее на родину, в Китай. Но... иногда люди не властны над судьбой. Она должна была остаться в Японии и умоляла любимого остаться с ней. Но отец настоял на отъезде. Вскоре семья матери сосватала её за другого. Жених принадлежал к одному из древнейших воинских кланов Японии. К своему ужасу, именно тогда она обнаружила, что беременна ... Мой отец уехал в Китай. Мать, стиснув зубы, вышла замуж и через восемь месяцев родился я. А отец так и не узнал, что у него есть сын.

Е Чжэнь задумался: как вообще китаец и японка могли полюбить друг друга и пожениться?

— Почему же твоя мама не сказала ему?

Гу Чуань вздохнул.

— Есть вещи, о которых невозможно говорить. К тому же... Ладно. Ты ещё ребёнок.

Е Чжэнь упрямо возразил:

— Любящие люди могут признаться друг другу во всём. Скажи — и проблема решится.

Гу Чуань смотрел на него и думал: так могут размышлять только дети — чистые, не изведавшие горечи жизни. Этот мальчик так красив – скольким же девушкам он разобьет сердце, когда повзрослеет? Если он сумеет сохранить эту чистоту, та, кого он полюбит, будет очень счастлива.

Е Чжэнь, помолчав, снова спросил: «А позже ты искал отца?»

— Да. Мать была несчастна в браке и умерла, когда я был ещё маленьким. При жизни, как бы о ней ни сплетничали, она держала язык за зубами и ничего мне не рассказывала. Только перед смертью призналась, что мой настоящий отец — китаец, и велела искать его на севере Китая.

Загорелся красный свет, Гу Чуань нажал на тормоз.

— Я был уверен, что она ненавидит этого мужчину. Но перед смертью она, обливаясь слезами, заставила меня пообещать: я должен постараться, чтобы отец признал меня.

Е Чжэнь слушал, затаив дыхание:

— А что потом?

Забавно, что Гу Чуань, который никогда никому не рассказывал историю своего рождения, поделился ею с совершенно незнакомым мальчишкой. Но Е Чжэнь слушал её, как увлекательную сказку, и не только не заразился печалью рассказчика, но даже поторапливал, желая услышать концовку.

— Да не было никакого «потом». Когда я, приложив немало усилий, наконец нашёл следы, оказалось, что мой отец давно умер. И умер даже раньше моей матери. — Красный сменился зеленым, Гу Чуань нажал на газ и закончил: — В Китае он так и не женился, не оставив мне даже сводных братьев.

Такая концовка явно оставила Е Чжэня неудовлетворенным. Мальчик надолго задумался и пытался возразить, однако так и не смог сформулировать свои мысли. В конце концов он лишь разочарованно вздохнул:

— Я решительно ничего не понимаю!

Гу Чуань едва заметно усмехнулся.

— Я тоже.

Но он знал: то, чего не понимает он, и то, чего не понимает этот ребёнок — совершенно разные вещи.

В этот момент Гу Чуань съехал с шоссе и сзади подъехал джип и дважды посигналил. Е Чжэнь выглянул наружу:

— А! Это машина моего папы!

Когда это мальчишка успел позвонить отцу? Гу Чуань удивился, заметив, что джип, мигнув поворотником, остановился на обочине. Е Чжэнь немедленно выскочил из машины. Выходя, он обернулся:

— Спасибо, что довез меня, незнакомец!

Мимолетный взгляд юноши в серой дождливой дымке был поразительно ярок. Казалось, он вобрал в себя весь свет и краски мира. Гу Чуань застыл, ошеломленно глядя на мальчика. Тот подбежал к джипу, и сидевший внутри молодой мужчина открыл дверь и крепко обнял его.

Гу Чуань, сам не зная почему, вдруг вспомнил стихотворение из «Манъёсю»: [3]

«Цвет лиловый получают, подмешав
В краску пепел от растения цуба...
В Цубаити
На скрещении дорог
Дева, что я встретил, — кто она?»

Вот и он встретил этого юношу на развилке дорог. Быть может, они больше никогда не встретятся. Даже если он спросит его имя — что это изменит?

И всё же... 

Гу Чуань горько усмехнулся про себя: сейчас ведь середина зимы, а не время цветения камелий. [4]

В этот момент из джипа вышел мужчина в чёрном. Не раскрывая зонта, под моросящим дождём он подошёл к машине Гу Чуаня и приветливо улыбнулся:

— Эй, брат!

Гу Чуань опустил стекло.

Мужчина, глядя на него сверху вниз, поблагодарил:

— Спасибо, что привез моего сына!

Он выглядел совсем молодым — чуть за тридцать — и называл себя отцом Е Шисаня, что выглядело довольно забавно.

— Ничего, — коротко ответил Гу Чуань. — Пустяки.

Мужчина — Сюань Линь — лишь улыбнулся, пристально взглянул на него и широким шагом направился прочь. Но одного взгляда было довольно! Гу Чуань внезапно напрягся, почувствовав исходящую от этого человека угрозу — невероятно властную, мощную, колющую, как игла. Это ощущение было настолько сильным, что его зрачки резко сузились, и он, не в силах пошевелиться, мог лишь наблюдать, как Сюань Линь невозмутимо удаляется.

Этот человек... чрезвычайно опасен!

Гу Чуань, выходец из воинского рода, привыкший к схваткам с сильными противниками, никогда ранее не ощущал в ком-то такой мощной, густой убийственной ауры — словно тот в любой момент способен уничтожить человека на месте.

Эта аура внушала каждому, кто осмеливался приблизиться, животный страх!

Гу Чуань уже много лет не испытывал подобного — чтобы его, опытного воина, так безжалостно подавляли. Он хмуро наблюдал за Сюань Линем, садящимся в джип. Автомобиль тронулся с места, поравнялся с ним и в знак благодарности попрощался коротким сигналом.

В этот момент в кармане пальто завибрировал телефон.

Звонил помощник, голос звучал взволнованно.

— Господин Хэй Цзе Чуань! Уже поздно. Где вы? Нам выслать за вами машину?

Гу Чуань помолчал мгновение, затем произнес:

— Не нужно. Ждите... я скоро вернусь.

Он ещё раз посмотрел в сторону, куда уехал джип. В серой дождливой дымке зимней улицы машина бесследно растворилась.

Комментарий автора:

Цубаки-хай (椿灰) в древней Японии — зола от сожженных листьев камелии; хайшилю \ цубаки (海石榴) — одно из названий камелии (досл. «морской гранат»). Хэй Цзе Чуань думает, что сейчас зима, а не время весеннего цветения горной камелии.

[1] Название главы взята из последней строфы танки №3101  сборника древней японской поэзии «Манъесю»:

紫者
灰指物曽
海石榴市之
八十街尓
相兒哉誰

むらさきは
はひさすものぞ
つばいちの
やそのちまたに
あへるこやたれ

Цвет лиловый получают, подмешав
В краску пепел от растения цуба...
В Цубаити
На скрещении дорог
Дева, что я встретил, — кто она?

В песне упоминается о древнем обычае окрашивания: чтобы получить лиловый цвет, жгли растение цубаки (или цуба) и пепел подмешивали к краске, получаемой от мурасаки (см. п. 3099). Первые две строки являются "дзё" — "введением" к основному содержанию песни. Связью служит название местности Цубаити, в состав которого входит слово "цуба", по-видимому, здесь в большом количестве росли цуба, которыми пользовались для окраски, это и определило зачин песни.

Однако в тексте романа приведен, вероятно, перевод этого стихотворения на китайский язык:

椿灰染紫色，

行至海石榴；

相逢在歧路，

敢问尔芳名？

Что можно перевести примерно так:

Цвет золы камелии

С алым смешался цветом...

В Цубаити

Встретившись на развилке дорог —

осмелюсь спросить твоё имя?

[2] Ваньчжун му (万忠墓) — «Могила десяти тысяч, сохранивших верность». Это захоронение жертв резни в Люйшуне (Порт-Артуре) во время Японо-китайской войны (1894-1895), когда японские войска убили тысячи китайских солдат и мирных жителей.

[3] Манъёсю (万葉集) — «Собрание мириад листьев» или «Антология на десять тысяч поколений» — древнейшая и наиболее почитаемая антология японской поэзии (конец VII–VIII вв.). Включает более 4500 стихотворений. Цитируемое пятистишие (танка) является классическим примером «поэзии встречи».

[4] В стихотворении описывается встреча на перекрестке весной, когда цветет камелия, и лирический герой, очарованный, осмеливается спросить имя встречной девушки. Гу Чуань (Хэй Цзе Чуань), думая о мимолетной встрече с Е Чжэнем, примеряет эту ситуацию на себя. Но он с горечью отмечает несовпадение сезона — сейчас зима, а не весна, и, возможно, подразумевает, что не имеет права даже на эту мимолетную поэтичную встречу, потому что он японец?