Tokyo Revengers

Манджиро Сано (Майки)

 Майки встретил тебя у двери с привычной улыбкой, но в глазах уже читалось беспокойство. Ты шаталась на пороге, бутылка в твоей руке дымилась холодом, а взгляд ускользал в пол.

— Что за повод пить в понедельник? — спросил он, но в голосе уже не было шутки.

Ты подняла на него мутные глаза, и слова вырвались сами, будто прорвав плотину:

— Я... изменила тебе.

Тишина.

Он не закричал, не бросился к тебе с упрёками. Просто отступил на шаг, будто ты внезапно стала чужим человеком.

— Почему? — только и выдохнул он.

Ты не знала, что ответить. Алкоголь? Скука? Минутная слабость? Всё это звучало бы как жалкие оправдания.

Но вдруг он взял тебя за плечи, пристально посмотрев в глаза:

— Ты хочешь, чтобы я ушёл?

Ты заплакала.

— Нет.

— Тогда зачем сказала?

— Потому что... ты заслуживаешь правды.

Он закрыл глаза, будто считал до десяти, потом выдохнул:

— Я не прощу тебя сегодня. Может, не завтра. Но если ты готова бороться за нас...

Он протянул руку.

— ...то я пока не ухожу.

Кен Ругуджи (Дракен)

Когда Дракен переступил порог дома, его сразу же охватило странное чувство. Воздух был тяжелым, словно пропитанным статическим напряжением. В зале, приглушенно освещенном мерцающими свечами, сидела Эмма.

Она восседала на диване, облаченная в белоснежное платье, а фата, словно паутина, ниспадала с ее плеч. Но это не был образ невесты — скорее, пародия на него. Ее губы растянулись в жуткой ухмылке, а глаза, холодные и не моргающие, сверлили его насквозь.

— Что ты здесь делаешь? — голос Дракена прозвучал резко, но в нем дрожала едва уловимая тревога. Он огляделся. — Где Т/И?

Эмма медленно наклонила голову, словно кукла на сломанной пружине.

— Зачем тебе она? — ее голос был сладким, как яд. — Ты всё ещё считаешь её любимой? После её... поступка?

Дракен сжал кулаки.

— О чем ты? — прошипел он.

Эмма рассмеялась — сухо, безжизненно.

— Она изменила тебе. С твоим лучшим другом.

Тени вокруг будто сгустились, а слова повисли в воздухе, как нож, готовый обрушиться вниз.

Глаза Дракена сузились, в них вспыхнуло что-то дикое — не то ярость, не то ледяное недоверие. Он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг будто содрогнулся.

— Ты лжёшь.

Его голос был низким, опасным, как рычание зверя перед прыжком. Но Эмма лишь рассмеялась, запрокинув голову.

— Почему бы тебе не проверить самому? — она протянула ему телефон. На экране — размытые фото, чужие переписки... ничего однозначного, но достаточно, чтобы поселить червяка сомнения.

Такаши Мицую 

Слова повисли в воздухе, как нож, занесенный для удара. Такаши больше не сдерживался — его пальцы впились в твои плечи, тело напряглось, как тетива лука перед выстрелом.

— Ты уходишь? Просто так? Без разговоров, без...

Голос дрогнул, но в глазах уже не было прежней боли. Только пустота. И что-то еще.

Что-то опасное.

Ты попыталась отстраниться, но он резко дернул тебя за руку, заставив вскрикнуть.

— Ты думаешь, это конец? — его дыхание обожгло щеку. — Ты ошибаешься.

Он толкнул тебя на кровать. Твое сердце бешено заколотилось — ты никогда не видела его таким. Никогда не боялась его.

До этого момента.

Его руки сжали твои запястья, пригвоздив к матрасу. Боль пронзила тело, но хуже было другое — ледяная ярость в его глазах.

— Ты не уйдешь, — прошептал он. — Пока я не решу, что с тобой делать.

Кавата Нахоя

Ты сидела на лестнице, сжимая колени дрожащими пальцами. Слёзы катились по щекам, оставляя солёные дорожки на коже. В ушах гудело, а в груди ныло так, будто кто-то вырвал кусок сердца.

— Что случилось?

Голос Нахои прозвучал тихо, осторожно. Он присел рядом, его плечо коснулось твоего, тёплое и знакомое. Ты подняла заплаканные глаза — и увидела его лицо, такое родное, такое любимое. От этого стало ещё больнее.

Ты снова разрыдалась.

Нахоя молча приобнял тебя, прижал к груди. Его пальцы вцепились в твой свитер, будто он боялся, что ты исчезнешь.

— Я... я изменила тебе... — выдохнула ты, едва слышно.

Тишина.

Его тело вдруг окаменело. Руки, только что так крепко державшие тебя, разжались. Он отстранился — медленно, будто в замедленной съёмке.

Ты посмотрела на него сквозь слёзы — и испугалась.

Его глаза, всегда такие мягкие, стали пустыми. Будто в них погас свет.

— Нахоя...

Он встал. Резко. Без слов. Без криков. Без упрёков.

Просто развернулся и ушёл.

И не обернулся ни разу.

Кавата Соя

Соя вернулся. Дверь захлопнулась с такой силой, что дрогнули стены. Ты подняла глаза от чашки - и ледяной ужас сковал тело. Его спокойствие испарилось. В глазах горело что-то чужое, нечеловеческое.

-Ты даже не представляешь... - его голос звучал хрипло, будто сквозь стиснутые зубы.

Ты инстинктивно отпрянула, когда он резко шагнул к плите. Его пальцы обхватили ручку чайника - из носика вырвался клубок пара.

Сердце замерло. Время растянулось.

Он швырнул чайник в стену рядом с твоей головой. Фарфор разлетелся осколками, брызги обожгли щёку.

-Вот что ты сделала с нами,- прошипел он, опрокидывая твою чашку на стол. Горячая жидкость растеклась, как кровавое пятно. -Тебе больно? Теперь ты понимаешь?

Ты не успела ответить - он уже выходил, хлопнув дверью так, что задрожали стекла.

Оставшись одна, ты тронула дрожащими пальцами обожжённую кожу. Это была не просто боль. Это был рубец, который останется навсегда.

Шиба Хаккай

Ты замерла на пороге, глотая комок в горле. Вещи — твои платья, книги, даже мелкие безделушки — были разбросаны по полу, будто пронесся ураган. Но это не был беспорядок. Это был приговор.

Под ногами хрустнуло стекло. Разбитая рамка. Твоё лицо на фотографии — перечёркнутое красным маркером.

Сердце колотилось так громко, что ты почти не услышала шаги.

Он стоял за твоей спиной.

— Нравится? — его голос был тихим, почти ласковым.

Ты медленно обернулась.

В его руке блеснуло лезвие.

Но страшнее ножа были его глаза — пустые, как заброшенный дом.

— Я просто хотел, чтобы ты почувствовала то же, что и я.

Он бросил нож к твоим ногам.

— Убирайся. Пока я не передумал.

Кейске Баджи

Баджи ввалился в дверь с размаху, его грязные ботинки оставили кровавые следы на полу. В руке он сжимал мокрый от крови холщовый мешок, из которого сочилась алая капля на паркет.

Плюх.

Он швырнул его к твоим ногам.

— Сюрприз, сучка! — его голос звенел, как надтреснутый колокольчик.

Ты застыла, глядя, как содержимое мешка принимает ужасно знакомую форму...

— Вырезал аккуратненько, с корнем! — Баджи весело топнул ногой, брызги красного расцвели на стене. — Твой ублюдок теперь настоящая киска!

Он захохотал, склонившись пополам, будто рассказывал самую смешную шутку на свете.

Твой взгляд упал на его пояс — там висел окровавленный охотничий нож... и пара медицинских зажимов.

— Хирург-хуирург! — он щёлкнул пальцами перед твоим лицом. — А теперь, грязная шлюха, давай обсудим твои сиськи...

Его пальцы впились в ворот твоей кофты с мокрым хрустом.

Мацуно Чифую

Ты очнулась от резкой боли в запястьях — верёвки впивались в кожу, прижимая твоё тело к холодной стене. Перед тобой, на стуле, сидел Чифую. Его пальцы лениво перебирали три ручки — обычные шариковые, чёрные, с серебристыми клипами.

— Интересно, каково это — изменять? — он наклонился вперёд, и в его глазах вспыхнуло что-то нечеловеческое.

Ты попыталась закричать, но кляп глушил звук.

— Давай проверим.

Он встал, медленно, как хищник. Прицелился.

Первая ручка вонзилась тебе в бедро.

Боль вспыхнула белым огнём. Ты завыла сквозь ткань.

— Нет? Не то? — он щёлкнул языком. — Может, глаз?

Он откинул руку — и бросил вторую.

Ты дернулась в сторону, но верёвки не пустили.

Удар.

Тёплая жидкость залила щёку.

— Теперь понимаешь?

Его пальцы сжали последнюю ручку.

Инуи Сейшю (Инупи)

Ты не помнишь, как долго пролежала в ванне, наполненной не водой, а бумагами. Обычными, скучными — отчётами, договорами, бесконечными списками дел. Они впитывали влагу с твоего тела, размокали, превращаясь в бесформенную массу.

Инупи сидел на табурете у двери, его пальцы судорожно сжимали край сиденья. Но лицо... Лицо было пустым. Будто все эмоции вытекли из него, как вода из проржавевшей трубы.

— Значит, ты не стала ждать, — его голос звучал хрипло, будто он неделю не пил воды. — Не дождалась, пока я сорву для тебя звезду с неба.

Ты хотела ответить, но язык будто прилип к нёбу.

Он усмехнулся, но в его глазах не было ни злости, ни боли — только холод.

— Ты ушла к другому. Тихо. Без слов. Но тайны, как и трупы, всегда всплывают. Его взгляд скользнул по ванне. — Как дохлая крыса в луже.

Ты не успела понять, что он достаёт из кармана. Только мелькнул огонёк зажигалки, короткий свист в воздухе — и бумаги вокруг тебя вспыхнули.

Инупи не торопился. Он вышел так же медленно, как когда-то заходил в твою жизнь. Без оглядки.

Дверь захлопнулась. Теперь его ничто не держало. Даже работа.

Коконой Хаджиме (Коко)

 Ты лежала посреди пшеничного поля, связанная, с землёй во рту. Сухие стебли впивались в кожу, солнце слепило глаза, но ты уже не могла закрыть их — только смотреть в бесконечное небо, пока слёзы медленно стекали в пыль.

Коко стоял над тобой, его тень перекрывала свет. В руках он держал нож, но не для тебя — он просто чистил им грязь из-под ногтей.

— Я бы мог убить тебя сам, — его голос был спокоен, как ветер над полем. — Но это слишком милостиво.

Ты попыталась закричать, но земля во рту превратилась в глиняный ком, а твой стон потерялся в шелесте колосьев.

— Ты любила поле, — он наклонился, и его дыхание пахло дымом и мятой. — Так умри в нём.

Он развязал твои ноги, но руки оставил стянутыми. Потом встал, отряхнул штаны и медленно пошёл прочь, не оглядываясь.

Ты услышала рёв двигателя.

Трактор.

Он ехал медленно, будто давая тебе время осознать. Ты дергалась, но верёвки не рвались. Ты плакала, но слёзы не смывали землю с губ.

А потом — грохот, тьма.

И тишина.

Без пощады. Без последних слов.

Только пшеница, примятая твоей кровью, да далёкий смех Коко, растворяющийся в ветре.

Курокава Изана

Ты стояла на кухне, обнимая себя за плечи, готовая рыдать, но слёзы уже высохли. Всё, что осталось — дрожь в коленях и ком в горле.

«Если честно признаюсь, он поймёт...»

Как же ты ошиблась.

Твой муж сидел за столом, медленно водя лезвием ножа о точильный камень. Ш-ш-ш-ш... Металл пел тонким, звенящим звуком, будто предупреждая: «Не двигайся».

— Я... Я больше так не буду, — твой голос сорвался на шёпот.

Он не ответил. Только перевернул нож, проверил острие пальцем и удовлетворённо кивнул.

— Знаешь, дорогая, — он поднял на тебя глаза, и в них не было ни злости, ни боли. Только спокойствие. Холодное, как сталь. — Из тебя получится отличная колбаса.

Ты застыла.

Потом он встал.

И медленно пошёл к тебе.

Хайтани Ран

Ты сидела на краю дивана, сжимая в руках стакан с чаем, который уже давно остыл. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он услышит его даже через стену. Но говорить было нужно.

— Я не знаю, как ты это воспримешь... — голос дрогнул. — Но лучше тебе знать правду.

Ты подняла на него глаза. Он сидел напротив, неподвижный, как камень. Его пальцы медленно сжимали подлокотник кресла, но лицо оставалось бесстрастным.

— Я изменила тебе. Не один раз. -Ты закрыла глаза, чтобы не видеть его реакцию. — Вчера я не была у мамы. Я была у него.

Тишина.

Потом он резко встал.

— Ты же знаешь... — его голос был тихим, но каждое слово падало, как приговор. — Пули летят в спину. И не пролетают мимо.

Ты не успела ничего сказать. Он уже надевал куртку у двери, даже не взглянув на тебя.

— Ран...

Но дверь захлопнулась.

Ты осталась одна, с его словами, которые не понимала.

Хайтани Риндо

Ты прижалась спиной к кафельной стене ванной, чувствуя, как холод плиток проникает сквозь тонкую ткань халата. Риндо стоял перед тобой, его дыхание было тяжелым и прерывистым, а в глазах горел какой-то неестественный блеск.

— Неужели он лучше меня? — его голос сорвался на хриплый крик, срываясь где-то на высокой ноте. Слюна брызнула тебе в лицо. — Надеюсь этот ублюдок оплатит тебе лечение у стоматолога!

Ты попыталась что-то сказать, но в этот момент его пальцы впились в твои волосы, резко запрокидывая голову назад. Удар затылком о плитку ослепил на секунду белой болью.

Первый зуб вырвался с мокрым хрустом.

Ты закричала, но он заткнул тебе рот своими окровавленными пальцами.

— Тише, дорогая, — прошептал он, и в его голосе вдруг появились какие-то нездоровые нотки нежности. — Я же делаю это для тебя.

Второй зуб оказался крепче. Риндо пришлось повозиться, и ты почувствовала, как трескается корень, как рвутся десны. Кровь хлынула теплым потоком по подбородку, заливая шею, проникая под халат...

Где-то вдали, сквозь туман боли, ты услышала, как упал на пол белый кусочек эмали.

— Тридцать два... — бормотал Риндо, уже больше самому себе. — Тридцать два раза ты мне изменила...

Его пальцы снова полезли в твой рот.

Санзу Хариучие

Ты в ярости била кулаком по столу, отчего по комнате разлетелись пустые блистеры от таблеток.

— Ты сам во всём виноват! — твой голос сорвался на визг. — Стоило тебе прислушаться к моим словам! Бросить эти чёртовы наркотики!

Санзу вдруг обмяк. Его плечи ссутулились, а в глазах появилась мокроватая поволока раскаяния. Он сделал жалкое, детское лицо — то самое, перед которым ты никогда не могла устоять — и потянулся к твоей руке.

— Ты права, любимая... — его голос дрожал. — Это я виноват...

Он притянул тебя ближе. Ты почувствовала знакомый запах его кожи — дешёвый одеколон с горьковатым шлейфом химии. Его губы коснулись твоих, и ты машинально приоткрыла рот, как делала сотни раз за эти пять лет.

В этот момент его язык грубо протолкнул в твое горло что-то твёрдое.

Ты попыталась отпрянуть, но его ладонь уже сжала твой нос, перекрывая дыхание. Глоток. Ещё один. Таблетки скользнули вниз, оставляя после себя жгучую горечь.

— Вот видишь, — Санзу вытер твои слёзы большим пальцем, нежно, как делал после ваших ссор. — Теперь мы вместе.

Где-то за спиной упал пустой блистер.

"Феназепам. 10 таблеток. Максимальная разовая доза — 1."

Ты попыталась встать, но колени вдруг стали ватными.

А он уже набирал номер в телефоне.

— Скорая? — его голос звучал неестественно бодро. — Да, передозировка. Нет, не у меня. У моей девушки.

Последнее, что ты увидела — его улыбку. Та самая, из-за которой ты когда-то влюбилась.

Казутора Ханемия

Ты уткнулась лицом в его рабочие брюки, вдыхая знакомый запах стирального порошка и металла. Его пальцы медленно водили по твоим волосам - слишком медленно, будто он считал каждый локон.

— Меня... меня заставили, — твой голос разбился о колени, превращаясь в нечленораздельные всхлипы.

Казутора молчал.

В тишине кухни было слышно, как капает вода из недокрученного крана. Кап-кап-кап. В такт его пальцам в твоих волосах.

Вдруг его рука замерла.

— Я знаю, — он сказал так тихо, что ты едва расслышала. — Я видел синяки.

Ты подняла заплаканное лицо. Он смотрел не на тебя, а куда-то за твою спину, где на холодильнике висел ваш свадебный снимок. В его глазах не было ни гнева, ни боли. Только пустота.

— Я прощаю тебя, — Казутора аккуратно поднял тебя с колен, будто боялся сломать.

Такемичи Ханагаки 

Ты сидела на парковой скамейке, сжимая в руках бумажный стаканчик. Его кофе всё ещё был тёплым. Всего полчаса назад его губы касались этого края.

— Выбор за тобой, — сказала ты, глядя ему вслед. — Я изменила лишь раз.

Такемичи замер на мгновение. Ты знала этот жест — он собирался что-то сказать, повернуться, вернуться. Но вместо этого просто поправил воротник пальто и зашагал прочь, растворяясь в утреннем тумане.

Наото Тачибана

Твой чемодан стоял у порога, аккуратно упакованный — он даже не забыл твой синий шарфик, который ты всегда носила зимой. Как трогательно.

Наото стоял в конце коридора, спиной к окну. Вечернее солнце резало глаза, превращая его силуэт в черную безликую тень. Только сжатые кулаки выдавали ярость — белые костяшки, каждый сустав напряжен до дрожи.

— Я могла бы объяснить... — голос предательски сломался.

Он резко поднял руку. Стоп.

— Не надо.

Тишина. Где-то на кухне капал кран — ритмично, как отсчет последних секунд.

— Ты забыла телефон, — бросил он вдруг и швырнул аппарат тебе под ноги. Экран треснул ровно пополам, прямо по фото на заставке — вашей совместной фотографии у моря.

Ты потянулась за чемоданом.

— И возьми свою дурацкую пудру

Шуджи Ханма

Ты чувствовала, как лезвие скользит по щеке — неглубоко, аккуратно, будто он поправлял тебе макияж. Но вместо тонального крема на пальцах Хаемы алела твоя кровь.

— Не шевелись, — он дышал ровно, как хирург на операции. 

Ножницы щёлкнули возле виска, отрезая прядь волос. Потом лезвие опустилось ниже, к шее. Холодный металл дрожал в такт твоему пульсу.

Ты пыталась кричать, но рот был заклеен скотчем. Остатки твоей помады теперь размазались по липкой ленте.

— Вот видишь, — он отрезал ещё один локон и бережно положил его в коробочку от твоих серёжек. — Теперь ты всегда будешь со мной.

Шиничиро Сано

Сано гладил тебя по волосам, его пальцы дрожали, будто просили прощения у каждой пряди. Ты всхлипывала, уткнувшись лицом в его потрепанную футболку — пахло дешевым стиральным порошком и тем самым одеколоном, который ты подарила ему на годовщину.

— Не плачь, милая, — его голос звучал хрипло, будто он сам вот-вот разрыдается. — Это не твоя вина.

Ты чувствовала, как его рука скользит по твоей спине, обходя синяки — те самые, что оставил он, чье имя теперь висело между вами незримой гильотиной.

Сано вдруг привлек тебя ближе, прижал к груди так сильно, что стало больно.

— Это я отпустил тебя одну... — прошептал он в твой висок, и ты почувствовала, как по его щеке скатывается что-то горячее. — Я должен был защитить тебя.

Вакаса Имауши

Балкон вашей съёмной квартирки. Полночь. Две пустые пивные бутылки между вами, как немые свидетели. Вакаса только что узнал об этом — случайно нашёл переписку в твоём старом телефоне. Год назад. В день, когда он впервые сказал "я тебя люблю".

— Пиздец у тебя секретики, — он хмыкнул, закуривая. Оранжевый огонёк зажигалки осветил его кривую ухмылку.

Ты фыркнула, толкнув его плечом:
— Радуйся что не с твоим батьканом спала!

И вы оба грохнули в истерике.

Где-то внизу бабка крикнула "тише там, бляди!", отчего вам стало ещё смешнее. Вакаса, давясь смехом и дымом, потянулся к тебе:

— Ну и мразь же ты... — его губы обжигали твою шею, пахли табаком и той самой дешёвой водкой, с которой всё началось.

А потом он резко прикусил твою кожу — не больно, но с намёком:

— Теперь-то ты моя, да?

Какучо Хитто 

Вы валялись на кухонном полу, облитые закатным светом через грязные окна. Между вами — пластиковый контейнер с клубникой, купленной по акции 

— Я тебе тоже изменил, — твой муж запихнул в рот ягоду, жевал, говорил сквозь мякоть: — Только когда мы начали встречаться.

— Вот же зараза. Я же тебе изменила, когда у нас только симпатия была.

Он рассмеялся, пнул тебя носком:
— Ой, да ладно тебе, ну было и было.

И протянул тебе самую красную клубнину. Сахарная. Слегка помятая.

Такуя Ямамото 

Ты проснулась в холодном поту, вцепившись в его рубашку. За окном лил дождь, стуча по подоконнику как назойливые мысли.

— Такой жуткий сон приснился... — твой голос дрожал.

Он повернулся, глаза еще мутные от сна:
— Какой?

Ты прижалась к его груди, вдыхая знакомый запах:
— Будто я изменила тебе с парнем подруги. -Пауза -Фу, какая мерзость... Никого лучше не нашли.

Он резко приподнялся на локте:
— Эй!

Ты рассмеялась, целуя его в подбородок:
— Ладно-ладно, я шучу!