Три сотни лет без бессмертных

Ещё в те времена, когда в мире существовало лишь Божественное дерево, и не было ни бессмертных, ни храмов, люди уже занимались совершенствованием духа. Но у каждого из них были свои практики, они действовали в одиночку, редко собирались вместе, и не было единой системы.

На юго-западе преобладали необычные искусства — там изучали управление марионетками, практики ядов и магические печати. На севере, от горы Тайинь до Мяньчжоу на побережье Бескрайнего моря царили холод и лёд, там изучали огненные эликсиры, медитации и талисманы. А на юго-востоке, где часто бушевали войны, совершенствующиеся склонялись к постижению Дао через меч.

Сражения на мечах неизбежно подразумевали соревнования, и, поскольку на юго-востоке было много городов, взаимодействие между практикующими углублялось. Именно там и возникли первые школы совершенствующихся.

Среди этих школ две просуществовали сотни лет и стали самыми известными и крупными. Это были клан Фэн из Мэнду и клан Хуа из Чуньфаня.

Потомкам было известно лишь, что эти два великих клана обосновались недалеко друг от друга, были близкими друзьями и тесно общались. Но мало кто знал, что изначально они были одним целым.

Предки кланов Фэн и Хуа учились у одного и того же наставника, постигая искусство меча, их можно было назвать братьями по учению.

Хотя они и были одного поколения и имели одного наставника, их характеры были совершенно разными, один был яростным и резким, другой — спокойным и мягким.

Клан Хуа придерживался более мягкого стиля.

Поскольку они вышли из одной школы, были братьями по учению, основали свои кланы и создали собственные школы, их неизбежно часто сравнивали. Чья школа более известна? Чья техника эффективнее? Чьи ученики боле выдающиеся?

Но в те времена клан Хуа был совершенно незаметным и в любом сравнении оказывался в проигрыше.

Когда совершенствующиеся упоминали клан Хуа, самой частой оценкой было: «Посредственный талант».

Так прошло сто лет, сменилось несколько поколений, и вот в посредственном клане Хуа появилось исключение.

Это был старший сын главы клана того времени, его звали просто «Синь». С ранних лет он проявлял необычайные способности. В то время как другие ученики с трудом запоминали удары мечом и едва могли удержать клинок, он уже мог сражаться со старшими братьями-наставниками, используя лишь ветку.

А ему ещё не было семи лет.

В те времена ходило много слухов о том, как кто-то в юности обладал особой проницательностью и судьбоносной связью с небесами, но, повзрослев, оказывался ничем не примечательным.

Для клана Хуа, который на протяжении столетий считался «посредственностью», появление такого одарённого ребёнка стало редкой возможностью — и упускать её было нельзя. Они не могли расслабиться ни на минуту, опасаясь, что этот редкий талант станет посредственностью, если за ним не уследить.

Так что начало допроса главы бессмертных Мин'У Хуа Синя было наполнено повторяющимися, монотонными воспоминаниями...

Ученики школы Хуа в основном обучались в Зале учеников. Дети главы клана тоже проводили время среди них. Они часто играли в резиденции, но Хуа Синя поселили в высоком павильоне рядом с тренировочным полем.

В павильоне было несколько этажей. Верхний — для медитации, средний — для чтения книг и учёбы, нижний — зал целителей, приёмный зал и место для сна. До совершеннолетия он все свои дни посвящал только практике. Кроме ежегодных церемоний поклонения в конце года, он почти не покидал этот павильон.

Глава семьи также никому не разрешал приближаться сюда, чтобы не мешать его занятиям.

В те годы человеком, которого он видел чаще всего, был наставник, учивший созданию формаций и эликсиров. Говорили, что у этого наставника был суровый характер, он всегда хмурился, так что у него образовались глубокие морщины у носа, так что выглядел он крайне неприветливо.

Говорили, услышать от него похвалу было труднее, чем вознестись на небеса, а вот упрёки сыпались постоянно. Но в высоком павильоне клана Хуа всё было наоборот — ни единого упрёка.

Поначалу он часто не мог сдержать восхищения, говоря, что Хуа Синь и правда «редкий талант, встречающийся раз в сто лет», необычайно одарённый. Позже эти похвалы, повторяясь, стали однообразными, и их стало меньше.

А потом наставник иногда начинал выглядеть озабоченным и без причины вздыхал.

Хуа Синь редко интересовался чужими делами, поэтому, слыша эти вздохи, он продолжал переписывать книги о формациях и рецепты эликсиров, не прерываясь.

Однажды учитель вдруг посмотрел ему прямо в глаза, так ясно и прямо, что он отложил кисть и поднял взгляд: «Учитель вздыхает из-за меня?»

Тот долго молчал, затем ответил: «Я вижу, как все ученики клана Хуа занимаются в зале. Есть те, кто усерден и трудится, есть те, кто шутит и играет. Лишь старший молодой господин с детства сидит здесь, изо дня в день практикуясь без отдыха. Разве ты не чувствуешь обиды?

Хуа Синь спокойно ответил: «В детстве я иногда ленился. Потом — больше никогда».

Наставник продолжил: «Обычно я ругаю учеников за недостаток усердия. Но тебе хочется сказать: отдохни, позволь себе иногда поиграть».

Хуа Синь ответил: «Я доставил много хлопот наставнику».

Сказав это, он спокойно отвел глаза и снова взялся за кисть.

Наставник замер на мгновение, затем не выдержал и спросил: «Старший молодой господин так усердно тренируется, чтобы опровергнуть суждения посторонних? Чтобы вернуть клану Хуа доброе имя?»

Хуа Синь слегка удивился такому вопросу.

Не успев ответить, он увидел, что наставник уже понял: «Видимо, нет. Тогда зачем? У совершенствующихся всегда есть цель. Но в тебе я её не вижу».

«К чему обычно стремятся совершенствующиеся?» — спросил Хуа Синь.

Наставник ответил: «Большинство — к бессмертию. А ты?»

Он ответил спокойно: «Я никогда об этом не задумывался».

Ему едва исполнилось двадцать — он ещё не боялся жизни и смерти.

Наставник кивнул: «Так я и думал. Сначала человек у человека должно появиться что-то или кто-то, к чему он будет привязан, только тогда он захочет бессмертия».

Он добавил: «Некоторые совершенствуются, чтобы защитить кого-то — одного или нескольких. Есть ли у старшего молодого господина такой человек?»

Хуа Синь ответил: «Нет».

С детства он жил в уединении, даже родственники были для него почти чужими. Он давно привык к этому.

Если бы он встретил демонов напавших на невинных, он, конечно, вмешался бы — будь то ради клана Хуа или случайных прохожих. Но можно ли это назвать это причиной для тренировок? Вряд ли.

Что уж говорить о «том самом человеке, которого хочется защитить», такого точно не было.

Заметив озабоченность наставника, он мягко сказал: «Если совершенствоваться ради защиты одного или нескольких, путь будет слишком коротким».

Наставник впервые услышал от него о «пути», и его беспокойство немного утихло: «О?»

Хуа Синь сказал: «Если те, кого хочется защитить, исчезнут, что тогда? Оставить всё или искать новую опору?»

Учитель кивнул: «Действительно».

Он заколебался, а потом спросил: «Тогда... что думает старший молодой господин?»

Хуа Синь задумался: «Если нет такого человека, которого хочется защитить, и нет цели, к которой хочется стремиться, — тогда можно делать что угодно. И не наступит день, когда всё рухнет».

Наставник смотрел на него и долго не мог сказать ничего.

Наконец он произнёс: «В этом есть логика. Надеюсь, ты останешься таким — это к лучшему. Так можно постичь великий путь».

Он сделал паузу и замолчал.

Хуа Синь всегда знал: у этих слов было продолжение. Если есть «оставаться таким — к лучшему», значит, есть и «но если однажды всё изменится». Но тогда ему было всё равно — ведь для него достаточно первой части. Вторая часть его не касалась.

***

Первая часть слов наставника оказалась пророческой.

Хуа Синь достиг великого мастерства в юном возрасте. После совершеннолетия он больше не запирался в павильоне. Он занимал высокое положение в семье Хуа, порой даже превосходя главу клана, но редко вмешивался в дела семьи.

Он часто путешествовал, помогал по мере сил, но в общении с людьми оставался прежним — умеренным.

За несколько десятилетий он постепенно превратился из старшего молодого господина Хуа в «мастера» и «старшего», но когда кто-то упомянул при нем «старого друга», первое, о чем он подумал, был его наставник, который обучал его формациям и алхимии.

Возможно, потому что тот наставник когда-то искренне говорил с ним о таких вещах.

Он поддерживал связь с тем наставником, нечасто обмениваясь посланиями.

Благодаря ему клан Хуа за эти годы приобрел некоторую известность.

Но он не придавал этому особого значения.

Однажды при нём упомянули о клане Фэн. Говорили, что у них появился талантливый потомок, весьма одарённый. Жаль только, что он женился сразу после достижения совершеннолетия, завёл детей и забросил практику. А ещё более прискорбно — оба его ребёнка умерли пару дней назад.

В тот день Хуа Синь как раз проходил через Мэнду и издали взглянул на дом Фэн.

Огромная резиденция была украшена белыми фонарями. Тот самый очень талантливый потомок провожал гостей, он был совершенно сломан.

Это был первый раз в жизни, когда он увидел, что совершенствующийся может быть настолько подавленным из-за вопроса жизни и смерти.

***

Хуа Синь не был чужд пониманию жизни и смерти. Напротив, за годы странствий он видел множество расставаний и потерь, он мог понять причины человеческой скорби, и это иногда трогало его сердце.

Но таким был его характер — даже если он был растроган, оставался «умеренным» и никогда не терял самообладания.

Такой характер сохранялся у него очень долгое время.

Позже, когда Божественное дерево исчезло, а в девятых небесах появился Сяньду, ему посчастливилось стать одним из первых вознёсшихся бессмертных и даже стать главой Линтая. И поэтому его «умеренное» сочувствие стало ещё более поверхностным.

Потому что с тех пор, глядя на мир людей, он видел бесчисленные размытые лица, а не кого-то одного, рыдающего в отчаянии.

Он думал, что больше никогда не будет тронут из-за страданий какого-то определённого человека. Но однажды он получил послание из мира людей.

Это послание было написано на особой бумаге с лёгким запахом трав и настоек, очень знакомым Хуа Синю.

Наставник, который обучал его формациям и алхимии и которого он считал «старым другом», всегда использовал такую же бумагу для передачи сообщений.

Позже он ушёл из жизни, а перед смертью оставил ему последнее письмо. Там было написано, что его единственная дочь ещё жива, и он не знает, как в будущем сложится её жизнь. Он просил его при случае навещать её время от времени.

Дочь наставника жила в Ванду, выйдя замуж за управляющего Павильона Вэньтянь. Тогда этот Павильон занимался предсказаниями и был связующим звеном между миром людей и двенадцатью бессмертными Линтая.

Хуа Синь принял поручение наставника и иногда спускался в мир людей. Со временем его стали уважительно называть «бессмертным другом» этого человека.

Послание, которое он получил в тот день, было от этой пары.

Но оно прошло через множество препятствий——

Когда оно дошло до него, всё уже изменилось. Управляющего и его жену оклеветали, и они погибли. Их единственный сын давно исчез из Ванду и с беженцами скрывался в горах.

В те годы Сяньду процветал, а в мире людей царила смута.

В горах и лесах свирепствовали демоны и злые духи, от ребёнка, не умеющего пользоваться магией, скорей всего, не осталось даже костей.

Хуа Синь ожидал этого, но все равно спустился в человеческий мир.

И нашёл его. С одним выколотым глазом, с хромой ногой, весь в крови, тот уставился на него в упор.

Он ожидал, что мальчик будет плакать от боли, страха или обиды.

Большинство обычных смертных сделали бы так. Но тот ребёнок не плакал.

Юноша лишь покрасневшими глазами смотрел на него, а затем впился зубами в его руку.

Спустя долгие годы он наконец увидел лицо «какого-то определенного человека».

Беззвучный укус человека с покрасневшими глазами тронул его больше, чем рыдания.

Неизвестно, сыграла ли роль связь со «старым другом»... Или кровь на руке заставила его почувствовать боль и отчаяние этого человека.

И тогда он впервые в жизни объяснил: «В Линтае свои правила. Я не могу вмешиваться в дела людей».

Он редко что-то чувствовал и не умел ни утешать, ни проявлять сочувствие.

Но в тот день, глядя, как юноша медленно разжимает зубы на его руке, как сломанная нога дрожит от напряжения, он всё же сказал несколько слов утешения

Просто он действительно не умел этого, пришлось говорить что-то отвлечённое. Он даже дал ему имя — Юнь Хай.

***

Когда-то, ещё в мире людей, Хуа Синь слышал: «Если хочешь связать себя с чем-то глубже, дай имя».

Он был по натуре равнодушен, поэтому никогда не верил, что имя что-то меняет.

И он действительно не ощутил какой-то особой разницы. Он отвёл ребёнка по имени Юнь Хай в клан Хуа.

В те годы клан Хуа часто принимал бездомных детей. В Зале учеников были еда, одежда и наставники. Также было устроено и для Юнь Хая. Его жизнь отныне зависела от судьбы, не требуя лишних вмешательств со стороны Хуа Синя.

Он разве что изредка спускался в мир, чтобы проведать его, как навещал дочь своего наставника.

Всё должно было быть так.

Но, уходя из дома Хуа, он случайно заметил выражение лица Юнь Хая... Он смотрел на учеников, тренирующихся с мечами, и его глаза горели страстным желанием.

Внезапно ему вспомнились слова наставника: «Совершенствующиеся всегда чего-то желают».

Он понимал, что сейчас Юнь Хай хочет не бессмертия. И не защиты кого-то — ведь его семья погибла, защищать некого. В его глазах кипели только месть и ненависть.

Но как долго продлится ненависть? Что будет после мести?

Если он остановится после свершения мести — хорошо. Но если нет, что тогда? Таких людей, кто однажды пролив кровь, уже не мог остановиться, он видел много.

Он не хотел, чтобы этот ребёнок стал одним из них.

Поэтому перед уходом он сказал клану Хуа: «Пока не давайте Юнь Хаю меч и не учите магии».

Глава клана Хуа остолбенел, удивлённо глядя на него. Но в конце концов не посмел перечить, лишь спросил: «Не тренироваться с мечом и не изучать магию? Тогда чем он будет заниматься?»

Хуа Синь ответил: «Пока пусть поправит здоровье».

Лишь вернувшись в свой дворец Сяньду, он вдруг осознал, почему глава клана так удивился. Потому что он невольно нарушил запрет — вмешался в чужую жизнь.

Раньше, когда наставник вздыхал трижды в день, он не спрашивал ни о чём. Теперь же он указал клану Хуа, как обращаться с этим юношей.

Вероятно, это следствие того, что он дал ему имя.

Возможно, чтобы всё вернуть к обычному течению, следующие два года он не спускался в мир людей. А тот юноша постепенно стал для него «одним из тысяч», ничем не выделяясь.

Пока через два года он не пришёл в клан Хуа по делу.

Юноша соскользнул со стены, перепрыгнул через перила крытой галереи, схватил его за рукав и воскликнул: «Учитель!» Затем, делая вид, что ему всё равно, сказал: «Если Вы жалеете, что привели меня сюда, просто скажите — я уйду сам».

К тому времени раны Юнь Хая давно зажили, он вытянулся, приобрёл подростковую угловатость — словно стал другим человеком. Но внутри всё ещё был тот самый хромой мальчишка, стиснувший зубы.

И Хуа Синь, как и тогда, снова дал ему объяснение.

***

Много лет спустя, вспоминая те дни, Хуа Синь вдруг осознал: с самого начала он делал для него необъяснимые исключения одно за другим.

Все его «редкие», «необычные» и «неслыханные» поступки всегда были связаны с этим человеком по имени Юнь Хай — будь то улыбка или гнев.

Возможно, потому что во всём мире только этот человек называл его «учителем», а не главой бессмертных Мин'У, восседающим в высоком павильоне.

Он всегда чувствовал, что всё, что делал Юнь Хай, было пронизано естественным ощущением «само собой разумеющегося»——

Потому что он был учителем, а Юнь Хай — учеником, они должны были быть друг другу ближе, чем остальные.

Юнь Хай без лишних слов мог приходить в его покои, расставляя всякие безделушки среди белоснежной простоты. Без лишних слов мог в свободное время заходить в Линтай с какими-нибудь незначительными вопросами и просто оставаться там почти на весь день.

Сделав что-то хорошее, естественно, мог просить похвалы. Совершив ошибку, естественно, прибегал за выговором.

Со временем Хуа Синь привык.

Хотя нет — он, кажется, привык с самого начала.

***

На самом деле, привычка — самая незаметная вещь. Как подводное течение в спокойном озере — пока поверхность не колышется, его не разглядеть.

Для такого человека, как Хуа Синь, это особенно верно.

Но он вовсе не был безмятежен.

Однажды он сидел во дворце, переписывая священные каноны Линтая в беседке своего дворца. Бессмертные мальчики-служители, боясь потревожить его, тихо сидели в боковых комнатах, подальше от дома.

Вокруг — только чистый белый цвет, не было слышно человеческих голосов, снизу поднимался аромат лекарственных трав из печи для эликсиров.

Он переписывал один свиток, вдыхая запах трав, и вдруг почувствовал себя немного потерянным.

На мгновение ему показалось, будто он снова юн и не достиг совершеннолетия, сидит в высоком павильоне у тренировочного поля клана Хуа, где более десяти лет он был образцом для остальных учеников клана. Никто его не беспокоил и никто не приближался.

Он снова обмакнул кисть в тушь, взял новый свиток из магической шёлковой бумаги и собирался продолжать, как вдруг в его поле зрения промелькнула фигура человека в одеждах светло-изумрудного цвета.

В руках у него был горшок с говорящей травой, умеющей повторять слова. Препираясь с растением, он легко, как ивовый пух, перепрыгнул через перила высокого павильона и приземлился прямо перед столом со свитками.

«Веди себя хорошо, запоминай приятные слова и не раздражай людей», — пригрозил Юнь Хай траве и со стуком поставил горшок с растением такого же цвета, как и его одежда, на стол.

Он облокотился на стол, улыбаясь: «Учителю не наскучило переписывать свитки? Я пришёл составить компанию».

Хуа Синь замер с кистью в руке и поднял глаза.

Капля туши, в которую он только что обмакнул кисть, упала на свиток и расплылась.

***

На самом деле это было как камень, брошенный в спокойное озеро...

Жаль только, момент был неподходящий — слишком поздно.

Потому что вскоре после этого Юнь Хая понижали снова и снова. Храм в долине Великой Скорби пришёл в упадок, почти сто лет не получив ни одного подношения. И однажды холодная звезда скатилась с небес — Сяньду лишился одного бессмертного, которого когда-то звали «Лангуанем».

По Воле Небесного Закона, сброшенные в мир людей забывались всеми в Сяньду. Никто не мог вспомнить о них, даже глядя на предметы или события, связанные с ними.

Все воспоминания и прошлое, связанное с ними будто затягивало густым туманом, невозможно разобрать или разогнать пелену.

Но Хуа Синь отличался от остальных: в его дворце повсюду остались следы того человека. Духовные предметы, говорящая трава, которая качала верхушкой и твердила: «Глава бессмертных сегодня ещё не улыбался».

Он забывал о нём под влиянием Небесного Закона, но, глядя на эти вещи, снова вспоминал ту фигуру в зелёном, перепрыгнувшую через перила.

Это было очень противоречивое чувство.

Словно кто-то снова и снова бросает камни в спокойное озеро, и кто-то снова и снова пытается загладить волны...

Он стал всё чаще затворяться во дворце, переписывая свитки. Та же шёлковая бумага, та же кисть. Иногда даже небо было розовым, как в тот день.

Но сколько бы он ни переписывал, когда бы ни поднимал взгляд — никогда больше тот человек не приземлялся перед ним легко и непринуждённо со смешливой улыбкой на лице.

***

И тогда он снова сделал исключение.

Согласно правилам Линтая он не мог вмешиваться в судьбу отвергнутого бессмертного. Но однажды под предлогом он отправился в клан Хуа и оставил там талисман поиска, чтобы найти следы того человека.

С помощью талисмана он узнал, что после возвращения в мир людей Юнь Хай жил неплохо. Он забыл всё о Сяньду и, как обычные люди, вёл простую и спокойную жизнь.

Он поселился на окраине Чуньфаня, в пределах влияния клана Хуа, выучил несколько простых заклинаний, но так и вошёл в мир совершенствующихся.

Обитатели Сяньду не считают годы, но глава бессмертных Мин'У был исключением. Если бы кто-то спросил, он, не задумываясь, назвал бы текущий год в мире людей.

Хотя как глава бессмертных он должен был оставаться в Линтае и нечасто имел свободное время для того, чтобы спуститься в мир людей.

***

Поначалу Хуа Синь думал, что так будет продолжаться много лет, пока Юнь Хай не проживёт обычную человеческую жизнь в спокойствии.

Но всё оказалось иначе.

«Спокойствие» длилось куда меньше, чем он предполагал.

Однажды от талисмана поиска в клане Хуа он получил отклик: Юнь Хай подвергся нападению демонов, когда проходил с торговым караваном через долину Великой Скорби. Клан Хуа уже был в пути, но мало шансов, что они успеют.

Много лет назад, когда он ещё не достиг совершеннолетия, наставник говорил с ним о жизни и смерти. Тогда он ответил: «Всё зависит от судьбы. Короткая жизнь или долгая — у каждого свой путь. Мне всё равно».

И не так недавно он даже думал, что в мире смертных есть болезни, старость и смерть, Юнь Хай тоже неизбежно пройдёт через это.

Но когда он увидел в свитке слова «шансов мало» то понял — всё, что он говорил раньше, было пустыми словами. Прежде, чем успел что-то обдумать, он уже спустился в мир людей со своим мечом.

Он думал: если у Юнь Хая ещё есть хоть капля жизни, он обязательно его спасёт.

А если Юнь Хай уже мёртв...

В этот момент он пролетал сквозь облака и пыльные туманы над долиной. Хоть и не было зимы, ему было холодно до дрожи.

Он вдруг понял, что даже не может допустить мысль о другом «если».

1. "совершенно разными" — 天差地别 tiān chā dì bié — букв. «разница как между небом и землёй».

2. "оказывался в проигрыше" — 落尽下风 luò jìn xià fēng — букв. «пасть в нижний ветер».

3. "ничем не примечательным" — 不过尔尔 bù guò ěr ěr — букв. «не более чем так-себе».

4. "в уединении" — 离群索居 lí qún suǒ jū — букв. «отделиться от стаи и жить в одиночестве».

5. "умеренным" — 點到即止 diǎn dào jí zhǐ — букв. "достигнуть нужной точки и остановиться".

6. "всё уже изменилось" — 物是人非 wù shì rén fēi — букв. «вещи те же, люди другие».

7. "мало шансов" — 凶多吉少 xiōng duō jí shǎo — букв. «бед больше, чем удач».