Глава 64. Сон
«Утешить» — это слово прозвучало слишком тихо, почти как шепот.
Сяо Фусюань как будто не расслышал полностью, наклонил голову ближе и спросил тихо: «Что?»
Он немного повернул лицо, полузакрыв глаза — казалось, что он просто прислушивается.
Эта сторона карниза вдруг обрела ощущение уединённого места, даже ветер обходил её стороной.
В этот момент в саду раздался голос мальчика: «Господин, на крыше слышен звук меча, что случилось?»
Этот голос был далёким и неясным, но У Синсюэ почувствовал себя так, словно его поймали. Его сердце вдруг забилось сильнее — сначала быстро, потом всё быстрее. Но всё это смешалось с лёгким опьянением, так что он не двигался, позволяя внутренним ощущениям разрастаться и охватить его.
Он услышал ответ Сяо Фусюаня: «Все в порядке, я... принимаю гостя». Его голос был таким тихим, что слова почти не долетели до мальчика, а свернулись мягким калачиком в ушах У Синсюэ.
Тяньсу перевел взгляд на У Синсюэ.
Его сердце забилось ещё сильнее, он с ленцой протянул: «Никто не прижимает так гостя к крыше...»
Сяо Фусюань не отрывал взгляда от его глаз: «Мм».
У Синсюэ снова сказал: «К тому же для гостя нужно подать вино, а ты его не принес».
Сяо Фусюань наконец приоткрыл губы и сказал: «Ты пил с другими».
У Синсюэ: «Я могу выпить с тобой ещё».
Сяо Фусюань: «Не нужно».
Он сказал «не нужно», но в его голосе не было и тени холода, возможно потому, что они были так близко друг к другу, что их дыхания смешивались.
Взгляд У Синсюэ затуманился: «Тогда что я могу сделать, чтобы порадовать Тяньсу?»
Сяо Фусюань: «Почему ты хочешь порадовать меня?»
У Синсюэ, под воздействием вина, облизнул губы и сказал: «Потому что...»
На самом деле он ещё не придумал, что сказать дальше, но и не нужно было.
Потому что он слегка прищурился и вдруг почувствовал, как его пальцы крепко сжали, а Сяо Фусюань наклонился...
Кончики их носов соприкоснулись. Сяо Фусюань мягко положил на его подбородок большой палец и заставил приоткрыть губы.
***
А ещё он видел сон о «Птице».
Казалось, что минуту назад он был на карнизе дворца «Под южным окном» и целовался с Сяо Фусюанем, а в следующую — оказался стоящим у окна «Птицы». Так что во сне У Синсюэ почувствовал себя немного растерянным.
Он увидел во дворе глубокий покров снега, которым напомнил ему о гирляндах сосулек на карнизах дворца «На весеннем ветерке». Но в доме уже не было мальчиков с чашами и блюдцами, и никто не выходил в ночь полюбоваться пейзажем.
Снег во дворе был очень глубоким, становилось холодно от одного взгляда на него.
И он действительно замерзал. Он просачивался в тело из костей, этот самый пронизывающий ледяной холод, от которого невозможно было избавиться, ни обхватив горячую курильницу руками, ни поставив её в ногах, ни греясь у чана, стоящего на раскаленных углях.
Он был одет в лёгкие простые одежды и стоял, прислонившись к оконной раме, как будто только-только поднялся с кровати.
Он увидел, как Фан Чу поспешно выскочил из соседней комнаты с длинным плащом из лисьего меха в руках. Похоже, что его до этого ещё чем-то нагрели изнутри — У Синсюэ почувствовал тепло ещё до того, как надел его.
«Глава, наденьте это», — сказал Фан Чу и расправил плащ.
У Синсюэ махнул рукой и ответил: «Не нужно — положи обратно».
Фан Чу пробормотал: «Но в период бедствия очень холодно».
У Синсюэ ответил: «А мне кажется, что все в порядке».
Фан Чу: «...»
Фан Чу убеждал: «Прошло всего два дня, как он начался, потом будет становиться все холоднее и холоднее».
У Синсюэ бросил взгляд на плащ и сказал: «Когда я в последний раз нуждался в этом?»
Губы Фан Чу слегка дрогнули: «Глава действительно обычно не любит одевать много одежды, но...»
У Синсюэ: «Но что?»
Фан Чу замолчал и посмотрел на кончики его пальцев.
У Синсюэ опустил глаза, проследив за его взглядом, и увидел, что кончики его пальцев слегка посинели. Он снова поднял взгляд, но Фан Чу уже отвел глаза и не осмеливался посмотреть снова.
У Синсюэ несколько раз пошевелил кончиками пальцев, запуская циркуляцию внутренней энергии.
Во время периода бедствия энергия действительно текла с трудом, как заледеневший поток. Через силу прогоняя её по меридианам, он начинал чувствовать как бесчисленные иглы пронзают его меридианы и жизненные точки.
Это была мучительная боль...
Однако на лице У Синсюэ не показывал никаких признаков страдания. Он завершил цикл циркуляции энергии, и синеватый оттенок на кончиках пальцев исчез. Кожа стала чистой и белоснежной.
Он развернул ладони так, чтобы Фан Чу мог ясно видеть: «Посмотри ещё раз».
Фан Чу обхватил плащ на меху, но ему нечего было сказать.
У Синсюэ объяснил: «Это просто потому, что я только что проснулся».
Фан Чу неохотно произнёс: «О», — как будто хотел возразить, но не мог.
На самом деле, это нормально, что демон переживающий период бедствия не хочет проявлять ни малейшей слабости. В конце концов, здесь, среди демонов Чжаое, это никогда не было безопасным.
Но сейчас они были в собственном доме, вокруг «Птицы» всегда пустынно — никто его не увидит. Если он накинет плащ, будет теплее. Почему бы и нет?
Фан Чу не понимал.
Но У Синсюэ всё равно отказывался.
Он спросил Фан Чу: «У нас есть вино?»
Фан Чу услышал это и подумал: «Он не хочет носить плащ, но хочет выпить немного тёплого вина — почему бы и нет?» Он с готовностью кивнул: «Хорошо! Глава, подождите немного — я сейчас принесу!»
Он собирался повесить плащ на деревянную стойку внутри комнаты, но его остановил У Синсюэ: «Не вешай здесь. Где взял — туда и верни».
Фан Чу был озадачен, но не осмеливался задавать лишних вопросов.
Период бедствия был очень тяжёлым, даже самые уравновешенные демоны становились мрачными и непредсказуемыми. Как бы он посмел досаждать главе в таком непредсказуемом настроении? Поэтому Фан Чу просто унес плащ с лисьим мехом обратно в другую комнату и аккуратно положил его на полку.
Таким образом, на первый взгляд могло показаться, что никто не испытывал невыносимого холода и никто никогда не кутался в плащ на меху.
Фан Чу быстро принес два кувшина с вином и чаши, а ещё незаметно потер ладони и подогрел вино.
Когда У Синсюэ взял кувшин, то ощутил тепло.
Он поднял взгляд и увидел, как Фан Чу отскочил в угол комнаты и неловко сказал: «Глава... я слышал, что тёплое вино вкуснее».
На этот раз У Синсюэ не стал его осуждать, только сказал: «А ты слышал, что тёплое вино сильнее пьянит?»
Фан Чу открыл рот, быстро покачал головой: «Не слышал».
«Я был неправ, глава», — признался он, потупившись.
У Синсюэ отставил чашу с вином и сказал: «Мне это не нужно».
Это было не то вино бессмертных из Сяньду, оно было тяжёлым на вкус и не таким сладким. И здесь не было никого, кто сидел бы с ним у окна, с кем можно было бы не спеша потягивать лёгкое вино из небольшой чаши.
Он просто смотрел на обледеневшие ветви дерева во дворе и вершины крыш под голубым туманом, но вдруг все же захотел выпить.
Вино в «Птице» действительно другое. В Сяньду он мог потягивать его полдня, и чувствовать лишь лёгкое опьянение. А сейчас с двух кувшинов он уже захмелел и почувствовал себя утомлённым.
Он на некоторое время закрыл глаза, а затем снова открыл их. Его взгляд был ясным, как лунный свет, не туманным, а лишь слегка подернутым дымкой.
Он прислонился к оконной раме и вдруг спросил у Фан Чу: «Эти окна выходят на север?»
Фан Чу на мгновение растерялся, сбитый с толку этим вопросом без головы и хвоста. Через некоторое время он сказал: «Да... на север».
В домах мира людей, ориентированных с севера на юг, окна и двери обычно выходят на юг, к солнцу. Но Чжаое — это все-таки логово демонов, здесь все противоречит человеческому миру.
Демонам все равно, обращены окна к солнцу или нет, им важно, чтобы было удобно. Весь Чжаое нарушает порядки, принятые в мире людей, и большинство домов здесь обращены на север.
Самая южная точка — это «Птица не садится».
У Синсюэ прекрасно знал об этом, поэтому его внезапный вопрос казался немного странным.
Фан Чу удивлённо спросил: «Почему вдруг глава заговорил об этом? Есть что-то странное?»
У Синсюэ всё ещё смотрел в окно: «Нет, ничего странного, просто подумалось, вот я и спросил».
Раньше он редко говорил о таких вещах вслух, сейчас, скорее всего, на него действовало вино.
Он помолчал немного, затем отвёл взгляд от крыш и посмотрел под окно: «Фан Чу, у тебя под окном есть что-то особенное?»
Фан Чу покачал головой: «Нет, под окном только грязь, мелкие цветы и камни. Ничего особенного».
У Синсюэ сделал ещё глоток вина, посмотрела на низкую траву и цветы и спросил: «Тогда почему некоторых заботит, что у них под окном?»
Фан Чу был поставлен в тупик. Не то, чтобы вопрос был очень сложным, но он был очень редким и необычным для его главы.
Он долго думал и ответил: «Наверное... потому что они живут высоко».
У Синсюэ улыбнулся в ответ и даже не повернул головы. Казалось, его ответ был для него лишним и бессмысленным.
Фан Чу изо всех сил собрался с мыслями и сказал: «Если жить высоко, вещи за окном кажутся другими. Если посмотреть под окно, будет видно далеко и много всего. Может быть, даже будет виден красивый пейзаж. Тогда нет ничего странного в том, чтобы заботиться об этом».
У Синсюэ слушал его, и вдруг в голове промелькнула какая-то смутная мысль.
Она промелькнула так быстро, что он едва успел понять ее, но постепенно улыбка исчезла с его лица. Он держал в руках нефритовый кувшин с вином, в оцепенении стоя у окна.
«Жить высоко...»
...шепотом произнёс он.
В этот момент ему показалось, что он снова увидел туман, стелющийся над бесконечными могильными курганами и высокую башню.
Кто-то взлетел на вершину этой башни, встал с фонарем у окна, выходящего на юг, и посмотрел вниз. У Синсюэ не мог понять, смотрел тот человек на него или на огни безмятежного города вдалеке...
Затем свет фонаря рассеялся в тумане, и фигура подняла руку, чтобы позвонить в древний колокол.
Дон——
Этот звон почти прозвучал прямо в голове.
В тот момент У Синсюэ почувствовал, что закрыл глаза, боль и холодом внезапно усилились — словно он внезапно попал в самый трудный момент периода бедствия.
Период бедствия в тот год был суровым, более тяжелым, более холодным и мучительным, чем когда-либо прежде. Настолько, что У Синсюэ на какое-то время проваливался в пустоту без мыслей и чувств, даже не осознавая этого.
Он не мог вспомнить, как поставил кувшин на стол, как позволил Фан Чу уйти, как закрыл двери и окна и наложил запретное заклятие на вход в главный павильон.
Этот запрет был двусторонним: снаружи было трудно войти, ему — трудно выйти, чтобы под хмелем он не совершил чего-нибудь непоправимого.
Он помнил только одно: как только запретное заклинание было наложено, он вдруг почувствовал чье-то присутствие в глубине двора.
Кто-то бесшумно вошёл во двор и даже в его комнату, никого не потревожив.
Повинуясь демоническому инстинкту, он поднял руку, чтобы схватить оружие. Но в его комнате не было ни ножа, ни меча. В руке у него был только колокольчик сновидений.
В тот год, когда он разорвал многочисленные линии хаоса в Цзингуане, сломанные ветви Божественного дерева из этих линий остались у него. Поначалу он собирался уничтожить их без следа.
Но в конце концов он всё же заколебался, снял духовный нефрит, покрывавший ветви, и сделал из него маленькую вещицу — колокольчик сновидений.
Форма этого колокольчика была похожа на тот большой колокол на высокой башне.
С тех пор всякий раз, когда он снова обрывал линию хаоса, в последний момент всегда звонил в белый нефритовый колокольчик, который держал в руке, создавая прекрасный сон для тех, кто был уничтожен вместе с линией.
Даже если эти люди не должны были появиться на свет, даже если они неизбежно должны были умереть.
Он подарил многим людям эти сны, помогая им забыть что-то или во что-то поверить.
Как тот колокол на высокой башне: когда он звонит, пусть даже во сне — значит, нет зла, всё спокойно и мирно.
И в этот момент, в Чжаое, У Синсюэ сжимал в руке этот колокольчик. Его острые края холодили и врезались в ладонь. Прохладная тупая боль немного отвлекла его от периода бедствия и помогла немного прийти в себя.
Он сжимал в ладони белый нефрит и ощущал запах человека, стоявшего за его спиной.
Он знал этот морозный запах лучше любого другого, даже с закрытыми глазами и стоя спиной, он мог узнать его.
«Сяо Фусюань...»
...произнёс он, сжимая колокольчик сновидений и обернулся.
Сяо Фусюань стоял у двери, глядя на него темными глазами.
«Это город Чжаое», — сказал У Синсюэ.
Это Чжаое, логово демонов, а не тот дворец «На весеннем ветерке» с открытыми дверями, в который любой может зайти, когда пожелает.
Еще он хотел спросить, зачем ты пришёл именно сейчас. Но эта фраза была необъяснимо неловкой, и не понравилась ему. Поэтому он плотно сжал губы и больше ничего не сказал.
Сяо Фусюань все также серьезно смотрел на него: «Я знаю, что это Чжаое. И знаю, что ты наложил запрет на дом. Но я смог войти».
Он не только вошёл, но и совсем не пострадал. Как будто все эти барьеры не касались его и не атаковали. Когда У Синсюэ накладывал эти заклинания, он был почти без сознания и делал все машинально и инстинктивно...
Своими словами Сяо Фусюань напрямик раскрыл все его подсознательные мысли, и он больше не мог их ни скрывать, ни отрицать.
Поэтому У Синсюэ ничего не ответил.
Он сжимал в руке маленькую вещицу и стоял лицом к лицу с человеком у двери.
Казалось, что этот момент длился бесконечно. Оба выглядели спокойными, но не могли найти слов, и были окружены смешанными мыслями и чувствами. Почти как на карнизе дворца «Под южным окном» когда-то...
Но сейчас всё было совершенно иначе.
Тогда он был Владыкой Душ, сейчас он — владыка демонов.
Он должен был пройти через испытание периода бедствия, но не хотел, чтобы Сяо Фусюань видел это.
Все, что угодно, но это не должно касаться Сяо Фусюаня.
Поэтому он бросил несколько агрессивных слов, пытаясь спровоцировать его уйти. Заложив руку за спину, он крепко сжимал колокольчик сновидений, но с улыбкой на лице склонил голову и сказал: «Ты знаешь, что у демонов есть период бедствия? Ты когда-нибудь встречал демонов, которые проходят через него?»
«Слышал ли ты о том, насколько неистовы демоны в своем желании?»
«...»
Он знал, что Сяо Фусюань в основном сражается с демонами, убивает их, и самые строгие его наказания — тоже для демонов.
Даже закрытыми глазами он мог представить, что больше всего ненавидит Тяньсу — всё, что присуще демонам, необузданным и беспринципным, непристойным и аморальным...
Он сказал это и замолчал, ожидая, когда Сяо Фусюань развернется и уйдет с холодным выражением лица.
В Тяньсу действительно легко вызвать недовольство, он провоцировал его бесчисленное количество раз.
Но в этот раз...
Он сказал все то, что даже сам ненавидел, но Сяо Фусюань не сдвинулся с места, все так же серьезно глядя на него. Спустя долгое время он сказал: «Я слышал».
У Синсюэ остолбенел.
Через мгновение он сказал: «Ты слышал об этом, но как нарочно выбрал такую ночь для визита...»
Огни светильников отразились в глазах Сяо Фусюаня и замерцали, его взгляд блеснул.
У Синсюэ замер на мгновение, отвернулся и указал подбородком на кровать: «Ты хочешь быть гостем, который может пройти за занавес такого демона, как я?»
В комнате воцарилась тишина.
Через мгновение раздался низкий голос Сяо Фусюаня
«Да».
Я хочу быть гостем, проходящим за занавес.
Сердце У Синсюэ подпрыгнуло и забилось сильнее.
Трудно описать его чувства в тот момент. Он застыл на месте, долго молчал, а потом отвернулся — и почувствовал лёгкий порыв ветра: Сяо Фусюань уже стоял перед ним.
Губы У Синсюэ дрогнули, но он не произнёс ни слова. Почти одновременно с Сяо Фусюанем он сделал резкое движение, Его необузданная демоническая энергия вырвалась наружу как штормовая волна. Убийственное намерение, морозное, наполненное инеем, пронеслось по комнате с оглушительным шумом. Но из-за наложенного запрета ни грохот, ни сила не вырвались за пределы комнаты.
Это был уголок Чжаое под влиянием главы города — самое опасное место в мире и самое уединённое.
И эта убийственная волна силы, при малейшем прикосновении способная разорвать человека на части... внезапно утихла в тот момент, когда коснулась Сяо Фусюаня. И эта мгновенная остановка определила исход——
Морозный вихрь все ещё кружил вокруг одного из них, энергия меча, приставленного к шее, обдавала кожу другого. Так близко, но ни один не был ранен.
Кажется, они всегда так делали.
Только тогда Владыка Душ был прижат к карнизу дворца, сейчас владыка демонов был прижат к кровати.
Лезвие меча почти касалось шеи У Синсюэ, мерцающее от наполняющей его силы, острое и яркое, но не опасное. Сяо Фусюань так же, как и тогда, склонился над ним, опустившись на одно колено, смотрел ему в глаза и сжимал его раскрытую ладонь своей, сплетая пальцы.
Взгляд Сяо Фусюаня мягко скользнул по его переносице и опустился ниже, а голос стал глубоким и тихим: «Ты хочешь заставить меня уйти».
У Синсюэ ещё не погасил энергию в своей руке, холод тек по его ладони, белый иней от его пальцев расползался по пальцам Сяо Фусюаня.
Это была убийственная угроза, но почему-то возникало чувство взаимного сплетения и близости.
У Синсюэ прошептал: «Я жду, когда ты уйдешь».
Сяо Фусюань посмотрел на него и через некоторое время тихо спросил: «Когда я уйду, кого ты хочешь найти, чтобы пережить период бедствия?»
Сердце У Синсюэ дрогнуло, словно что-то слегка толкнуло его.
Непередаваемое чувство мгновенно охватило его, и слова внезапно застыли на языке.
Спустя долгое время, он закрыл глаза и сказал: «Никого».
«Нет никого другого», — добавил он тихим голосом.
В тот момент, когда он ответил, иней на коже медленно растаял, и энергия Сяо Фусюаня потекла по кончикам его пальцев.
Словно кто-то развел огонь: пламя было жарким и ярким, но оно согревало и дарило уют. Теплая энергия почти нежно заструилась по его меридианам. Там, где она проходила, его кожа уже не была такой холодной и бледной, она начинала розоветь.
Он закрыл глаза, чувствуя себя более чувствительным, чем когда-либо.
Он услышал, как Сяо Фусюань сказал: «Ты пил».
Почему-то эти простые слова внезапно вызвали у него ощущение лёгкого замешательства — он потерялся во времени и пространстве. Казалось, что он всё ещё в Сяньду, пил с другими заранее выставленное вино, и из-за этого Тяньсу недоволен.
Он пришёл в гости, чтобы загладить вину и утешить человека, но был прижат к нефритовой черепице карниза, и его целовали, не говоря ни слова.
Энергия Тяньсу текла по его телу и проникала в сердце.
Слабый розовый оттенок проступал на коже У Синсюэ — это было видно сквозь тонкую одежду — по всему телу, вдоль шеи, выше, до губ.
Он вспомнил прошлое, слегка облизнул губы и открыл глаза.
«Сяо Фусюань».
«Мм».
Тяньсу мягко коснулся пальцем его нижней губы и, полузакрыв глаза, наклонился и поцеловал его.
Их дыхание переплелось и запуталось, У Синсюэ чуть приоткрыл рот, и ощутил слова Сяо Фусюаня на своих губах.
Он прошептал: «У Синсюэ, ты снился мне прошлой ночью...»
***
Издавна бессмертные Сяньду говорили, что им не снятся сны.
Потому что они сами всегда входят во сны смертных, откликаются на их просьбы; они хорошо знают, что мир снов — это иллюзия, и больше других остерегаются этого.
Еще говорится: «О чем мечтаешь днем, то снится ночью». Так что, возможно, ещё и потому, что они достигли совершенства, и их желания недостаточно глубокие, страстные и частые.
А потом они постепенно признали: возможно, став бессмертными, они больше не будут видеть снов. Неважно, насколько глубоко они задумываются о чем-то, насколько сильно — всё равно этого не изменить.
Для них в этой жизни, вероятно, единственная возможность увидеть сон — услышать тот белый нефритовый колокольчик.
У Синсюэ знал это лучше, чем кто-либо другой.
У бессмертных в этом мире нет снов, но Сяо Фусюань сказал: «Я видел тебя во сне».
1. "непредсказуемое настроение" — 霉头 méitóu — букв. «заплесневелая голова».
2. "два кувшина вина" — это не наш кувшин для молока на пару литров, а небольшой керамический сосуд с узким горлышком (здесь — нефритовый), такие часто можно видеть в китайских фильмах и дунхуа.
酒 – «вино», «алкоголь» — общее название для спиртных напитков разной крепости. В «Птице» вино, возможно, по крепости близко к крепкой настойке, а вино бессмертных похоже на виноградное или фруктовое.
У Синсюэ не стал пить из чаши (которая тоже с мизинчик кстати, не суповая), потому как не с кем цедить у окна и наслаждаться, и понемногу отпивает прямо из горлышка (одиночество и легкая печаль).
Так что не надо думать, что он пьет как конь, все очень изящно.
ЗЫ. И в других китайских произведениях ("Далёкие странники" - яркий пример), где бродяги или монахи постоянно прикладываются к кувшинчикам с вином... Хоть и переводится как вино, но крепость напитка в них может быть как у пива.
3. «неистовые желания" — 重欲 chóng yù — 重 «сильный», «грубый», 欲 «желание», «жажда», «вожделение». «Сильная жажда», «сильное желание», «грубая страсть» и т.д.
4. "гость, который может пройти за занавес" — 入幕之宾 rùmùzhībīn — букв. «гость, который может проходить за занавес». Человек, который имеет доступ к внутренним помещения дома, внутренним секретам семьи; личный, доверенный советник.
В данном контексте эта фраза - двусмысленность. Казалось бы, ничего такого, но У Синсюэ имеет в виду полог, который обычно вешали на кровати.