Глава 30: «Глотка стены»
Между залпами — момент тишины но почему-то все равно слышны — стоны, крик, и страх.
Камень пылит, дрожит — тьма учится на глазах.
Мой приказ — не спасенье, мой приказ — это долг:
стойте плечом к плечу, держите линию,строй.
Если шагнёте назад — пусть это будет вдох:
чтобы снова врезаться в тьму и принять её счёт. Командир Алых Воинов Харис
Алден лежит на узкой койке, вбитой в каменный пол. Тело чужое, неподвижное; руки не слушаются, дыхание рвётся на короткие, болезненные глотки. Он не понимает, где очнулся и что с ним сделали.
В глазах — туман. Он моргает... и видит его.
На соседнем ложe — тот парень. Разбитый, переломанный, как выброшенная кукла. Череп расколот, засохшая кровь стягивает лицо бурой коркой. Полуприкрытые веки оставляют в щели пустоту — без человеческого отблеска. Его убили... за что? За обещанную силу? За дерзость, которой он не мог распорядиться?
Мысли рвутся, путаются, распадаются на осколки. Ответов нет — одна зияющая тишина.
И в этой тишине мёртвое тело начинает шевелиться.
Кости с хрустом входят в паз, стальные нитки невидимой воли тянут осколки к месту. Сводится скуловая дуга, поднимается щека, глаз возвращается в орбиту. Кровь пропадает, будто её выжгли холодным пламенем.
Алден захлёбывается воздухом. Пытается согнуть руку — пальцы неподвижны. Крик срывается в сухой, беспомощный хрип.
Он садится. Сначала рывком — потом встаёт на ноги. Движения резкие, механичные, как у марионетки на тугих нитях. Наклоняет голову набок и улыбается — слишком широко, слишком спокойно для того, кто только что лежал трупом.
— Спасибо, Алден, — произносит тихо, как будто доверяет тайну. Голос шершавый, без дыхания. — Спасибо, что принял мой дар.
Смысл ускользает. Ужас расширяет зрачки, а тело остаётся гвоздём прибитым к матрасу.
— Благодаря тебе я открыл портал, — продолжает Вэйл, шагая ближе; край плаща шуршит по камню, оставляя влажный след. — Чтобы разорвать створы, нужна ярость. Страх. Отчаяние воина Стены.
Он останавливается, заслоняя собой весь свет, оставляя лишь два холодных зрачка.
— И я нашёл это в тебе.
Алден хочет крикнуть «Нет!», хочет предупредить Хариса, Аргрея — хоть кого-нибудь. Хочет подняться. Ничего не подчиняется. Он остаётся пригвождённым к жёсткой ткани.
Улыбка на чужом лице расползается ещё шире, до безумной тишины в уголках рта. Вэйл выпрямляется, поворачивается к дверному проёму.
— Остальное уже не важно.
Он делает шаг — и резко возвращается. Холодные пальцы вплетаются в волосы на макушке, рвут кожу у корней. Мир уходит в белое, в висках вспыхивает боль — едкая, слепящая, как удар железом по струне.
Алден захлёбывается стоном. Череп горит, каждое дёрганье тянет кожу на голове, словно её снимают лентами. Он судорожно пытается податься плечом, соскользнуть, выкрутиться. Пальцы правой руки, ожившие до половины, вцепляются в край ложа — дерево трескается под ногтями. Он собирает остатки сил, рвётся, и в следующий миг ему удаётся: ладонь ложною змейкой скользит вверх, хватает запястье Вэйла.
— Отпусти... — воздух режет горло.
Хватка на волосах становится ещё жёстче. Лёд чужой кожи под пальцами живёт своей, нечеловеческой температурой.
— Не стоит, — мягко, почти устало произносит Вэйл.
Резкий, короткий удар. Суставы в ладони вспыхивают огнём, кости в запястье ломаются с хрупким щелчком — как сухая ветка. Боль обрушивается шквалом: тошнотворная, с металлическим привкусом. Рука обвисает, пальцы, ещё мгновение назад цеплявшиеся за жизнь, пусто распадаются.
Алден захрипел, пытается упереться локтем, коленом, цепануться здоровой рукой за камень — бесполезно. Его тащат, пятками по плитам, волосы натянуты, будто уздечка; каждое движение отзывается рвущим болью криком внутри черепа. Холод из коридора бьёт в лицо, вместе с запахом дыма и сырости.
Вэйл не оглядывается. Он тянет свою добычу ровно, без усилия, как бы ненароком, а в пустоте комнаты остаётся только дребезжащий след — стук разбитых костей о камень, шуршание плаща и тихий, рвущийся шёпот, в котором нет уже ни силы, ни надежды.
***
Ветер свищет над стеной, пахнет гарью и мокрым камнем. Харис и Аргрей стоят на зубцах, плечом к плечу, как два клина в кладке. Под ними дрожит крепость — не от страха, от отдачи.
Портал открыт.
В небе — рваная трещина, как потёртый шов, из которого сочится тьма. Она падает на равнину, как пепел, и из пепла выходят они: вытянутые, худые, чёрные, будто их выточили из обсидиана и натянули кожей. Без лиц. Без ушей. Гул идёт от их шага — не звук, давление.
— Смотри, — тихо говорит седовласый командир. Голос ровный, будто считает удары сердца. — Волна.
Первые мракогроды дают залп.
Звук вышибает воздух из лёгких. Грохот катится по камню, уходит в горы, возвращается ударом в грудь. Чугунные ядра бьют по чёрной массе и рвут её, как глину: тела распадаются, клацают кости, обломки с шипением зарываются в мокрую землю. Над равниной возникает краткая тишина — пустой вдох перед следующим громом.
— Ещё, — бросает Харис вниз. Факела машут, фитили бегут огнём.
Второй залп. Третий. Мрак крошится, но не редеет. Там, где провал, сразу нарастает новая струя — как вода, которой некуда деваться, кроме как вперёд.
С юга, за полосой холмов, поднимается туча пыли. Аргрей щурится. В пыли — белые кони, изломанные силуэты копий, знамёна с валонским солнцем. Конница идёт размётом, как вспашка, — цепи вытягиваются, блестят железом и кожей.
— Валония, — произносит Харис сухо. — Они пошли в атаку.
Кавалеристы входят в тёмную массу, как в вязкую воду. Первый ряд исчезает, не замедлив хода. Второй смыкается, копья ломаются, щиты трещат. Над равниной встаёт кривой шум — не крик и не стон, смесь металла и рваного дыхания. Белые кони темнеют, падение становится узором. Отряды рвут некрасивые дыры и тут же вязнут, как в смоле.
— Не прорвутся, — глухо говорит начальник стены. — Там всех спишут.
Юноша не отвечает. Разведчик вглядывается — и видит движение иного рода.
Из глубины тьмы выходят крупные силуэты. Выше остальных на голову, плечи шире, шаг медленнее и тяжелее. Там, где у обычных — руки, у этих — щиты: массивные, гладкие, с ребром, будто часть тела понятия «вперёд». Ни швов, ни ремней — сплошной пласт, сросшийся с торсом. Они идут клином, двадцать, тридцать, сорок, выставив щитовые плоскости, как стену в стену.
— Командир, смотрите, — тихо говорит Аргрей. — Передний ряд. Другие.
Харис переводит взгляд. Седые брови чуть сходятся.
Новый залп.
Чёрные «щитоносцы» встречают ядра лбом щита. Удар — и вместо разлёта лишь тусклая вмятина. Второе ядро — рикошет, рвёт хвостовую шеренгу обычных Мраков, но строй остаётся плотным. Они почти не качаются от попаданий — подшаг, упор, снова шаг.
— Держат, — произносит Харис. — Хреново.
Оружие перезаряжают — ругань, щипцы, пыж, порох, крик: «Фитиль!» Сбоку кашляет винтогром, строчат над зубцами, свинец вонзается в чёрный настил, срывает стружку, но не останавливает движение.
Щитовые — упругие. Алый отблеск факелов стекает по их плоскостям, не цепляясь.
— Перенос огня на клин! — рычит Харис вниз. — Клин! Центр!
Гарнизон отвечает выученным эхом. Орудия сводят, дула скрипят, поправка по прицелу — и новый удар. Два ядра попадают почти в одно место, чёрная плита дрожит, отдаёт вибрацией, третий снаряд в ту же вмятину доводит её до трещины. Один щитовой сворачивается, как консервная банка, и всё же делает ещё два шага, прежде чем падает на колени. Остальные перестраиваются: левый сдвигается, перекрывая образовавшийся просвет, и клин снова ровный.
— Они учатся, — говорит юноша, сам себе.
— Они не люди, — отрезает начальник, но в голосе — короткая уважительная хрипотца.
Грань портала дрожит, расползается шире. Из разлома льются новые фигуры, ровной струёй. Воздух остывает; от трещины тянет морозом, как из глубокого колодца. Факела на площадке отступают, пламя вытягивается в сторону неба и тонет в сером.
— Темп, — Харис кивает вниз, и орудийный расчёт уже рвётся в порох, как в хлеб. — Держим темп, пока не заглохнут фитили.
Где-то позади них звонит барабан — слишком быстро, сбивается, снова ровно. По лестницам бегут мальчишки с ящиками картечи; у двоих дрожат руки, пыж высыпается на ступени. Старший бьёт по пальцам, мальцы ловят, зажимают, бегут дальше. Запах серы обжигает горло, на зубах скрипит пыль.
Клин Мраков приближается к стене. Щитовые опускают плоскости чуть ниже — и по краю хлещет картечь. Сотни свинцовых зерен разом. В ответ — только дрожь щитового фронта, как будто по плоти прошёл судорогой незримый ток. Двое падают. Остальные переносят массу вперёд, не меняя шага. Их низкие корпуса уже у края рва.
— Они будут моститься телами, — глухо говорит Харис. — Готовь крюк.
Снизу взрывается гак-крюк: железо, натянутая цепь, скрежет. Секунда — и чёрное тело срывается назад, в яму, остальные перешагивают прямо по нему.
Новые мракогроды пыхают по флангам — мокрый дым прилипает к лицам. На мгновение равнина исчезает за кисеёй. В этой белёсой мгле слышно, как что-то тяжёлое врезается в камень — щит на щит, щит о стену.
— Командир, там... — Аргрей кивает влево, к зыби тумана.
Через дым выходит валонский штандарт, порванный, на древке кровь. Под ним — не строй, горстка: два всадника без коней, один мальчик-паж и сержант в смятом латнике. Они бегут к воротам, оглядываясь, как будто за ними гонится сам мрак.
Харис вскидывает руку: нижний пост берёт на себя прикрытие, створки не открываются — поздно. Сержант разворачивается, прикрывает мальца щитом. Мрак догоняет. Это не бой — столкновение воды с камнем. Трое исчезают, щит катится, как обломок.
— Не смотреть, — тихо говорит начальник. Не приказ — прививка.
Аргрей не отвечает. Стиснутые зубы, пальцы белые на древке.
Следующий залп бьёт точнее. Три снаряда в одну трещину — щитовой вспучивается, ломается, из чёрной плоти вытекает вязкий тёмный блеск, будто глубокая смола. Клин смигивает на шаг, но подтягивается, как рана, стянутая грубой нитью. Идут. Всегда вперёд.
— Отвод картечи, — бросает Харис. — Готовить зажигательные.
— Есть, — отвечает снизу голос капитана орудий, сиплый, уставший и бодрый одновременно.
Портал гудит сильнее, камень под ногами мерно дрожит. Где-то в глубине крепости звенит стекло, свет в бойницах делается тоньше. С неба начинает сыпаться мелкая, чёрная крупа — то ли пепел, то ли снег, который забыл, каким должен быть.
— Держись рядом, — тихо говорит Харис юноше.
— Рядом, — отвечает Аргрей.
И они стоят, считывая темп этой войны: звук, шаг, залп, вздох.
Перед ними густеет тьма. Щиты поднимаются на грудь. Клин готовится к рывку.
Мракогроды дышат в ответ.
***
К какому бы калибру ни сводили дула, щиты доходят. Клин упирается в ров, заваливает его телами, и уже у стены щитоносцы ложатся один к одному, как плиты настила. По ним бегут мелкие — лёгкие, быстрые, безликие.
— К ближнему! — Харис оборачивается. Голос — как хлёст по строю. — Копьё! Щиты выше!
Первый щитоносец карабкается сам. Он выше человека почти на голову с лишним, щит у него вместо руки, ребром идёт по кладке, оставляя борозду. Камень скрипит. Он уже тянется второй рукой, чтобы зацепиться — и тогда трое копейщиков врубаются в него всем телом. Один соскальзывает, другой повисает на дреке, третий вонзает железо под ребро. Массой, не силой. Щитоносец гудит, и уходит вниз, ломая мост из своих.
Настил провисает, ломается на две части, валится в низ. Но поздно — мелкие уже на стене.
Безглазая морда бьётся в лицо часовому, когти нащупывают щель под горжетом. Солдат сипит, застревает спиной в зубце, сваливается вместе с тварью. Другая, длиннорукая, перекидывается через парапет и сразу режет по шее ближайшему, как струной. Чёрная кожа блестит мокро; удар клинка оставляет на ней тусклый след, а не рану.
— Держи линию! — Харис проходит вдоль строя, как нож по корке. Короткий меч у него в руке. Он не кричит лишнего: «Вправо — шаг!», «Смена — вперёд!», «Снять с плеча!» — и строй сдвигается, зазоры закрываются, падающих перешагивают, не глядя.
Аргрей встаёт к уступу, копьё в обеих. Первая тварь поднимается ему на плечо — он подсекает древком в коленный сгиб, разворачивает корпус, скидывает её вниз и тут же пробивает вторую в грудь. Ощущение — как ткнуть в мокрую, упругую смолу: сопротивление, потом провал. Он выдёргивает наконечник, отступает полшага, ловит дыхание и снова идёт вперёд — короткими, злёными уколами.
Слева орущий солдат с обожжённым лицом получает когтями по скуле; Аргрей перехватывает чёрную руку под локтем, прижимает к краю зубца и добивает штырем в основание шеи. Тварь дёргается, как рыба на камне, и тихо стихает.
Щёлк — фитиль у ближайшего винтогрома гаснет от ветра. Харис не оборачивается: перехватывает чужое оружие, бьёт прикладом по безликой голове, сбрасывает со стены, отдаёт оружие обратно.
— Перезарядка под стеной, не на ветру.
Справа взвизг, шипение — длинные когти прошивают плащ юнца, вбивают его в кладку. Аргрей рвётся туда: подныривает под чёрный торс, впечатывает тварь спиной о зубец, вбивает копьё снизу, в мягкий просвет под грудной плитой. Тело складывается. Юнец шевелится, кашляет кровью, кивает — жив.
— Слева — прорыв, — говорит кто-то, и в самом деле: три сразу залазят, хватают ближайших за волосы, за горло, за рукава. Харис идёт на них один, без охраны: первый удар резом в запястье — когти отлетают; шаг в корпус, разворот — второй падает через плечо; третьему он просто ломает колено сапогом и ставит сталь в основание головы, точно.
— Держать! — он даже не поднимает голоса. — Плотнее!
Аргрей сдвигает хват, чувствуя, как немеют пальцы. Ему кажется, что он дышит каменной крошкой. Перед ним ещё одна безликая туша ползёт на локтях, как человек, который забыл, как ходить. Он не ждёт — бьёт в лобную гладь, слышит глухой треск, выдёргивает, наступает сапогом на горло, добивает.
— Дослать резервы на южный пролёт, — бросает Харис через плечо. — И скажи им: здесь не держатся в одиночку. Только связками.
Гарнизон отвечает «Есть». Линия дышит, но стоит. На мгновение кажется: удержим. И тут край зубца уходит из-под ног — новый щитоносец врубает ребро в камень прямо под ними. Стена стонет. Мрак поднимается ещё на ступень.
Кромка копья трескается на очередном уколе — древко ломается, железо уходит в сторону. Аргрей, не теряя шага, бросает обломок, выдёргивает меч. Сталь короткая, тяжёлая. Первым движением он режет по предплечью чёрной твари — лезвие скользит, но хватает, чтобы отбросить её назад. Вторая наваливается грудью — Аргрей бьёт крестовиной в лицо, сапогом в колено, докручивает запястье, добивает коротким ударом в шов.
— Давит! — кто-то хрипит справа. Линия едва держится.
На валу — только свои. Валонцев сверху нет: Харис видит их внизу, на равнине, они рубятся в чёрной жиже, как в болоте. Плащи темнеют, строй рвётся и снова сходится, как стянутый ремнём шрам.
Из портала выходит другое.
Тень закрывает огни. Пятиметровая туша, узкая и высокая, как башенный кран, ступает прямо к воротам. Каждое движение — глухой удар по камню, как молот по лицу.
— По местам! — Харис бросает взгляд на чудовище, считывает вектор и не тянет. — Основные вниз! Отход на двор! Верхний пролёт — держать до последнего и спускаться! Живее, мать вашу!
Линия срывается с места. Арг прикрывает отступающих, идёт задним, отбивая короткие броски когтей, пятится к лестнице. Внизу — двор между первой и второй стеной: склады, низкие дома, бочки, телеги, чёрный рот рва у ворот.
На площадке их встречают двое.
— Ну, наконец-то, — бурчит Торвин, приглядываясь. — Там наверху пиздец.
— пиздец — это то, что будет, если ворота откроют, — сухо отвечает Харис. — Встали строй. Держим сколько сможем.
— Видел эту махину? — Сорен щурится на тварь у ворот. — Сломает.
— Сломает, — подтверждает Харис. — Но не с первого. Нам нужно время.
— Тогда работаем, — рычит Торвин. — Пехота, к воротам! Бревна сюда!
Солдаты бегут по краю рва, перепрыгивают узкие места, переносят длинные подпорки. Скользят сапогами по мокрым доскам, подсовывают бревна под поперечины. Десять человек становятся плечами в створки, ещё шестеро — упор в брусья, люди — подхватывают, меняют, затыкают щели чем попало.
— Давай, брат, выше плечо, — пыхтит один, вжимаясь щекой в сырой дуб. — Сейчас долбанёт — не отпускай.
— Я не брат тебе, — отвечает другой, потому что зуб на зуб не попадает, — я твой грёбаный хранитель. Держи, слышишь? Держи.
Аргрей занимает место слева от Хариса, меч под мышкой, ладонь на бруске, другой рукой упирается. Сорен становится в центр, топырит локти, как распорки. Торвин — справа, плечо в дерево, топор висит за ремнём.
Снаружи тень накрывает ворота. Гул идёт в землю. Первый удар — как обвал. Дуб поёт, железо визжит, подпорные бревна выгибаются, с потолка сыплется известь. Людей откидывает на полшага, кто-то падает на спину.
— Стоять! — Харис срывается на крик только сейчас. — Встали! Встали, я сказал!
Поднимаются. Срывают занемевшие руки с колен, снова входят плечами. Кто-то шепчет «держим-держим-держим», как молитву, которой в этом мире нет.
Второй удар — ниже. Дерево гудит, как струна, бревно трескается вдоль, но ещё держит. Один из подпорных клиньев выскакивает, солдат ловит его коленом, матюгается, зажимает обратно, пальцы в кровь — не замечает.
— На третьем посыплет, — ровно говорит Сорен, будто считает. — Готовьтесь принимать.
— Приму сам, — рычит Торвин, вжимаясь глубже. — Не отнимай у меня радость.
Снаружи — вдох. И третий удар.
Ворота вздыхают и ломаются. Верхняя перекладина лопается посередине, правая створка проваливается внутрь, бревна выстреливают, как кости. Людей швыряет на камень, воздух вылетает из лёгких, кто-то катится к рву.
— В строй! — Харис притягивает ближайшего за ворот. — Держим проём! Сорен — со мной! Торвин — на правый косяк! Аргрей — левый, режь всё, что пролезет!
Ворота ломаются, как мокрый хворост. Доски летят внутрь, железо воет. Проём — чёрная пасть.
— Винтогромы — на позицию! — Харис режет воздух ладонью. — Первый ряд — в колено, второй — в грудь!
Стрелки уже стоят: две линии, плечо к плечу, фитили горят жёлтым червём.
Первые мелкие лезут в пролом — бегут, не видя ничего впереди. И сразу проваливаются: за воротами — глубокая яма. Чёрные тела срываются вниз, сыплются, как греча из мешка, когтями скребут камень, но не цепляются.
— Остер! — Харис разворачивается к складам. — В яму — бомбы!
Инженер, весь в метках, в копоти и ожогах, уже здесь.
— Слышали, мать вашу! — орёт он своим. — Зажёг фитиль — кинул! Не любуйся!
— Зажёг — кидай! — подхватывает батальон.
Чугунные банки с глухим шипением летят в пасть раз за разом. Через миг снизу поднимается мутный огонь, грохот бьёт по рёбрам. Ветер выдувает из ямы дым и куски чёрного мяса; волна жара лизнёт по лицам и отступит.
— Первая линия, огонь! — отдает приказ командир.
Винтогромы говорят разом — сухим, злым, бесконечные выстрелы. Чёрные, что успели ухватиться за край, разжимаются и падают обратно. Те, кто цепляется выше, получают вторую очередь — и срываются, забивая вниз живых. Пахнет серой, горелой кожей и мокрым порохом.
— Перезаряжай в укрытие! — рявкает Остер. — Не на ветру! Пыж не ронять, суки!
— Да понял я! — матерится сержант, ловя выпавший пыж щекой. — Держи, Анор, не просри!
Арг прикрывает левый косяк пролёма: меч короткий, в правой, щит в левой. Он считывает ритм залпов, вклинивается в паузы, добивает тех, кто дорезал кромку. Лезвие входит в чёрную плоть с неприятным вязким звуком, как в смолу. Рука немеет, но не тормозит.
— Дыши, малец, — за спиной рычит Торвин, — ровно дыши, не хватай воздух как рыбина.
— Дышу, — отвечает юноша сквозь зубы.
Бомбы всё ещё летят. Яма ревёт, но заполняется. Тела ложатся друг на друга, как брёвна в плоту. Взрыв подбрасывает верхний слой — на его место сразу скатывается новый.
— Кончится, — глухо говорит Сорен, глядя вниз. — Любая яма когда-нибудь кончится.
— Долго держим, — отвечает Харис. — Этого хватит.
— Вторая! Огонь! — капитан винтогромов, сиплый, с разодранной губой. Линия дёргается, плюётся огнём. Пули шьют край, стаскивают чёрных назад.
— Фитили! Экономим! — Остер не умолкает. — Не жги просто так, у тебя не праздник!
— Командир! — кричит рядовой. — Снизу ползут по телам!
— Вижу, — Харис. — Щиты вперёд! У проёма!
Пехота строится — щиты вгоняются в камень, плечо к плечу. Дерево мокрое, обмотано кожей, пахнет потом. Воины упираются ногами,копью выкидывают вперед.
— На смерть держать, — ровно говорит Сорен. — Поняли меня, псы?
— Поняли, — отвечает строй. Кто-то добавляет: — На хрен их. До последнего.
Первые Мраки перебираются через глыбу тел и вваливаются в щитовую линию. Удар — как волна в причал. Щиты дёргает, людей под ним швыряет на пятки, но они встают. Слева кто-то падает, товарищ сразу вклинивает своё дерево в пустоту.
— Давим! — Торвин толкает, как домкрат. — Десятый — на сюда!
— Есть! — мальчишка шмыгает на место, щит дрожит у него в руках. — Держу, держу, держу...
— Не пизди, — бурчит старший, — плечом дави.
— Винтогромы — по проёму! — Харис. — Только по проёму, мать вашу, своих не трогаем!
Очередь плюётся из-за щитов, свинец рвёт первый ряд тьмы, но давление не уходит. Яма почти ровная. Мрак переливается через край, как разлившаяся смола.
— Держать, — спокойно говорит Харис. Почти шёпотом. — Держать любой ценой.
И строй держит. Сквозь мат, кровь на дёснах, дрожащие руки — держит, пока чёрная волна снова не ударяет в дерево, и мир не сжимается до одного слова: стоять.
В проём валится тень — здоровенный Мрак, ростом под пять шагов. Узкий, как столб, грудь вытянута, спина выгнута дугой. Руки — длинные, суставы чужие, пальцы как ломти железа. Кожа блестит чёрным стеклом, по рёбрам идут жёсткие пластины, как природные латы. Он топчет своих, не различая — чёрные тела лопаются под его ступнями, как мокрые мешки.
— Залп! — орет Харис.
Стрелки плюют залпом. Пули рябят по его корпусу, оставляя матовые кратеры. Ему плевать. Он идёт, и падает прямо на строй — тяжело, без размаха, просто крушит массой. Щиты трескаются, людей вдавливает в камень. Кто-то орёт, кто-то хрипит, девичий голос тонко срывается:
—Не могу...
—Можешь! Держи, мрак тебя!— и они снова поднимают дерево.
Из пасти ворот лезут новые.
Три шага в высоту — с лишними руками, на каждом предплечье — ещё кисти, в ладонях — когти. Всё тело — из глаз и ртов: круги, щели, срезы. Они кричат не голосами — всем, что у них есть. Крик режет воздух, как ржавый нож; барабанные перепонки горят, люди жмурятся и хватаются за уши.
— Уши закрыть, блядь! — Харис.
Строй моргает — и плывёт. Кого-то выворачивает, кто-то бросает меч, хватаясь за голову, кто-то падает на колено и не слышит собственного дыхания.
Сорен замирает на шаг. В его единственном глазе — вспышка узнавания.
— Харис, — глухо, не сводя взгляда, — тот, который убил мою Сиару. Я его уже убивал.
Командир внимательно изучает линию. Вдруг замечает одного из ревунов — у него через щёку тянется косой шрам, похожий на зашитую молнию. Это тот самый ревун, который убил предыдущего главного стены.
— Вижу, — отвечает он коротко. — Значит, не умирают. Или мы режем только оболочку.
Секунда тише — и мысль догоняет: — Их лепят наши смерти. Мы бьём плоть, причина остаётся. Пока причина жива — эта тварь вернётся.
— Тогда режем быстрее, чем причина успеет вырасти, — шепчет Сорен, и сжимает рукоять.
Крик накатывает новой волной. Строй посыпался: в щитовой линии дыра, щит съехал, двоих утащило под ноги.
— Отступаем к середине двора! — Харис ловит мальчишку за шиворот с винтогромом, толкает вперёд. — Быстрее, живо! Ловушки обходить по белым меткам, не зевай!
Белые метки — полосы извести на камне. Между складами — «карманы»
Остера приготовил ловушки перед боем.
Под карнизами лежат мешки с негашёной известью. Стоит дёрнуть за шнур — и в воздухе появляется клуб белого пепла. У земли спрятаны сетки с шипами, замаскированные мусором. Один неверный шаг — и нога попадает в петлю, а дальше тебя тащит к стене.
«Громницы» — это пустые бочки с пороховой пылью и каменной крошкой. Запал у них короткий, но взрыв оглушает и разносит всё вокруг.
Вдоль узких проходов вырыты канавы с маслом, на поверхности которых разбросана щепа. Стоит поднести спичку — и весь рукав двора превращается в огненный коридор.
— Мастера мечей! — Сорен разворачивается к своим. Его голос не громкий, зато чистый. — Давайте, братцы. Я каждого из вас учил лично. Держать пока дышим. Не красиво — надёжно. Смена по рангу, без геройства. Кто упал — за ним встаёт следующий.
— Есть, мастер! — отвечает строй. Кто-то усмехается сквозь зубы: — Будет сделано, отец.
— Винтогромы — по ревунам! В грудной пузырь, там плоть мягче! — Харис ловко разворачивает вторую линию. — Не жгите в глухую броню, работаем по окнам!
— По окнам! — повторяет капитан стрелков, и линия синхронно даёт залп. Два ревуна дёргаются: пули забивают «рты», крик срывается, превращается в мокрый свист. На миг легче дышать.
— Слева чисто! — Орёт Торвин, тащит щит на новое место. — Справа — лечь! «Громница»!
Остер дёргает фитиль. В узком проходе хлопок — не пламя, а волна. Пыль, щебёнка, свинец, куски дерева влетают в передний ряд Мраков, срезают ноги, ломают стойку. Сразу сверху — мешки с известью: белый дождь, сухой, как печь. Белёсая каша на чёрной коже кипит, твари дёргаются, теряют опору, хватаются за камень — и оставляют на нём дымящиеся следы.
— Обходи белое! — Харис подталкивает того же мальца. — По крайним! Видишь метку — это твоя тропа, не умничай!
— Вижу! — мальчишка вцепляется в винтогром, губы трясутся, но он идёт.
Сорен уже врубился в край потока. Тяжёлый меч ходит короткими амплитудами, как кувалда в тесном сарае: рубит суставы, колени, режет в «основание горла», где плоть податливее. Ревун с шрамом замечает его, раскрывает два рта — орёт прямо в лицо. Сорена качает, но он ступает ещё на шаг, бьёт поперёк — сносит половину ртов вместе с криком, добивает уколом под подбородок.
— Держим! — Харис уже не оглядывается. — Левый рукав — по маслу! Жги!
Щепа вспыхивает по кромке канавы, огонь за секунду собирается в сплошную стену. Передний ряд мелких тварей загорается, как промасленные тряпки, валится на товарищей — там, где пламя, напор ломается. В этот просвет Сорен кидает сетку-гак — зубья цепляются, тянут сразу четверых, чёрная масса пачками скидывается на булыжник.
— Командир! — кричит рядовая с рассечённой щекой, упираясь щитом. — Я держу, но у меня руки...
— Меняешься с третьим! — Харис. — Третий — на место! Ты — назад, повязка, вода, возвращаешься к четвёртой.
— Приняла! — она улыбается рваными губами и не уходит, пока сменщик не встал в паз.
Крик ревунов снова поднимается, но уже короче: стрелки бьют точнее, бомбы дозревшие. Мост из тел у проёма растёт, и поток начинает расползаться по бокам, искать щели.
— Не даём щелей! — Харис. — Сдвиг вправо на шаг! Линию выровнять!
— Выровнять! — вторит Торвин, и его бас звучит, как якорь.
На миг становится слышно дыхание. Горячее, рваное, человеческое.
И снова — удар по щитам, треск дерева, белая пыль над двором, короткие удары.
Они отступили в середину, но не рухнули. Они ещё держат.
Остер вваливается к Харису, весь в копоти, очки с риской съехали на нос, усы мокрые.
— Харис, идея, — выплёвывает на бегу. — Под стеной у нас заначка. Взрывчатка. Завалим к хуям первую стену.
— Зачем? — коротко.
— Узкое горло. Ворота три шага, стена пятнадцать. Сейчас у них прямой ход. Обрушим арку внутрь — вал ляжет в проём и канаву, забьём горло камнем и мясом. Поток встанет, со второй стены их снимем, как мишени. И гигантам там не развернуться — шаг перекроем.
Харис кивает без паузы:
— Годится. Делай. Живее, Остер. Без тебя тут хреново будет.
— Есть, — инженер усмехается в пол-рта. — Щас сделаем красиво.
Он разворачивается и рявкает:
Мой взвод — за мной! Торвин, прикрой! Идём по дворам к складам!
— Прикрою! — рычит рыжий и врезается своим отрядом в бок чёрной массы, как кувалда в бочку. — Давай, очкарик, работай!
Группа Остера скользит вдоль стены: под карнизами, дворами, по белым меткам. Мрак тянется следом, но карманы уже ждут: гак-сетка срывает первых, бочка с пылью душит вторых, кипящая известь шипит на чёрной коже. Инженеры ныряют в склад.
Внутри — полумрак. Ряды бочонков, связки шнуров, ящики с фитилями. Пахнет смолой и порохом — родной дом для Остера.
— Закладка по плану ласточка, — быстро, без лишних слов. — Бьём пятки арки: левая и правая опоры у косяков. Плюс ниша лестницы с внутренней стороны и цоколь правой башенки. Не жадничаем. Общий дистанционный. Выход — через водосток. Поняли, ласточки?
— Поняли! — десяток голосов. Руки работают уверенно: тесло, ломик, мешки; шнуры уходят в швы, крошка камня сыплется под сапоги.
Люки щёлкают. Двое уходят в узкие ходы, третий штробит кромку косяка, четвёртый подбитым молотком вдавливает глиняные гнёзда в швы кладки. Меши с порохом проталкивают по лоткам к нужным точкам. Шнуры утекают в темноту, как корни.
— Пятая опора есть! — доносится из лаза.
— Лестничная ниша готова! — отвечает другой.
— Правую башню завёл! — третий стягивает узел.
Наверху, в тени балок, что-то шевелится.
Первого инженера вытягивает вверх тёмная петля — бесшумно, как крючок из ночи. Второго режет поперёк, как мокрую бумагу. Третьему ломают шею о стойку. Из стыка брёвен выплывает морда — гладкая, без глаз, пожирающая свет.
— Враг! — успевает крикнуть поручик. И уже падает, держась за распоротый живот.
Мрак переламывается через балки, как зверь без костей. Двоих вдавливает в меши с порохом. Пули из коридора визжат и рикошетят от железных обручей — толку мало.
Остера садит сверху по ключице — рука немеет. Второй удар — под рёбра. Ноги подламываются. Он оседает на колени, ползёт; кровь тянется по усам, затекает под очки, мир мутнеет.
— Не-не-не... — шепчет он, цепляясь пальцами за доски. — Только не сейчас, сука.
За спиной — стенка бочек. Под ладонью — главный узел: общий фитиль, который сводит все четыре точки. На шнуре видна красная метка отсечки — лишнее ответвление к массиву стены уже перебито, чтобы не сломать весь пролёт.
Он выдёргивает из-за уха тлеющий огарок. Пламя почти умерло — хватает. Подносит к бухте. Огонь берёт и бежит тонкой синей змеёй в лазы — к пяткам арки, к нише, к башне.
Чёрная туша срывается на пол и ползёт к нему, переставляя длинные пальцы.
Он хохочет сипло, странно.
— Как же мне не везёт, — говорит себе, и слышит свой голос, будто со стороны. — Мои мракогроды... мои винтогромы... мрак, мне бы родиться в Арксфордже, а не в этой мясорубке. Делать железо, а не хоронить его...
Мрак приближается. Остер подносит огарок к общей плетёнке. Фитиль берёт огонь — тонкая синяя змейка побежала в темноту.
— Люблю вас, гадов, — шепчет мужчина своим творениям. — Летите красиво.
Инженерия — это последняя магия нашего мира, — пронеслась мысль.
Тварь бросается, но он уже выкатывается на бок, как мешок, тянется второй рукой — дёргает страховочный шнур «громницы» у дверей. В проёме хлопает — пыль, щепа, свинец. Мрак на миг жмурится всем телом — и это хватает, чтобы фитиль уйдёт вглубь.
***
Торвин выдёргивает ближайшего, роняет штангу, падает на него сверху, как щит. В этот момент под первой стеной загораются всё сразу: ниша, опора, башенный стык. Сначала — бубнёж, как далёкий гром. Потом — удар.
Мир белеет.
Сначала — глухой удар у опор, как сломанная челюсть. Потом треск — и свод складывается внутрь, мертвым падает в горло. Лестничная ниша рвётся пластом, башня садится на бок. Проём забивает пробка: глыбы, балки, железные полосы створов, щепа щитов, тела. Пыль поднимается бурей.
Чёрная масса врезается — и захлёбывается. Со второй стены их срезают по краям пробки. Гигантам некуда поставить ногу — горло перекрыто.
— Подъём! — Харис поднимается первым, голос ровный, как будто и не было вакуума. — Свод проверять! Живые — сюда! Раненых — к аптечной! Винтогромы — по завалу: всё, что шевелится, — снимать!
— Есть! — сипит капитан стрелков. Линия возвращается к зубцам, горят новые фитили.
— Сорен! Центр держишь.
— Держу,
Торвин кашляет, вытирает кровь с бороды — своих и чьих-то ещё. За его спиной зияет то, что было ворота. Где-то под завалом лежит Остер.
— Очкарик, — шепчет Торвин и плюёт в пыль. — Красиво летит—смех короткий.
— Это нам время, — говорит Харис, глядя на новую линию боя — уже по кромке обвала. — Пользуемся. Дышим. И стоим.
Он стоит на кромке второй стены, весь в пыли, с растрескавшимися губами, и резал голосом гул боя:
— Вперёд! Прорыв к первой стене! Пока горло забито — вернуть позиции! Быстро!
Алые воины сорвались с места. По цепи, по лестницам, по пролётам — вниз, туда, где в воротах чёрнела свежая «пробка» из камня, железа и тел. Завал работал: мраки врезались в клин, как в плотину, глухо ревели и отхлёбывались назад волнами. Те, что пытались «облизать» края, падали под прицельным огнём со второго яруса; гигантам некуда было поставить ногу — горло перехвачено, шаг срывался в пустоту.
Ещё миг — и люди снова займут верх площадки. Уже слышно, как щёлкают карабины, как дышит рядом товарищ, как под сапогом поскрипывает крошка извести. И в эту собранную тишину, где каждый звук — дело, врезался иной: длинный, неестественный, будто старую кость медленно гнут об колено.
— Держать зубцы! — бросил Харис. — Левый фланг — наблюдение за порталом!
Он отпустил взгляд — и увидел их.
У подножия стены мраки брали короткий разбег и прыгали в камень. В момент удара грудь у твари лопалась — брызгала едкая жижа. Камень шипел, швы белели, крошились. Вторая волна била туда же, «досаливала» то, что уже поплыло. Низ кладки темнел, по опорам бежали тонкие трещины — стену повело.
— Винтогромы — работать! — Харис ударил ладонью возвух.
Щёлкнули затворы, заговорили стволы: сухие хлопки, тёплая отдача в плечо. Нескольких прыгунов разорвало в воздухе — кислота шлёпнулась. Но новые уже летели: слишком много, слишком плотно
— Она шевелится! — выкрикнул кто-то у бойницы.
— Да чтоб тебя... держи перила! — рявкнул сосед, ловя равновесие.
Стена вздохнула — сначала едва, как зверь во сне. Зубцы над воротным узлом пошли рябью, камень ответил низким грудным хрустом; площадка под сапогами дала тонкий, предательский ход.
— Назад, вниз! Во двор и ко второй стене живо! — голос Хариса взрезал пыль.
Строй лопнул. Люди рванули к лестницам — кто-то матерясь, кто-то молча, скрипя зубами. Щиты цеплялись за зубцы, копья гремели по камню. На первом марше сломалась ступень — двое свалились и, не разбирая, съехали по брёвенчатому настилу. Третий, глянув вниз на серую, уже едущую плоскость, сорвался сам — будто для того и взобрался, чтобы сейчас прыгнуть.
— Быстрее! Пока не накрыло! — Харис шёл последним, разворачивая плечом застрявших.
Падение началось медленно, как переворот тяжёлого корабля. Шов у опоры расползся белой жилой; блоки скользили один по другому, как мокрые книги; железные полосы ворот визжали, вырываясь из гнёзд. Воздух ударил жаром и пылью в затылки бегущих.
— Лестницу не забивай! По двое! — гаркнул старший десятник, выдирая у кого-то из рук застрявший щит.
— Да бегу я, нахер! — сорвался мальчишка, сбив локтем товарища перепрыгивая ступеньки лестнецы.
— Быстрее! Пока не накрыло! — Харис идёт последним на ступенях, выбивая застрявших плечом.
Воины выбежали с первой стены и побежали по двору — мимо домов, трупов, разбросанных щитов. Булыжник скользил под сапогами, кто-то спотыкался, вставал и снова рвал вперёд. Дыхание резало горло, в зубах скрипела пыль.
Сзади стену повело — медленно, как тяжёлый шкаф, который тянут на себя. Сначала дрогнула арка окончательно, потом поползли швы, и стена начала плавно клониться на людей. Тень легла на бегущих длинной полосой, будто день кто-то выключил одним движением.
Аргрей бежал, оглянулся — и на полшага потерял ритм: по двору ползла тень стены. Он ударился плечом о казарменный угол,упёрся ладонью в стену — камень был тёплым, живым ударил себя кулаком по бедру, шагнул. Ему в лицо ударила волна пыли — он согнулся, нащупал ремень ножен, подтянул, чтобы не мешал, и рванул дальше. На повороте его качнуло — локтем врезался в стойку, дерево отдало звонкой болью, из ладони сорвало тонкую полоску кожи. Он не оглянулся.
Тень стены, опасная секунду назад ушла с него, словно сдёрнули покрывало. Он развернулся — и увидел, как она первым краем уже летит к земле.
Он рванул вперёд, сделал короткий прыжок и упал. Сгруппировался, закрылся руками и плечом. За спиной раздался громкий звук, воздух ударил с силой, и по спине словно прошёлся дождь из мелких осколков. Пыль посыпалась пластами, как снег под ногами. Он замер на мгновение, пока шуршание оседающих камней не стихло. Затем поднялся на колено, выпрямился и снова побежал к своим.