Дети Алой Стены (редактура)

«На войне не бывает виновных. Бывают те, кто не успел оправдаться». Неизвестный воин Алой стены

Ночь окутывает Стену. Редкие факелы дрожат на ветру, едва разгоняя мрак. Холод пробирается до костей, но трое у подножия башни смотрят вдаль неподвижно.

— Нас даже не было рядом... — глухо произносит Эвал, проводя ладонью по лицу. Его голос дрожит, а пальцы трясутся.

Лия стискивает руки, как будто боится сорваться. — Мы узнали слишком поздно... — почти шёпотом говорит она.

Аргрей молчит. Его взгляд устремлён в горизонт, где недавно стоял их друг. Теперь там только тьма.

Эвал сжимает кулаки и резко ударяет по кладке. — Он должен был вернуться с нами! — кричит он, схватившись за руку.

— Не бей, — Лия делает шаг к брату и хватает его за запястье. — Не ломай кисть!

Эвал выдыхает и отворачивается. — Я просто не знаю, что со всем этим делать, — тихо говорит он.

Девушка переводит взгляд на Аргрея. — Почему именно он?

Тот отвечает не сразу. 

— Потому что это война

Эвал резко оборачивается. — И ты просто это принимаешь? Он был одним из нас!

Аргрей сжимает кулаки. — Именно поэтому я не трачу слова, — спокойно произносит он. — Он погиб. Мы — нет.

Лия тяжело выдыхает. — Я не хочу к этому привыкать.

Брат кивает, опустив взгляд. — Я тоже не хочу.

Молчание становится тяжёлым и неподвижным. Ветер гуляет по бойницам, где-то вдали глухо звонит колокол, вторя их мыслям.

Лия первой нарушает тишину. — Пойду, — тихо говорит она.

— Увидимся утром... — отзывается Эвал.

Аргрей стоит у стены, вглядываясь в темноту. Пламя факела рядом дрожит, отражаясь в холодном камне. Ветер, как невидимый страж, несёт по Стене глухой звон.

***

Ветер тянет по бойницам, шуршит в трещинах кладки, будто ищет проход. Лия не спит. Её тело устало, но мысли цепляются за каждое движение воздуха. Она знает: если Стена дышит неровно, значит, рядом что-то происходит.

В казарме темно и тихо. Слышно только дыхание спящих. Лия осторожно поднимается с койки, накидывает плащ, открывает дверь и выходит во двор. Холодный ветер ударяет в лицо, воздух пахнет гарью, пеплом и металлом.

Факелы на постах горят, их свет дрожит от ветра, вытягивая тени вдоль стен. Лия идёт медленно, прислушиваясь. Снег глушит её шаги, а дыхание тонет в гуле Стены.

У дальней башни она замечает движение. Фигура останавливается. Тень двигается быстро и осторожно, избегая света факелов. Лия узнает походку. Это Герман.

Он идёт вдоль стены, словно считает шаги, избегая взглядов часовых. Его плечи напряжены, движения резкие, будто он борется с самим собой. Герман обходит караулы, затем сворачивает к колокольне, где ночные дежурства не ведутся.

Лия следует за ним, стараясь не издавать ни звука. Под ногами скользкий камень, воздух становится ещё холоднее. В проёме колокольни блеснул слабый свет — отражение металла. Герман останавливается у механизма тревоги. Его рука тянется к верёвке.

Она видит, как он вынимает из-за пояса нож и одним точным движением перерезает канат. Верёвка падает на каменный пол, мягко, почти беззвучно. Колокол не издаёт ни звука.

Девушка застывает. Её сердце сжимается в ледяном коконе. Она не понимает, что произошло, но знает — это катастрофа. Герман стоит неподвижно, его губы шевелятся, но ветер уносит слова.

Лия делает шаг назад, затем ещё один. Разворачивается и почти бегом устремляется вдоль стены. Её пальцы крепко сжимают плащ, а дыхание рвётся, как на ветру. В голове бьётся только одно: «Аргей. Эвал. Срочно».

Она врывается в казарму, почти спотыкаясь о порог. Воздух внутри тяжёлый, пахнет сыростью и железом. В полумраке спят ряды солдат. Она сразу видит Аргрея — он сидит на койке, одет только наполовину, словно и не пытался лечь.

— Аргрей, — голос Лии хриплый и пересохший. — Он у колокола. Герман...

Он вскакивает мгновенно. Ни слова, ни вопроса — один короткий взгляд, и всё становится понятно. Аргрей хватается за плащ, ремень, меч.

— Где? 

— У северной башни, — отвечает девушка, всё ещё задыхаясь. — Я видела, как он перерезал верёвку.

Парень кивает. Движение точное, будто давно решённое. Он идёт к другой койке и срывает с неё одеяло.

— Вставай.

Эвал, свернувшись в узел, бормочет что-то невнятное и ворочается.

— Вставай — повторяет парень, голос ровный, без эмоций. — Подъём.

— Да чтоб... — спящий зажмуривается, скрипя зубами, потом с неудовольствием садится и щурится. — Что, уже утро?

— Почти, — отвечает Аргрей. — Герман сломал колокол.

Эвал моргает, не сразу соображая, затем только одно слово вырывается из него:
— Что?

Парень хватает его за ворот плаща и одним рывком стаскивает с койки. Эвал падает на каменный пол, ругаясь сквозь сон.

— Ты с ума сошёл, Арг! Объясни нормально?!

— По дороге, — отрезает Аргрей. — Одевайся. Быстро.

Лия стоит у двери скрестив руки на груди. Её всё ещё трясёт. Эвал, полусонный, натягивает сапоги, застёгивает ремень, подхватывает меч.

— Скажи хоть что-нибудь, — бормочет он.

— Пойдёшь — сам всё увидишь, — отвечает Аргрей и выходит первым.

Ветер мгновенно развеял остатки сна, факелы затрещали и метнули огненные искры на стену. Вдалеке у северной башни тонкая полоска дыма тянулась к горизонту, как тёмная нить.

Аргрей шёл впереди, Лия держалась рядом, а Эвал плелся сзади, зевая, но его взгляд стал острым.

— Если он тронул механизм, — сказал Эвал, сжимая рукоять меча, — я ему руки оторву.

Аргрей молчал. Он увидел колокольню, силуэт на фоне мрака и фигуру у её подножия — тёмную и неподвижную.

***

Колокол нависает над башней, его чёрный силуэт выделяется на фоне ночи. Ветер приносит запах гари и кожи, вдали мерцают огни лагерей. Герман идёт вдоль стены, его плащ тяжелеет от сырости. В кармане он ощущает тёплый свиток — чужое обещание, которое носит как вес.

Он помнит встречу в том патруле. Двое в серых плащах. Один говорит спокойно, будто проверяет, слушают ли его. Другой молчит и смотрит так, будто видит насквозь. Они называют имена, знают деревню, называют мать по имени. Слова ложатся на слух, как хлеб — тёплые и питательные.

"— Мы ищем надёжных, — говорил тот, что говорил чаще. — Колокол должен молчать этой ночью. Приказ из столицы. Поможешь — получишь сводку о родителях. Мы знаем, где они.

Герман остановился, его взгляд метнулся к башне. Колокол молчал, но в воздухе витало напряжение. Он знал, что это не просто просьба. Это был шанс, который нельзя упустить.

— Кто вы? — спросил он, глядя прямо в глаза молчащему.

Тот не ответил сразу. Его взгляд был холодным и пронзительным, как лезвие ножа.

— Я Вэйл,но это не важно — наконец сказал он. — Важно, что ты можешь сделать. Колокол должен молчать."

Он не спрашивал, откуда знают. Не мог. Хотел только одно — знать. Хотел увидеть строчку с датой, с именем. Хотел, чтобы в его голове что-то затихло.

Лестница в башню мокрая, перила ледяные. Внутри пахнет воском и железом. Он подходит к механизму. Верёвка тёмная от копоти тянется в ладонь, как жила. И в этот момент с ним происходит то, что он позже не сумеет объяснить — ощущение, будто тело перестаёт быть его; руки движутся сами, будто кто-то другой сидит в них и ведёт. Он видит нож, видит лезвие, видит, как рука поднимает его, но это видение не сопровождается чувством усилия.

Не моё. Не моё тело.

Лезвие входит в волокна, канат стонет и рвётся. На миг тишина мягко ложится поверх башни. Колокол не бьёт. Герман смотрит на свиток; печать — неровная, сургуч не тот; буквы чужие. Что-то холодное промелькнуло в груди, но чувство это отстранённое, как ночной воздух.

Потом — как удар об лёд — тело возвращается. Резко. Боль и страх врываются одновременно. Свет со стороны лагеря врагов вспыхивает, ровный и широкий, высвечивает ряды, движение, длинные тени. Люди двигаются, а в первом ряду тот, кто стоял тогда перед ним — он улыбается, и в улыбке холод.

Герман пытается крикнуть, голос рвётся, тонет в ветре. Он рвётся к колоколу, хватает канат, дёргает — пусто. Тогда начинает бить кулаками. Сначала один удар, второй, третий. Кожа трескается, костяшки горят, кровь катится по бронзе. Он бьёт, не чувствуя рук полностью, бьёт так, будто пытается отнять у мира то, чего у него похитили.

Звон идёт, низкий и тяжёлый, входит в грудь, как нож. Он пытается закрыть уши, но паника набирает силу. В голове — голос тот самый, не по буквам, а по смыслу: обещание, слово, расчёт.

В памяти снова всплывает та ночь патруля. Он идёт рядом с незнакомцем, тот опускает голос, приближает лицо, ладонь ложится на затылок, и слово звучит мягко, уверенно:
— Я могу дать тебе их имена. Я могу показать место. Сделай одно для меня — и всё будет.

Руки того человека были тёплые. Голос был ровный, без толики сожаления. Он говорил так, как говорят, когда знают цену просьбы, и не собираются её объяснять. Герман кивал. В его груди было пусто от надежды и страха. Он поверил.

Сейчас, в свете факелов и огней, он понимает: не просили названия, не просили клятвы — просили действие. И это действие привело сюда. К стене. К порванной верёвке. К звону, который пришёл поздно.

Он опускается на колени у холодного металла, лоб прижат к бронзе. Звук гулит в ушах, в груди пустота. Он понял, что всё кончено — не потому, что враг пришёл, а потому, что он поверил тому, кто знал, как взять.

Аргрей бежит первым, не думая, только двигается — в теле уже привычный приказ. Лия рядом, лицо белое, глаза горячие. Эвал тащит сапоги, ругается, но бег его ровный, привычный: в страхе люди становятся способными быть быстрыми. Они поднимаются по скользкой лестнице, запах крови и железа густеет.

Когда звук достигает их, Аргрей инстинктивно закрывает уши. Колокол бьёт тяжело, и удар входит в голову как молот. Эвал замедляется, смотрит на него, недоумённый и сразу раздражённый.

— Зачем ты закрыл уши? — кричит Эвал между ударами. — Слишком громко?

 Аргрей не отвечает словами, отвечает рукой — плотной, твёрдой, пальцы вжимают виски.

 — Слишком громко, — слышно едва, голос сухой, без жалости к себе. — У меня слух хороший.

Эвал морщит лицо, хмурит брови, потом сам прикрывает уши оплёткой кулаков, и звук становится менее проникающим, но всё равно широким, как небо в грозу. Он смотрит на Лию.

— Что происходит? — спросил Эвал. — Ты говорила, что он предатель. Ты видела его у стен.

— Я видела, — Лия отвечает ровно. — Но это было... она не знает сама, слова запинаются. Она не знает, — голос короткий, как выдох.

Они выходят в бойницу. Ночь — как ладонь. Перед ними Герман. Он стоит у колокола, тело его всё ещё дрожит от предыдущих ударов. Руки — без кожи, белеют кости на костяшках; кровь засохла, потускневшая, тянется по бронзе. Лицо искажено, в глазах паника, в груди — ровный, будто заученный счёт.

— Раз... другой... три, — он кричит, не закрывая рта, словно пытается заговором вызвать звук: — Раз... другой... три.

Герману на вид лет пятнадцать; это ребёнок, и в его голосе слышится детская истерия, не поймавшая взрослых схем. Он видит их и бросается к ним глазами, ищет опору в чужих лицах.

— ЭТО НЕ Я! — вырывается из него. — Они меня обманули. Они обещали сводку на родителей. Я хотел... Я хотел убить их, я... я ненавижу всё это!

Эвал хватает лук сетры, срывает тетиву, не спрашивая. Лук — тяжёлый, старый. Он поднимает его как инструмент, как наказание, как последний рычаг.

— Хочешь ещё бить? — кричит он Герману, и в его голосе страх смешан с яростью. — Ты ещё хочешь? Тогда слушай!

Он бьёт. Неразборчивый удар — лук ломается о бронзу, удар даёт чистый, звонкий глухой звук, и это как искра. Другие башни подхватывают; кто-то на зубцах тянет тросы, молчаливые люди делают свою работу. Колокола в рядах отвечают друг другу, сначала растянутым гулом, потом стройным маршем звуков, и Стена просыпается как живое существо, запоздало, но единственно верно.

Солдаты вскакивают, занимают места, стрелки натягивают тетевы, сапоги скрещиваются по камню, команды идут резкими шепотами. Ночь наполняется движением, и звук уже не один — это сеть ударов.

Аргрей поворачивается и видит Германa на краю. Тот стоит как на обрыве, глаза пусты, губы шепчут что-то, похожее на прощание. Он делает шаг.

Парень бросается. Рывок точный, хватка быстрая. Он хватает Германa за плащ, тащит назад, толкает, бросает на камень и одним движением загибает руку, ставит колено на плечо. Руки  сжимаются в кулаки, кожа на них уже не держит; он дергается, затем смолкает, глаза катятся в ужасе. Аргрей не смотрит ему в лицо, он дышит ровно, как всегда, когда делает то, что обязан делать.

— Нога здесь, руки назад, — коротко говорит он. Голос ровный, как указ. Эвал помогает — руки быстрые, строгие узлы. Лия молча проводит взглядом, воздух в её груди сжимается, но рук не поднимает.

Герман смотрит на них и кажется маленьким, как дитя, и вдруг в крике его слышится не вина, а просьба. Он пытается внятно выговорить: 

—Это... не я, я не контролировал свое тело!

 Но слова тонут в вновь поднявшемся гуле. Эвал крепко держит голову, Аргрей плотно пристёгивает запястья. Лицо Германа влажнеет от соли и крови, он снова бормочет: 

—Они обещали... Отец... Мать...

Троица вела Германа по узкому коридору. Он почти не сопротивлялся — тело не слушалось, руки вывернуты назад, на запястьях сталь, холодная и грубая. Аргрей шёл впереди, Лия освещала путь факелом, Эвал держал сзади, будто опасался, что тот всё же попробует вырваться.

Темница была низкой, влажной, стены потемнели от плесени. На полу — старая солома, пропитанная потом. Герман рухнул на колени, когда его толкнули внутрь. Кандалы звякнули о кольца, звуки гулко ушли вглубь камня.

— Здесь подождёт, — сказал Аргрей.

Эвал смотрит на Аргрея, потом на Лию. Лицо у него злое, глаза узкие.

— Останешься с ним? — спрашивает он.

— Да.

Эвал морщится, стирает кровь с ладони.

— Делай как знаешь. Мы наверх,доложим Тиролю

Он оборачивается к сестренке:

— Пошли.

Лия не двигается сразу, ещё раз глядит на Германа. Тот стоит, прислонившись к стене, бледный, как известь.

— Эвал, — тихо говорит она, — не спеши с выводами.

— Пусть Арг решает, — бросает ее брат, уже поднимаясь по лестнице. — У него в таких делах рука твёрже.

Когда их шаги глохнут, остаются только ветер и гул далёкого боя.

Аргрей долго стоял, не говоря ни слова. Смотрел на предателя.

Тот поднял голову. Лицо бледное, под глазами синь, губы дрожат. Кровь на подбородке уже запеклась.

— Они продали меня, — произносит он хрипло. — Родители. Младшего убили. Я хотел знать... почему. Хотел, чтобы они ответили. Хотел, чтобы хоть кто-то сказал — зачем.

Колокол ударил.
Глухо. Протяжно.
Звук прошёл по камням и вошёл в кости,словно стрела.

Аргрей закрыл уши, но звон не ушёл. Он слышал себя — дыхание, сердце, пульс крови.

— Замолчи, — тихо сказал он, почти беззвучно. — Замолчи.

Герман не останавливается, не услышав.

— Я хотел только знать... только знать, почему они меня...

Арг сорвался.Он шагнул вперёд и ударил.Первый удар — в грудь, потом в лицо, потом ещё.

— Зачем ты это сделал?! — кричит он. Удар. — Зачем ты заставляешь меня это делать?! — ещё удар, сильнее.

Герман почувствовал, как голова откинулась назад. Удар был глухим, пощёчина отозвалась бронзовым звоном. Мир качнулся, перед глазами вспыхнули белые точки. Второй удар пришёлся в челюсть, боль расколола язык, и Герман ощутил вкус крови. Третий удар попал в живот, воздух вылетел из лёгких, и тело согнулось, будто от холода.

"Не надо... я не хотел..." — хотел сказать он, но губы не слушались. Только боль, только кровь.

Каждое слово Аргрея сливалось с ударом. «Зачем» — боль. «Ты» — темнота. «Это» — звон в ушах.

Герман опустился на бок, прижимая руки к лицу, но кулаки находили его даже сквозь это движение. Камень под щекой был холодный и шершавый.

Парень бил дальше, не глядя. Пока звук колокола не заглушил всё остальное.

Потом тишина.
Только дыхание и гул в ушах.

Он стоял над ним. Его руки дрожали, взгляд стекленел.
Герман лежал неподвижно. Воздух с трудом входил в грудь, каждое дыхание — как ржавый нож под рёбра.

— Я не хотел. Ты сам... ты сам заставил.

Арг повернулся, пошёл к двери, шаг за шагом, тяжело, не оглядываясь.
Ветер ворвался сквозь решётку, трепанул пламя факела. Колокол бил всё так же — ровно, настойчиво, как будто не слышал никого.

***

Бой начинается и кончается быстро, как и должно быть в тех ночах, когда шанс на победу меркнет в утренней серости. Шахайцы не ожидали ожесточённого отпора, они рассчитывали на тишину и на то, что их шаги пройдут незаметно. Им встретили звук и железо; кто-то с их стороны пал первым, кто-то отскочил, кто-то запнулся и попал под стрелу. Это не сцена героизма — это короткий жест отчаянья: заглохшие ряды, клоки дыма, гаснущие факелы. Через полчаса всё снова превращается в работу: убирают тела, проверяют раненных, подтягивают канаты — и те, кто шел тихо, уходит тем же путём, откуда пришёл, с пустыми мешками.

***

Герман стоит на коленях у стены. Верёвки врезаются в запястья, плечи сведены судорогой. Воздух пропитан гарью, пылью и железом.
Перед ним — Тироль. Старший командир, в плаще, пропитанном дымом. Голос его ровен, без злобы, но каждая фраза — как приговор, высеченный из камня.

— Ты, Герман сын Ронерта, — произносит он, — предал тех, кто стоял рядом с тобой. Предал Стену, кровь, братьев. Из-за твоих рук тревога запоздала, и те, кто мог жить, уже лежат под камнем.

Он делает паузу. Ветер треплет край плаща, колокол гудит где-то вдали.

— На Стене нет места предателям. Здесь каждый отвечает не только за себя.
Голос Тироля не повышается. — Ты сам выбрал.

Он кивает — коротко.

— Исполнить казнь.

Солдаты поднимают Германа. Тот не сопротивляется. Его ноги едва держат, глаза полны той усталости, которая приходит, когда страх уже прошёл. Его ведут к зубцам и поднимают. Ветер бьёт в лицо, швыряет пряди волос.

Его привязывают туго, чтобы не двигался; верёвки режут кожу, под коленями проступает кровь. Голова опущена, плечи дрожат. Толпа молчит. Никто не кричит, никто не радуется. Только редкие шаги по камню и звон металла.

Первым подходит старый сержант. Его лицо неподвижно. Он смотрит в глаза мальчишке, будто хочет увидеть там хоть оправдание — не находит. Поднимает меч и бьёт — не для смерти, а чтобы отметить. Удар скользит по боку, Герман вздрагивает, выдыхает — но жив.

Следующий — молодой, тот, у кого неделю назад сгорел товарищ. Он не говорит ни слова, просто достаёт нож — лёгкий, чистый — и делает короткий порез, аккуратный, как росчерк. Знак, не рана.

Женщина с усталым лицом, которая когда-то держала в руках рисунок сына. В мальчике на стене она видит чужое лицо и свой гнев. Она подходит, наносит удар, почти ласково, будто исполняет долг, и уходит, не оборачиваясь.

Каждый удар — не приговор, а взнос в то, что люди здесь называют справедливостью. Никто не получает облегчения. Облегчение не предусмотрено для таких вещей.

Лия стоит в стороне. Пальцы побелели, губы дрожат, но она не делает ни шага вперёд. Эвал рядом, стиснув зубы; в его взгляде не злость — чистое бессилие. Они оба видят, как Герман тает на глазах: тело оседает, дыхание становится рваным, взгляд пустеет. Никто не произносит ни слова. Всё уже сказано раньше.

Аргрей стоит чуть поодаль. Его руки всё ещё дрожат — не от холода, а от памяти ударов. Он не вмешивается. Он сделал своё и знает, что ничего больше не исправить. Колокол бьёт всё так же. Его ритм уже не тревога — это фон, тяжёлое эхо, которое останется с ними навсегда.

Когда всё заканчивается, люди расходятся по постам. Лица у всех одинаковые — усталые, чужие.
На зубцах остаётся тело, распятое на камне. Которое едва дышит.

После суда над Германом, напряжение среди защитников Стены ощутимо возросло. Теперь каждый был начеку, подозревая, что предатели могут скрываться среди них, и всё больше воинов погрузились в мрачные мысли о том, кто ещё мог предать их. Главнокомандующий Тироль решил не откладывать действия и усилил внутренние проверки. Все подозрительные передвижения, незарегистрированные ночные патрули, а также любые попытки выйти за пределы Стены стали тщательно контролироваться. 

Тироль собрал своих ближайших офицеров и тех троих, кто захватил Германа, в стратегическом зале на верхнем уровне башни. Все они были обеспокоены и напряжены.

— Здесь нет места предателям, — сказал он. — Если внутри хранятся крысы, — одна уколет другую, и мы падём не от меча, а от собственных рук. Каждый отвечает не только за свой отряд. Кто выдаст — будет отвечать.

***

Едва собрание закончилось, Эвал вернулся из патруля с пленным. Мужчина был весь в грязи, лицо исхудало, глаза метались. Юноша привёл его прямо к картам, сунул под нос командиру.

— Подробно рассказал, — хмыкнул он. — Сказать будет проще, чем тыкать по карте.

Тот, кто пытался пролезть к стене, молчал сначала. Потом Эвал сжал кулаки, поднял подбородок пленника и тихо, но жёстко спросил. Голос треснул — страх и холод. Свободным словом вывалилось всё: точки подхода, время смен, место, где хоронят сигнальные метки. На пергаменте — смятый план, кривые линии, даты. Эвал вскинул бумагу и показал Тиролю.

— Они готовятся ударить на север и восток, — сказал он просто. — План есть. Мы можем устроить им ловушку.

Тироль разложил карту на столе, указывая на отмеченные на ней точки. Его руки упирались в массивный стол, а глаза внимательно изучали метки, обозначающие слабые места в стене.

– Шахайцы ударят на северной и восточной сторонах. Мы знаем это. Они знают, что мы это знаем. Но они всё равно попытаются. – Тироль ткнул пальцем, проводя линию через два уязвимых участка.

– Значит, сделаем вид, что ничего не подозреваем? – Аргрей скрестил руки на груди, внимательно следя за Тиролем.

– Именно. Как только они начнут продвигаться, мы их накроем.

– Я могу выставить стрелков так, чтобы их не заметили до времени. Когда враг приблизится, мы обрушим на них ливень стрел. – Лейр чуть наклонился над картой, отмечая предполагаемые позиции.

– Это и есть твоя задача. Ты и Аргрей командуете лучниками. Всё должно быть чётко и быстро. Ошибок быть не должно. – Тироль перевёл взгляд на Лейра, который нервно сжимал колчан.

– Эвал. – Голос Тироля стал жёстче.

– Слушаю. – Эвал стоял неподалёку, спокойный и сосредоточенный.

– Твои отряды будут в движении. Постоянно. Если шахайцы начнут разделять силы, ты перекроешь их подходы.

– Будет сделано.

Тироль повернулся к массивной фигуре, стоящей чуть в стороне.

– Сорен.

– Говори.

– Ты спускаешься вниз. Если пробьют стену, твои мечники встретят их первыми.

Сорен коротко кивнул.

– Остер.

– Я здесь, командир.

– Ловушки и заряды. Они должны пожалеть, что вообще решили начать этот штурм.

– У меня есть пара сюрпризов, от которых они надолго запомнят этот день. Улыбка Остера была одновременно ободряющей и пугающей.

Тироль посмотрел на Лию, которая стояла с луком в руках, сжимая его так крепко, что побелели пальцы.

– Лия ты, Лайана и твои лучники останетесь в тылу. Никакие шахайские лазутчики не должны проникнуть внутрь.

– Поняла. Мы справимся.

Тироль окинул взглядом собравшихся.

– Все ясно?

В ответ была только тишина. Каждый знал свою задачу.

– Тогда по местам. Бой будет тяжёлым. Но мы должны выстоять. Для тех, кто уже отдал свои жизни. Для всех нас.

***

Холодно.

Ветер режет кожу ледяными ножами, забирается под рубашку, кусает изнутри. Верёвки впиваются в руки, я чувствую, как пальцы немеют, кости словно трескаются от натяжения. Тёплая, липкая кровь течёт по локтям, и я думаю: хоть что-то во мне ещё живо.

Они смотрят. Все. Слышу, как их дыхание сливается с ветром.

Каждый шаг, каждый шорох сапога — я знаю: кто-то подойдёт. Сначала тишина. Потом удар. Не смертельный, но ощутимый. Чтобы я помнил.

Я хотел знать, зачем. Просто знать. Не убивать, не предавать.

Они обещали. Сказали, что отец жив, мать простила, всё можно вернуть, если я замолчу. Один раз. Один колокол.

Я дурак.

Слышу металл. Шаг, удар. Мир взрывается болью, я не понимаю, где она — в теле или в голове. Хочу сказать, что не знал, но рот не открывается. Только воздух и кровь.

Вэйл. Он говорил спокойно, почти ласково. Глаза стеклянные, ничего не отражают.

«Ты хороший мальчик, Герман. Просто сделай то, что я прошу».

Я сделал.

Теперь я часть стены.

Верёвки и мечи вплели меня в неё. Камень дышит рядом, и я думаю, может, скоро перестану чувствовать.

Может, станет тихо.

Только бы колокол замолчал.