Глава 24 - Прогулка по прошлому
Как только они поднялись обратно на первый этаж, Борис Степанович уже ждал их у лестницы. Он оглядел троицу с удовлетворённой улыбкой и сказал:
— Ну вот и хорошо. Теперь вы хотя бы не привлекаете к себе внимания. Мне сейчас нужно заняться кое какими делами, вас я держать тут не буду. Город ещё целый месяц будет жить своей жизнью до кошмара. Осваивайтесь.
Он было уже развернулся, но Даня, глядя в окно, буркнул:
— А чем тут вообще заниматься? Даже мобильных телефонов нет...
Профессор усмехнулся, обернувшись через плечо:
— Вот и посмотришь, как люди жили до тебя, без мобильных и интернетов, и умудрялись при этом не скучать.
С этими словами он скрылся в глубине дома, оставив их наедине с новым старым миром.
Когда они вышли на улицу, ветер донёс до них запахи августа. Воздух в 41-м был совсем другим. Пахло горячим асфальтом, дровами, углём, намокшими газетами и хлебными корками. Всё это перемешивалось в каком-то странном, одновременно уютном и тревожном коктейле.
Их "штаб" располагался в частном доме на окраине Ленинграда. Чтобы попасть в город, нужно было пройти минут двадцать, миновав пригородные улочки, где ещё зеленели деревья, а между штакетниками сушились на верёвках скромные выстиранные простыни. Вдали уже слышался глухой рокот города, смешанный с гудками трамваев и выкриками уличных торговцев.
Когда наконец показались первые дома Ленинграда, ребята замерли, вглядываясь в окружающую реальность.
Город 1941 года дышал совершенно иначе.
Люди спешили по делам, дамы в лёгких платьях, мужчины в белых рубашках с закатанными рукавами. На улицах пахло свежим хлебом, деревьями и асфальтом, прогретым солнцем. Из открытых окон доносились звуки радиоприёмников, музыка, фрагменты новостей, детские голоса. Всё это было удивительно мирно, настолько, что от недавнего шока у всех троих осталась лишь тень.
Они втроём шли молча, вглядываясь в лица прохожих. Казалось, у каждого были свои заботы: кто-то нёс сетку с молоком и хлебом, кто-то ждал автобуса на углу, кто-то с газетой под мышкой стоял у киоска.
Мир вокруг них жил своей обыденной жизнью, как будто никакая война сюда и не дотянулась. Всё выглядело как картина, затянутая плёнкой времени — нестареющей и чуждой их собственному веку.
Майя вдохнула этот воздух полной грудью. Он пах пылью, гарью от угольных печей, сырым кирпичом, раскалённым на солнце асфальтом и чем-то ещё — неуловимым, почти электрическим ощущением того, что мир вот-вот треснет.
Все трое вдруг ощутили этот странный холодок внутри. Мир вокруг жил, не подозревая, что его дни уже сочтены.
Проходя по одной из улиц, они остановились у скромной вывески: «Столовая №7». Типичное место для рабочего Ленинграда, без изысков, но с горячими блюдами и простыми деревянными столами. Внутри пахло борщом, котлетами и свежим хлебом.
— Пойдём сюда, — предложил Арти, сухо кивнув.
Столовая была заполнена. За столиками сидели люди всех возрастов — рабочие в потёртых рубашках, студенты в белых сорочках, несколько девушек в летних платьях. Они выбрали блюда по меню — борщ, пюре с котлетой и чай в стаканах с подстаканниками. Сев за свободный столик, ребята впервые за весь день почувствовали лёгкое, почти уютное ощущение обыденности.
Спустя пару минут за соседним столиком, громко смеясь, устроилась компания парней лет семнадцати-девятнадцати. Трое. В рубашках, брюках, с аккуратно прилизанными причёсками. Разговор был о планах на выходные, о футболе, о какой-то девушке с соседнего двора.
Один из них, покосившись на Арти и Даню, вдруг толкнул соседа в бок и с усмешкой, громко, чтобы было слышно произнес:
— Ты глянь-ка, Семёныч, а у этих чего на голове? Откуда такая шевелюра, граждане? У вас что, петушиный парад, что ли, намечается?
Арти и Даня посмотрели друг на друга. Оделись они согласно времени ,но про причёски совсем забыли.
Причёски, идеально выглаженные мастером из барбершопа, выглядели абсурдом на фоне аккуратных советских стрижек с пробором и приглаженных маслом волос. Выбритые виски, чёткая геометрия линий, а на макушке — густая, поставленная вверх шапка волос. В XXI веке, это будет модный стандарт: аккуратный fade по бокам и тщательно зачёсанный вверх топ. Но сейчас, среди ровных голов, эта причёска кричит о своём несоответствии времени, и чем дольше на них смотрели, тем комичнее они выглядели.
Даня, выдержав театральную паузу, лениво потянулся за своим стаканом чая, усмехнулся и бросил:
— Да мы это... пальцА в розетку сунули перед тем, как в столовую пойти. Хотели проверить, что будет. Теперь вот знаем.
Ответ прозвучал с той самой фирменной лёгкостью, с какой Даня всегда умел разряжать обстановку.
Парни за соседним столиком засмеялись так, что кто-то из них едва не подавился своим борщом.
— Ах ты, шельмец! — проговорил тот, что первым начал разговор, вытирая рот платком. — Ну вы даёте!
Смех вокруг на миг заглушил разговоры других столов, а когда веселье улеглось, их снова окружил гул привычной жизни, и всё вернулось на круги своя.
Майя долго смотрела на смеющихся ребят. Её взгляд стал каким-то отрешённым. Мысли будто застопорились, а потом, чуть дрогнув, она тихо проговорила:
— Знаете... через год, скорее всего, ни одного из них уже не будет в живых.
На глаза навернулись слёзы. Грудь сжало так, будто воздух стал гуще и тяжелее.
Арти спокойно перевёл взгляд с окна на неё. В его голосе не было ни злости, ни раздражения, только сдержанная твёрдость:
— Тихо, выключай сентиментальность, — сказал он ровно, не повышая тона. — Это реальность. Да, будет именно так. Но сейчас их рано оплакивать — это просто люди. Живые. Город живой. Дай им побыть такими хоть немного.
Он чуть придвинул к ней стакан с чаем и снова повернулся к окну, возвращаясь в свою привычную молчаливую серьёзность.
— Ну что, граждане, чем планируем сегодня заниматься? — в голосе Дани прозвучала лёгкая насмешка, а сам он развалился на стуле, будто сидел где-нибудь в домашней кухне, а не в столовой довоенного Ленинграда.
Майя молчала, глядя на чаинки, что крутились по поверхности остывающего чая. Всё происходящее вокруг всё ещё казалось иллюзией, тщательно скроенной из деталей старого учебника по истории. Только воздух был настоящим — тяжёлый, пахнущий пылью улиц, свежей сдобы и мокрым асфальтом после вчерашнего дождя.
— Знаете, — сказала она наконец, медленно, будто раздумывая над каждым словом, — впервые за много лет у меня появилось время не для того, чтобы успевать, а чтобы... просто жить. Здесь никто не гонит, никто не ждёт отчётов, нет расписаний и дедлайнов. Люди, похоже, не живут с секундомером в руках. Они просто... делают что-то для себя. Думаю, я найду, где можно заняться вышивкой, шитьём или рукоделием. Тогда это было развлечением, не обязанностью, а чем-то... настоящим. Механика работы руками действует почти медитативно. Можно наконец дать голове отдохнуть.
Она замолчала, вглядываясь в улицу, где проходящие мимо женщины действительно несли в руках тканевые сумки, свёртки, корзины с вязанием.
— Пфф, шитьё. — Даня усмехнулся, качнув головой. — Скукотища смертная. Мне вот дед как-то рассказывал, что тут в городе жизнь, в общем-то, кипела. Люди-то не в квартирах сидели, они всё время по каким-то паркам шатались, во дворах, в клубах, в этих... Домах культуры. Песни, танцы, концерты, кто на гармошке, кто с гитарой. Вон как они тогда тусили, оказывается. Ни тебе телефонов, ни баров — зато живые люди, музыка, смех. Вот это я понимаю. Надо бы выяснить, где тут такие сборища бывают. В такое время, наверняка, у каждого двора свои «движухи».
Даня искал ту же самую лёгкость жизни, ту, что привык находить в клубах и шумных компаниях, но здесь, в майском Ленинграде, в декорациях чужой эпохи.
Арти, всё это время задумчиво вертевший чайную ложку между пальцами, произнёс сухо и просто:
— А я пойду по маршрутам. Город не изменился, но без привычной карты в телефоне он другой. Мне нужно запоминать его так, как запоминали его они. Иначе потом здесь не выживешь.
Даня тут же откинулся на спинку стула, театрально закатив глаза.
— Господи, Арти, даже в 1941 году ты умудряешься оставаться душнилой. Первый день в новом времени — а ты уже маршруты сверяешь! Серьёзно? Здесь пахнет хлебом, по улицам ходят живые люди в красивых платьях и шляпах, оркестры в парках играют. А ты сидишь и планы строишь, как курьер по графику. Неужели хоть чуть-чуть не тянет... ну я не знаю, нырнуть в атмосферу?
Арти только пожал плечами.
— Я сюда изначально не за этим пришёл. Но я найду себе развлечение. Пока буду ходить по городу, попробую советскую еду. Всё, что все эти годы слышал от стариков. Газировку с сиропом, мороженое в стаканчиках, колбасу. Посмотрим, было ли «тогда лучше», как они любят рассказывать.
Он говорил спокойно, почти безэмоционально, будто это тоже было пунктом его плана. Даня усмехнулся, пододвинув к себе стакан.
— Ну вот, даже пожрать ты умудрился встроить в исследовательскую программу. Потрясающе. — Он вздохнул и добавил с ухмылкой: — Одного на маршруты потянуло, другую на шитьё. С кем я общаюсь?
И за окном всё так же неспешно текла чужая, невидимая для них, история.