Сквозь Бездну Времени

Их меланхоличный настрой нарушил странный глухой стук, донёсшийся из подвала. Он прозвучал один раз... другой... а затем несколько быстрых, неравномерных ударов, будто кто-то споткнулся и упал

Борис Степанович поднялся с кресла так резко, что оно скрипнуло, и этот звук показался Арти громче выстрела. С лица ветерана исчезло всё человеческое: добродушие, привычная ленца, насмешливая мягкость. Всё это куда-то улетучилось, оставив вместо себя маску — пустую, злую, бескомпромиссную.

— Тихо, — сказал он, и в этом слове было столько холода, что Арти даже не вздумал ослушаться.

Борис Степанович открыл ящик. Пальцы двигались быстро, с пугающей уверенностью. Пистолет, проверка патрона, щелчок затвора. Всё это заняло секунды.

— Там кто-то есть.

В комнате будто кто-то вытащил воздух. Арти и Майя застыли, боясь даже шелохнуться.

— Глухой приказ без права на обсуждение. — Арти. За мной.

Он пошёл первым, ступая бесшумно, как старый волк, который знает каждую нору, каждую трещинку в лесу. Арти плёлся за ним, стиснув зубы так сильно, что скулы заболели. Всё внутри сжалось в тугой узел, готовый лопнуть.

Подошли к двери в подвал. Звуки стихли, точно тот, кто там был, замер, прислушиваясь. Ждал.

Борис Степанович остановился, поднял ладонь.

— Стой здесь, —

Борис Степанович сделал несколько медленных бесшумных шагов по лестнице и скрылся в темноте.

Прошло всего несколько секунд, но для Арти они тянулись как вечность. В подвале что-то скрипнуло, послышались шаги, а потом — грохот. Глухой, яростный,  мебель падала, стены дрожали, а кто-то там, внизу, боролся за свою жизнь. Раздались крики. Чужие, искажённые страхом, болью и бессилием

Когда Борис Степанович вернулся, он уже был не один. Он выволок фигуру, зажав её в стальном захвате, пистолет в упор прижат к виску. Арти даже не сразу понял, кто это, потому что лицо было разбито, подбитый глаз заплыл, губы опухли.

Но как только они увидели, оба — Арти и Майя — одновременно вскрикнули:

— ДАНЯ?!

Даня стоял, пошатываясь, как пьяный, дышал, хрипя, будто кто-то заполнил его лёгкие стеклом. Глаза бегали по лицам, не находя в них спасения.

— Какого хрена ты тут делаешь? — голос Арти был сорван, почти неузнаваем.

Даня с трудом сглотнул кровь и проговорил, ломая слова:

— Последняя встреча... ты тогда был не в себе. Я боялся... Я думал, ты что-то сделаешь с собой. Или кто-то тебе угрожает. Я... следил за тобой.

Борис Степанович держал его так же крепко, но в лице его что-то изменилось. Всё человеческое стёрлось дочиста. Больше не было добродушного рассудительного профессора. Остался только солдат. Холодный, рассчетливый, без намека на сострадание.

— Как ты прошёл систему безопасности? — холодно спросил он.

Даня сглотнул, глаза метались, как мыши в ловушке.

— Я запомнил код. Арти... когда вводил.

— Камеры. — Голос Бориса был ледяным.

— Ждал, когда охранник отвлечётся. У вас там в северном крыле камера со слепой зоной возле дверцы шкафа с проводами. Я спрятался там и ждал.

— Через кабинет? Через коридор вниз?

— Видел, как вы открываете. Подгадал момент.

— Лифт. Как ты спустился?

Даня замялся, глаза чуть не выкатились из орбит. Он понимал: лгать нельзя.

— Я спрятался в техническом отсеке сверху, на перекрытии лифтовой шахты, — выдохнул он. — Там, где вентиляция. Когда вы зашли в лифт, я дождался, когда двери закроются, и спустился следом, по шахте, на следующий этаж. Там... щель между дверьми, я слышал, куда вы пошли.

Борис долго смотрел на него, словно решал, стрелять сразу или допросить ещё.

— Машина времени. Как ты прошёл туда за нами?

— Я спрятался за стойкой с оборудованием. Думал, что вы заметите... но вы были заняты. Я... я просто шёл за вами.

Тишина. Настоящая, пугающая.

И тогда Борис Степанович сказал, без малейшего колебания:

— Нам придётся его убить.

Арти и Майя одновременно закричали:

— Что?!

Арти рванулся вперёд:

— Вы совсем сдурели?! Это Даня, чёрт возьми!

Майя тараторила, захлёбываясь словами:

— Он же не враг! Он просто испугался! Он хотел помочь! Не делайте этого! Пожалуйста, Борис Степанович ! Он не плохой !

Но Борис Степанович был непреклонен, словно его душу вырезали вместе с сомнениями.

— Вы знаете, кто его отец? Бизнесмен! Торгаш. Если он узнает...

Он не договорил. Было не нужно. Все и так поняли: смерть — это единственный вариант в его расчётливом, закалённом опытом мире.

Даня едва держался на ногах.

Тишина застыла в воздухе, как если бы сама реальность замерла, опасаясь потревожить Бориса Степановича в момент его окончательного, бесповоротно холодного решения.

Пальцы его сжимали Даню с расчетливой точностью, не позволяя тому сделать ни одного лишнего движения. Пистолет упирался в висок юноши с безразличием бездушной машины. И именно это безразличие пугало сильнее всего.

Даня задыхался и, чувствуя, как глаза предательски наполняются влагой, выдохнул, сбивчиво, на одном дыхании:

— Нет... нет, пожалуйста... Я ничего не скажу! Клянусь! Мне и в голову не пришло бы...

Борис Степанович даже не моргнул.

— Конечно не скажешь. — Его голос был почти бесцветен, лишён эмоций, как если бы он просто констатировал физический закон. — Сейчас, когда у твоего виска пистолет. А как ты поступишь потом, когда его там не будет, я знать не могу.

Даня глубоко вздохнул , прикусил губу, но ответа не последовало. Его голос иссяк, а страх не отпускал.

Арти кинулся на Бориса Степановича, пытаясь выхватить пистолет, но тот, словно бы ожидал этого заранее, ловко уклонился, сбил его с ног и, не отпуская Даню, удержал обоих под контролем. Спокойно, с почти отеческой уверенностью, будто минуту назад он не уложил на лопатки двух здоровых парней, он заявил.

— И как я должен быть в этом уверен? — произнёс он ровным, жёстким голосом. — Ты думаешь, я тебя не знаю? Жадный до внимания мальчишка. Весь институт тебя знает. И ты всерьёз хочешь, чтобы я поверил, что ты сумеешь держать рот на замке?

Тишина. Снова. Словно мир завис, ожидая следующего хода.

В этот момент вмешался Арти. Он все еще лежал на полу и потирал ушибленное плечо

— Постойте. Давайте... давайте найдём компромисс, — голос его звучал ровно, но каждый нерв в теле кричал от напряжения. — Убивать Даню — не выход. Давайте найдём способ, чтобы он не смог ничего рассказать. Так, чтобы он сам этого не захотел, даже если бы и смог.

Майя, стоявшая в нескольких шагах, мгновенно подхватила:

— Борис Степанович, у вас ведь было то устройство для стирания памяти, помните? Вы показывали мне его, когда меня испытывали — ещё тогда, когда проверяли, можно ли мне доверять.

Борис Степанович медленно перевёл на неё взгляд, не отпуская Даню.

— Оно не даёт гарантий, — произнёс он, словно констатируя диаграмму с кривыми ошибок. — Бывают сбои. Бывает, что память лишь фрагментируется, а не стирается полностью. Человек может даже не подозревать, что он что-то забыл, но однажды... увидит знакомый фрагмент. Запах, голос, лицо. И всё вернётся.

Майя сделала глубокий вдох.

— Я доработаю его. Уже тогда, когда вы мне показывали устройство, я видела очевидные точки для доработки. Если изменить частоту генератора магнитного поля и скорректировать фазу пикового импульса, а также синхронизировать это с ритмом гиппокампальных волн в момент воздействия, вероятность воспоминаний будет стремиться к нулю. Я подключу нейростимулирующее подавление и дополню контроллер каскадной защитой по методу обратной корреляции. Это исключит даже гипотетические шансы на восстановление памяти.

Борис Степанович молча слушал, а затем чуть качнул головой.

— Это хорошая теория, Майя. Но я предусмотрел одно: чтобы активировать устройство, человек должен сам ввести каплю собственной крови в препарат. Биохимический анализ по уровню кортизола и микроферментной активности подтвердит его добровольность. Без этого устройство не работает. Я специально встроил этот барьер, чтобы память не могли стереть против воли.

Он посмотрел на Даню, всё так же прижимая его к себе.

Даня сглотнул. Голос у него дрожал, но слова звучали искренне, без фальши:

— Я сделаю всё, что вы скажете. Я... я и правда не планировал ничего обнародовать. Я сам до сих пор не понимаю, что здесь происходит. Мне... мне это не нужно. У меня нет в этом никакого интереса!

Борис всё ещё держал его крепко.

— Возможно, теперь появится, — произнёс он, словно приговаривая.

— Не появится, — выдохнул Даня. — Мне и так всего хватает. Я не полез бы в это ради выгоды. Просто оставьте меня в живых.

Молчание. Хлопок сердца в груди, раз, другой.

Потом Борис Степанович медленно опустил пистолет и выпустил Даню из захвата. Юноша не сразу распрямился, его тело, затёкшее и обожжённое болью, едва слушалось. Казалось, что время, пока он стоял скрюченным в этом положении, тянулось вечность.

Борис убрал пистолет.

— В любом случае, назад отправить тебя уже не получится. Мы сделали слишком большой временной скачок. Возвращение в такой промежуток — смертельно опасная затея. Придётся быть с нами.

Даня покачнулся, но выпрямился, вцепившись пальцами в край стола, чтобы не упасть.

— Я буду с вами, — сказал он тихо. — Сделаю всё, что скажете. Я докажу, что мне можно доверять.

Борис ответил безэмоционально:

— Не обольщайся. Мы не станем посвящать тебя в наши планы.

— Я и не прошу, — покачал головой Даня. — Всё, что я хочу — чтобы вы понимали: это было недоразумение. Я не угроза. Если вам нужно — я буду вам помогать. Хоть готовить для всей команды, хоть воду таскать.

Он попытался выдавить из себя лёгкую улыбку:

— Я люблю готовить. Могу часами стоять у плиты.

Майя фыркнула.

— Ты? Готовить? Серьёзно? Весь институт знает, что твоя кулинария заканчивается на засыпании сахара в кофе.

Даня выдохнул, не обижаясь:

— Вы знаете обо мне ровно столько, сколько я позволил вам узнать. Если ты познакомишься со мной поближе, Майя, уверен, ты удивишься.

Борис Степанович наконец расслабил плечи, но голос его остался прежним — твёрдым, деловым.

— Ладно. Так и поступим. Всё равно у нас не будет ни времени, ни сил возиться с готовкой. Я как раз ломал голову над тем, как совместить план работы и выживания. Если ты возьмёшь это на себя — это даже пойдёт нам на пользу.

Он сделал паузу.

— Но мы ещё решим, что с тобой делать.

Тишина повисла вновь. Но теперь она была иной. Не ледяной — просто тяжёлой. Пауза между жизнью, что была, и жизнью, что наступит.

Борис Степанович стоял, держа пистолет опущенным вдоль бедра, словно эта поза всё ещё держала в напряжении, но при этом уже не угрожала. Его взгляд был все таким же тяжелым, и в голосе слышался глухой металл:

— Я уверен, вам троим сейчас есть что обсудить. Поэтому — идите. В комнату. Можете приготовить себе чай.

Он сделал паузу, переводя взгляд на окно, за которым солнечный Ленинград прятал свои улицы под мягким августовским солнцем .

— До блокады ещё месяц, — сказал он, будто между делом, хотя за каждым словом чувствовалась точность выверенного расчёта. — Так что пока бояться вам здесь нечего. Город живёт в привычной суете. Люди... люди ещё не оглядываются по сторонам. Если бы мы появились с вами в центре событий — тогда да, это было бы смертельно опасно. Но сейчас... вы просто такие же граждане. Так что первую неделю можете осваиваться. Смотреть. Вдыхать этот воздух. Привыкать.

Он повернулся к ним, сделав шаг ближе.

— Общаться с местными можно. В меру. Никаких лишних слов и старайтесь подстроиться под их манеру общения, она сильно отличается от вашей.

Он сделал паузу и продолжил:

— Главное — не выбивайтесь из общего тона. Местные говорят по-другому, ведут себя иначе. Прислушивайтесь, запоминайте. И — никаких лишних разговоров.

Майя кивнула, но тут же обернулась к Дане.

— Хорошо, Борис Степанович. Только, прежде чем мы куда-то пойдём, нужно заняться Даней. Посмотрите на него... Он же весь избитый и в крови.

Только сейчас Степанович перевёл взгляд на Даню. Его брови чуть дрогнули, будто он только что заметил очевидное.

— Ах, да. Верно... Забыл

Майя не стала отвечать — она спустилась на минус первый этаж, открыла аптечку, достала бинты, перекись, йод.

В это время Арти, молча, занялся чаем, а Даня, всё ещё в шоке, сидел на стуле рядом с радиоприёмником, который тихо шипел и сквозь помехи проигрывал:

«Шумел камыш, деревья гнулись...»

Песня была одной из тех, что в то лето звучала повсюду. Простая и до боли узнаваемая, она странно диссонировала с той реальностью, в которой они очутились.

Когда Арти вернулся с чаем, Майя уже обрабатывала Дане рассечённую бровь, аккуратно стирая кровь.

Даня поморщился, выдохнул сквозь зубы:

— Охренеть...

Арти криво усмехнулся, протянув ему стакан чая.

— Это всё, что ты можешь выдавить из себя?

Даня чуть качнул головой, глаза всё ещё мутные, взгляд блуждает между полуразобранной радиолой и лицами друзей.

— Ну а что я, по-твоему, должен сказать? Я шёл спасать тебя из какой-то передряги... а оказался, мать твою, в 41-м году. Ты бы сам что сказал на моём месте?

Майя слабо усмехнулась, продолжая аккуратно обрабатывать гематомы.

— Действительно, ситуация не из привычных,

Арти усмехнулся. Даня продолжил:

— Знаете, что странно? Меня совсем не удивляет, что именно Громов изобрёл машину времени. Если бы мне кто-то сказал, мол, "угадай, кто из твоего круга мог сотворить такое" — я бы без раздумий назвал его. Этот дед всегда был как оживший персонаж из фильма: огромный роскошный особняк, бумер последней модели, но при этом работает учителем, но при этом заслуженный кандидат наук, причём с каким-то своим, особенным взглядом на жизнь. Всё слишком идеально сходится для сюжета фантастического триллера.

Борис Степанович поднялся из подвала, неторопливо вытирая руки о старенькое полотенце, он подытожил...

— Ах да, чуть не забыл... А ещё я очень сильный, как ты уже заметил,

— Даня потёр подбитый профессором глаз. Профессор продолжил

— Так что если и дальше будешь называть меня по фамилии, могу для симметрии подправить тебе и вторую бровь.

Даня замер, как школьник, которого застали на месте преступления. Он не ожидал, что профессор услышит брошенную им фразу, сказанную почти себе под нос.

— Ой... извините, пожалуйста, я думал, вы в подвале, — пробормотал он, краснея.

Арти и Майя не удержались и дружно рассмеялись. В комнате на несколько секунд стало легче дышать, будто кто-то спустил невидимую пружину напряжения.

— Так что мы будем делать? — спросил Даня, когда смех стих. — Я-то понял, меня на кухню определили. А вы что, Гитлера убивать пойдёте?

Борис Степанович подошёл ближе, остановился, склонив голову набок, и проговорил с мягкой, но строгой интонацией:

— Убивать — последнее дело. Мы здесь для того, чтобы спасти. Есть люди, судьбы которых ещё не окончательно перечёркнуты войной. Это обычные люди, которые через месяц окажутся в ловушке. Мы здесь ради них.

Он на мгновение умолк, а потом, повернувшись к Дане, добавил:

— А раз уж ты вызвался готовить, твоя задача будет не только кормить, но и говорить. Общаться с ними, создавать безопасность, быть для них нянькой, если хотите, для испуганных и потерянных людей войны.

Даня выдохнул, словно окончательно осознав, в какую передрягу попал.

— Лучше бы я дома спал.

Когда Дане обработали раны и смыли кровь, настал следующий шаг: избавиться от всего, что связывало его с его временем. Его вещи — каждая молния, каждая бирка, даже мелочь в карманах — выглядели в этой реальности как осколки из будущего.

Он стоял босиком на деревянном полу, в одних трусах, которые ему разрешили оставить , пока Борис Степанович молча, с ровным лицом, поджигал в печи его вещи. Последним на уголь пошёл его новенький айфон. Даня стоял и с тяжелым сердцем наблюдал как корпус начал плавиться, а чёрный экран треснул, словно расколовшееся зеркало

Профессор продолжил:

— Арти, на минус первом этаже запас одежды. Отведи его туда, подбери что-нибудь подходящее, — сказал Борис Степанович, не глядя, аккуратно прикрыв дверцу печи.

Они спустились вниз. Старая одежда, пахнущая временем, была аккуратно разложена на полках. Арти выбрал для Дани простую рубашку из грубого хлопка, потёртые, местами залатанные брюки и потертые ботинки с кожаной шнуровкой.

Майя, поправляя на себе простое светлое платье, бросила взгляд на Арти: тот был в скромной, неброской советской одежде.

— Ну что, сойдём за своих, — хмыкнул Арти.