Глава двадцать восьмая
Со слёз началось и следующее утро.
Я проснулась в одиночестве. Простыня со стороны любимого уже остыла: утром он как раз собирался сходить на другой конец деревни к старому ремесленнику за каким-то редкими красками. Конечно, я знала, что его не будет дома, но всё равно почувствовала необъяснимую тревогу, которая ощущалась в разы явственнее после дурного сна.
Я прислушалась. Поначалу ничто не привлекло моего внимания: все звуки — шёпот волн, весёлый вой ветра, крики домашних и морских птиц, громкие голоса проходящих мимо людей — были более чем привычными, не выбивающимися из течения обычного дня.
А затем я услышала всхлипы. Негромкие и сбивчивые, но всё равно душераздирающие; всхлипы того, кто привык молчать о своих бедах, кто прячет ранимость и нежность за внешней стойкостью, кто прикусывает себе язык, чтобы не разрыдаться на чьих-то глазах.
Я стремглав вылетела из спальни, забыв запахнуть рубашку. Первым мне в глаза бросился его любимый веер — расписной, прошитый золотыми нитями, с тончайшими деревянными пластинами. Он лежал на полу, сломанный пополам, а клочки бумаги, держащиеся на добром слове, казались тусклыми, растерявшими всю красоту.
Ещё один всхлип заставил меня вздрогнуть. Я повернулась к вжавшейся в угол фигуре. Он сидел, привалившись спиной к стене, и сжимал в руках изумрудное платье с едва заметным жемчужным отливом. Ткань была грубо изрезала: длинные неровные полосы зияли кривыми прорехами, левый рукав висел на паре ниток, подол превратился в грязные лохмотья. Он водил пальцами по этим страшным дырам, напрасно пытаясь заживить «раны» на ткани, и плакал.
Я застыла в паре шагов от него. Я не знала, что делать, когда кто-то плачет, как правильно нужно утешать. С младшими было просто: их плач зачастую заканчивался за полминуты, и я даже не успевала придумать подбадривающие слова. Обычно я вообще уходила от них подальше и возвращалась, когда они успокаивались сами.
Но как я могла поступить так же с ним?
Я переступила с ноги на ногу, села рядом и стала ждать. И он, прижавшись плечом к моему плечу, практически сразу же заговорил — глухо, срывающимся голосом, глядя куда-то в противоположную стену:
— Это было моё любимое платье. Ты... ты говорила, что оно оттеняет мои глаза. Что я... что я красивый в нём... Помнишь?
Я кивнула.
Разумеется, я помнила. Как я могла забыть, если всё, что было связано с ним, имело для меня больше смысла и значимости, чем моя собственная жизнь?
Он сильнее сжал изрезанную ткань.
— Когда я возвращался домой, эти четверо... Трое рыбаков и сын мясника, они... уже ждали меня недалеко от дома. И... — Он сглотнул. — И смеялись. Они сказали, что я позор для деревни, что мне надо вбить в голову, как следует быть мужчиной, что со мной... — Он поднял платье и, тихо взвыв, прижал его к груди. — Ты... видишь, что они сделали. Порезали... сломали... Хорошо хоть меня отпустили... Но надолго ли?
Я накрыла ладонью его дрожащие пальцы.
— Почему? — с болью спросил он. — Почему им не всё равно? Я же никому не мешаю, не желаю никому зла... Я просто... просто люблю красивое. Почему они меня ненавидят? Почему думают, что я ничего не заслуживаю?
Я молчала. Ответа у меня не было.
Кто бы мог объяснить нам обоим, почему мир так устроен? Кто бы рассказал, почему в нём нет места тем, кто не вписывается в ровные ряды десятков одинаковых людей, не видящих дальше собственных носов?
Никто. Таких мудрецов попросту не существовало, и правда оставалась закрытой как для нас двоих, так и для всех, кто пытался до неё докопаться.
Я не могла ответить на его вопрос, но могла сделать нечто иное, более важное, — поэтому, взяв его мокрое от слёз лицо в ладони, я прошептала:
— Послушай меня. Эти рыбаки, мясники, кашевары и прочие — пустые. Им нечем гордиться, они ничем не умеют восхищаться, они никогда не создадут ничего красивого и... никогда не полюбят так, как умеешь ты. Они никогда не будут счастливы по-настоящему, потому что счастье — это быть собой, а они себя не знают.
Я остановилась, посмотрела в его зелёно-золотистые глаза (в их уголках стоят слёзы — прямо как утренняя роса на траве, накрытой солнечной пеленой) и, набравшись смелости, продолжила:
— А ты — самый талантливый, самый добрый, самый прекрасный и самый настоящий человек из всех, кто живёт в нашей деревне. И, я абсолютно уверена, даже в городе не найдётся тех, кто с тобой сравнится.
Он уткнулся лицом мне в плечо. Я обняла его, чувствуя, как его тело содрогается от непрекращающихся рыданий.
— Я никогда тебя не брошу. Мы уедем из этой деревни на другой берег, где никого нет, построим дом, о котором ты мечтаешь, и там ты будешь носить всё, что захочешь, всё, что тебе нравится. Ты будешь... хоть каждый день в новом платье, хоть с головы до ног в кружевах!
— Прости меня, — выдохнул он. — Прости меня, Сол, я такой слабый...
Я не стала его переубеждать, но и извинения не приняла. Вновь промолчала и, дождавшись, когда он перестанет дрожать и шмыгать носом, принесла воды и помогла ему умыться. Потом забрала из его рук обрывки платья, подняла веер и аккуратно положила в ящик к своим вещам.
— Зачем?
Он подошёл сзади и положил подбородок мне на плечо.
— Может, мне удастся их починить, — ответила я. — А если нет, я сошью тебе новое платье. Получше этого. Из шёлка цвета морской волны, освещённой солнцем на рассвете.
— Ты не умеешь шить, — слабо улыбнулся он.
Я фыркнула.
— Научусь. Думаешь, не смогу? Как бы не так! Мало того что шить, я ещё и вышивать научусь! И украшу твоё новое платье жемчужинами и серебром. Но если не хочешь, чтобы я лишний раз колола пальцы, можем просто купить, что хочешь...
— Не надо. — Он покачал головой. — Снова продавать картины ради платьев... Не знаю, наверное, уже и не стоит... Нам всё-таки на другое деньги нужны! Да и в округе их уже никто не покупает, некому предлагать, даже за небольшие суммы. Кстати, знаешь, я тут подумал, что наш будущий дом...
Он говорил что-то ещё, но я не слышала. Продавать картины? Я и не знала, что он промышлял продажей своих пейзажей и портретов, чтобы заработать на платья и другие вещи. Не знала и не догадывалась, несмотря на то что это было очевидно. Не с неба же, в конце концов, падали деньги на краски, бумагу и новые веера в коллекцию...
Ну не дура ли я!
— Сол? Ты слушаешь?
Я встрепенулась.
— Слушаю. Ты говорил про дом.
Он пристально посмотрел на меня, но не ответил — лишь вздохнул и отвёл взгляд. А я вновь принялась думать о том, что он продавал часть себя, часть своей души — и всё только для того, чтобы купить одежду, за которую его же и возненавидели.
Как несправедливо!
Злость всколыхнулась во мне, как та чёрно-красная вязкая волна из кошмара, но за ней следом тут же пришла неожиданная мысль, положившая начало всему, что обернуло мою жизнь прахом.
Господин из города. Богатый, важный, покупающий морепродукты десятками ящиков. Наверняка он живёт в большом доме с пустыми стенами, которые нужно чем-то украшать, чтобы продемонстрировать своё благосостояние...
Я задумчиво посмотрела на картины, стоявшие у стены. На море, написанное так, что, казалось, дотронешься до краски — и окунёшь пальцы в тёплую воду. На живых людей, на платья, в которых он изображал сам себя и порой меня, — тёмно-зелёные, васильковые, снежно-белые, струящиеся шёлком и кружевами, — на бархатистые лепестки роз, цветочные поля, дома с красными крышами, голубые озёра и изящно выгнутые мосты...
Я не должна ни на кого перекладывать ответственность за свои решения, не должна искать других виноватых, поскольку вина лежит на мне, и только на мне одной. Но, смотря в прошлое, я не могу не задаваться вопросом: почему меня никто и ничто не остановили?
Почему не случилось что-то, что бы подсказало: связываться с богачом не стоит? Почему никто со стороны и словом не обмолвился о том, что от власть имущих лучше держаться подальше? Почему, в конце концов, я сама не догадалась, что соваться к незнакомому человеку с наивным предложением купить пейзажи — глупо и опасно?..
Видимо, потому, что у злого рока были на меня свои планы. И убежать от них я не могла ни при каких обстоятельствах.
Ни в одной из жизней.
— Сол, ты чего задумалась? Размечталась о том, каким будет наш дом?
Он усмехнулся — криво и безрадостно. Я мотнула головой.
— Нет. Я... я устала. Извини.
Он не поверил — я видела это по потемневшим глазам, — но спрашивать ничего не стал.
Когда день погас, и он заснул беспокойным сном, периодически постанывая, как от боли, я вернулась в мастерскую и с опаской приблизилась к картинам. Я понимала, что брать их без разрешения нельзя, что он обидится на меня — и будет прав, однако, помимо мирского стремления заработать денег на будущее, я испытывала пылкое, безумное желание добиться для него признания. Чтобы кто-то важный, пришедший из большого богатого мира, где искусство ценится куда больше, чем в наших родных местах, посмотрел на его картины и с восхищением сказал: «Божественно! Ваш жених — истинный творец с золотыми руками. Эти произведения стоят целое состояние!»
В моём представлении таинственный богатый господин моментально соглашался приобрести их и по-деловому спрашивал: «Сколько за все?» — а я уверенно называла цену, и мы пожимали друг другу руки, хотя это было и не принято. И я думала... Наивно считала, что ради будущего дома вдали от одинаково мерзких, ничего не понимающих людей можно рискнуть.
Вернувшись в спальню, я осторожно поцеловала его в висок и шепнула:
— Я люблю тебя.
— И я тебя, Сол, — сонно ответил он.
В ту ночь я так и не сомкнула глаз. Боялась, что чёрное море поглотит меня, когда из огня послышатся знакомые голоса, и я ничего не смогу сделать, чтобы им помочь.