Дважды не повесят

Наша маленькая бухта скрывалась от чужих глаз в расщелине между скалами. Солнце клонилось к закату и окрашивало камни и волны розовым золотым. Буйствовавшее ещё прошлой ночью море теперь было спокойным, почти гладким, как зеркало.

Он нарисовал кривоватый круг на влажном песке.

— Я хочу построить здесь дом.

— Дом? Какой?

— Как какой? — хмыкнул он. — Наш, конечно. Чтобы было место для нас двоих и... моей мастерской, если ты не против. И, конечно, чтобы окна выходили прямо на море! А в стены были вделаны самые прекрасные раковины...

Я приподняла брови.

— А рыба где будет сушиться?

— На берегу, как обычно. — Он легонько толкнул меня в плечо. — В доме будем только мы, твоя коллекция жемчужин и мои картины.

Я замолчала и принялась задумчиво ковырять и без того уже обломанный до корня ноготь. Думать о своём — нашем общем — доме мне казалось странным, а обсуждать его с полной серьёзностью — невозможным. Важнее было жить как живётся, и чтобы в запасе всегда была рыба и крабы, а будущее... всегда оставалось закрытым и непонятным, и влезать в него я не хотела.

— Ты не хочешь? — с тревогой спросил он. — Ты скажи, я пойму...

— Хочу. — Это слово вырвалось раньше, чем я успела его обдумать. — Очень хочу.

Он встал, развёл руки в стороны и торжественно провозгласил:

— Я напишу во-о-от такой твой портрет! Ты будешь стоять возле моря, с распущенными волосами и в белом-белом платье, пышном, как пена на волнах! А назову я эту картину... — Он сделал вид, что призадумался, и радостно закончил: — «Солвита: солнце, объединённое с жизнью». Или лучше «жизнь, объединённая с солнцем»?

— Я же не ношу белое! — рассмеялась я, откинувшись на спину.

— Придётся. Хотя бы единожды.

Подавившись смехом, я откашлялась и быстро сказала:

— Я ещё не говорила о нас родителям.

Впрочем, говорить им было и не нужно: они и так всё понимали. В отличие от других девушек, которые обманывали членов семьи, чтобы на пару часов убежать к ухажёрам, я спокойно исчезала из дома на несколько дней, а когда возвращалась, по моему виду вполне можно было понять, вокруг чего и кого нынче вертится моя жизнь. Я заваривала кое-какие отвары у нас на кухне, и родители, давно решившие, что не потянут больше четырёх детей, естественно, хорошо знали этот терпкий древесный запах. И это не говоря о наших неприкрытых совместных заплывах, прогулках по рынку и злых языках, которые донесли о нас всем в округе.

Поэтому он подумал, что я шучу, хотя цели съехидничать у меня не было. Я попросту искала оправдания. Оправдания, чтобы сбежать от того, о чём сама же и мечтала.

Как же тебя понять, неприветливая хмурая Солвита, если ты не изменилась, а научилась надевать маски, чтобы заслужить любовь?..

Я мысленно отругала себя за глупость, закрыла глаза, пряча от него непрошеные слёзы, и неожиданно услышала неуверенное «Сол», впервые произнесённое не моим отцом.

— А?

— Ничего. — Он погладил меня по щеке. — Захотелось сказать это вслух.

— Что сказать? — проворчала я.

— Что ты — моё солнце. Хозяйка моего сердца.

Мне это прозвище поначалу не нравилось: в словах «хозяйка» и «хозяин» чудилось что-то нехорошее, отсылающее к грубому обладанию, далёкому от любых романтических чувств. Но со временем он помог мне понять: мы можем быть хозяевами наших судеб, желаний, целей и мелких радостей. И в том, чтобы точно так же быть хозяевами сердец друг друга, нет совершенно ничего плохого.

Скоро я к этому привыкла. И, благодаря ему, научилась видеть прекрасное не только в ласковом прозвании, но и других окружающих нас вещах.

И самой себе. По-прежнему угрюмой и неприветливой, но любящей и любимой — ещё больше, чем раньше.

В тот день, когда начался отсчёт до ожидающего нас кошмара, я помогала матери разделывать крабов. Отец вернулся с рынка раньше, чем обычно, и по его лицу я незамедлительно поняла, что он хочет поделиться чем-то важным, но никак не может решиться.

Он прошёл к кадке с водой и принялся сосредоточенно тереть ладони жёсткой щёткой, периодически тяжело вздыхая и что-то бормоча себе под нос. Мать обеспокоенно посматривала на него, но ничего не говорила. Её пальцы продолжили ловко потрошить панцири, складывая ценное мясо в одну кучку, а несъедобные ошмётки — в другую. Я же ни на что не обращала внимания: мои мысли улетели далеко-далеко и от бытовых задач, и от вздохов отца, и от новых порезов, появившихся из-за того, что я слишком неаккуратно орудовала ножом.

— Хватит, Вита! — остановила меня мать. — Ты же капаешь кровью на мясо!

Я встрепенулась и вытерла порезанные ладони о юбку. Она покачала головой.

— Я понимаю, что тебе уже не до нас и нашего семейных дела, но раз уж ты здесь, будь добра, делай всё как надо!

— Хорошо.

— А ты! — Мать ткнула влажным пальцем в отца. — Говори уже, не томи! Не могу долго смотреть на твоё кислое лицо!

Отец заглянул в пустую бутылку из-под самодельного алкоголя, с сожалением отставил её в сторону и произнёс:

— Господин этот... ну, который из города... Он хочет, чтобы мы поставляли ему товар напрямую. И регулярно. За очень, очень хорошие деньги.

Раздался звон щипцов — это мать уронила их на пол и, не став поднимать, рухнула на скособоченный стул. Её глаза расширились, губы затряслись. Я недоумённо покосилась на неё и уточнила:

— Что за господин? Вы его знаете?

Отец выпрямил спину, но тут же поморщился от боли и вновь согнулся, как совсем дряхлый старик.

— Знаю только, что он при деньгах. Он уже приезжал на наш рынок с сыновьями и слугами неделю назад. Все белокожие, в шелках и драгоценностях... Тогда он присматривался к товару, ни с кем не заговаривая, а сегодня раз — и завёл со мной беседу!

Он перевёл дух и продолжил:

— Говорил вежливо, как с равным, и торговаться не стал. Просто назвал цену... Сказал, что ему нужен наш товар для... особых гостей.

— Особых гостей? — переспросила мать. — Это которых?..

— Не знаю! — Отец рассердился. Он всегда сердился, когда мы спрашивали о каких-то мелких, неважных по его мнению деталях. — В это я не вникал! Для меня главное, что платить будут хорошо, а товар — забирать самостоятельно. Нам останется только ловить и чистить. Правда, он попросил, чтобы три ящика всегда были пустые... Зачем — непонятно, но у богатых, знаете ли, свои предпочтения...

Он нервно захохотал. Мы с матерью переглянулись. Она явно была напугана, но рада: несмотря на то что дела нашей семьи шли неплохо, денег всё равно не хватало, и дополнительный заработок, да ещё и исходящий от некого влиятельного господина, не мог не вызывать восторга.

Однако меня что-то тревожило. В груди будто бы засела мелкая, но болезненная заноза, и это чувство не давало мне покоя.

— И когда он приедет снова? — спросила я.

— В конце месяца. Хочет понаблюдать за тем, как мы работаем, и заодно забрать первый десяток ящиков...

Мать вытерла пот со лба тыльной стороной ладони.

— Фух... Надо бы вымыть тут всё к тому времени!

— Он не будет входить в дом, — раздражённо откликнулся отец. — Ты бы лучше побеспокоилась о том, как побольше хорошей рыбы наловить...

— Если поставим ловушки с той стороны залива, — я подвинулась к окну и ткнула пальцем в левую сторону, — то наловим. И не только для богатого городского господина, но и для нас и десятка соседей тоже.

Отец посмотрел на меня с удивлением и гордостью.

— Молодец, Сол, — усмехнулся он. — Далеко пойдёшь.

Я приняла похвалу как должное, коротко кивнула в знак благодарности и, поднявшись, резко открыла дверь, из-за которой уже минуты три слышалось шуршание и сдавленное хихиканье. Младшие гурьбой вывалились на порог и образовали смеющийся-визжащий ком, который шевелил грязными ручками, ногами в слишком больших ботинках и головами с одинаковыми тёмными кудрями.

— Так и знала, что вы подслушиваете, — сказала я и попыталась растащить всех в стороны.

Одна из сестёр со всей силы лягнула меня по руке и, подскочив, с обиженным видом уселась на свой стул. Я знала: она дуется на меня из-за того, что третьего дня я отчитала её за какой-то идиотский поступок. С тех пор я занимала первое место в списке её врагов, обойдя соседского мальчишку, его злых гусей и бродячих собак.

Она любила слово «вредничать» и использовала его при любой, даже самой неподходящей возможности. «Ну Вита-а-а! Почему ты вредничаешь?» — кричала она, топая ногами, пока я безуспешно объясняла, что ей уже нужно научиться думать, прежде чем делать.

Вообще я старалась не вмешиваться в воспитание младших, несмотря на то что от меня этого явно ждали. Но эта сестра была такой же, как я: отстранённой, молчаливой, с вечно нахмуренными бровями и, как выражался тот самый соседский мальчишка, «с придурью».

И мне хотелось, чтобы она с детства понимала, что нужно делать и говорить, чтобы полюбить себя и не ждать, пока её полюбит кто-то другой, пропадая в тягостных мыслях и беспрестанном самоунижении.

Это единственное, что я помню о ней и наших отношениях. А имя и внешний вид бесследно исчезли, поглощённые чернотой прошедших лет.

Обед прошёл тихо — редкое событие для нашей семьи. Обычно за столом стоял гомон: младшие перекрикивались, хохотали или ревели в голос, дрались, мать без конца делала им замечания, отец делал вид, что его всё это не касается, а я следовала его примеру и, отворачиваясь к окну, смотрела на море.

Первым молчания не выдержал самый младший брат. Проглотив свою порцию не жуя, он спросил:

— А чего это к нам такой господин важный приедет? Мы же простые!

— Он приедет, потому что наш товар очень хороший, — ответил отец, глядя в полную тарелку. — И запомните: выскакивать и мешать беседе, как вы это любите, нельзя. Оставайтесь дома и не смейте вылезать. Поняли?

Дети запротестовали, перебивая друг друга: кто-то хотел помочь перетащить ящики, кто-то — поднести господину угощение, кто-то искренне признался в простом желании взглянуть на гостя одним глазком, чтобы потом важничать перед друзьями. Ярче других горели глаза средней сестры — ей, вечно мечтающей о красивой жизни в большом замке, загадочный богач из города казался кем-то вроде сказочных принцев, спускающихся с небес, о которых я порой читала ей по ночам.

— А как зовут господина? — спросила она с придыханием.

— Какая разница? — буркнул отец. — Господин и господин.

— Ну а всё-таки? — не унималась она.

Брат легко шлёпнул её грязной вилкой по руке.

— Тебе всё равно его имя не достанется! Богачи на таких, как ты, не смотрят!

— Перестань! — остановил его отец и нехотя выдавил: — Его зовут Ш. Господин Ш.

Я едва не проглотила острую кость. Странная фамилия. В округе таких или хотя бы похожих нет и никогда не было.

Но мало ли в столице богатых людей с короткими именами?..

— Ладно! — Отец стукнул ладонью по столу. — Работать надо, а не языками чесать! Давайте определимся, кто останется дома и будет чистить рыбу, а кто пойдёт со мной ставить сети!..

Ночью мне приснился жуткий сон.

Я стояла на берегу, касаясь пальцами воды, но море было не синим, а чёрным, с алыми прожилками. Волны накатывали тяжело, с хлюпаньем, жадно облизываясь, и оставляли на песке мёртвую рыбу с остекленевшими глазами. На горизонте же бушевало пламя — дикое, неестественно оранжевое, расшвыривающее во все стороны обжигающие искры.

Почему-то мне захотелось побежать не от огня, а к нему. Я не понимала, что меня туда тянет, не понимала, откуда взялось отчётливое и неукротимое намерение что-то или кого-то спасти — зато понимала, что сделать это следует как можно быстрее.

Однако с каждым шагом ноги увязали в песке, будто кто-то крепко держал меня за щиколотки холодными и влажными пальцами. Чем сильнее я пыталась вырваться, раздирая горло в беззвучном крике, тем глубже проваливались под землю.

И когда я почти ушла туда с головой, мне показалось, что я слышу, как плачут мои родные — безнадёжно и истошно, как приговорённые, увидевшие приготовленные петли.