С. Глава двадцать шестая
Меня зовут Солвита.
Отец называл меня Сол, «солнце», потому что своим появлением я осветила его, вытащив его из глубокой темноты. Он сказал мне об этом лишь один раз и по большому секрету, но я, восхищённая столь неожиданным и трогательным признанием, надолго запомнила его слова и то, каким непривычным ласковым тоном они были произнесены.
Мать называла меня Вита, «жизнь», потому что до моего рождения она существовала вполсилы, не по-настоящему. В отличие от предпочитающего молчать отца, она часто говорит, что именно я заставила её впервые почувствовать желание жить. Вместе со мной она родила нежность и жизнелюбие, о существовании которых раньше даже не подозревала.
Младшие называли меня Ви и иногда — Витой, подражая матери. Солнце досталось только отцу, и всех это устраивало.
Сол и Вита. Солнце и жизнь.
Мне нравилось это имя, но оно никогда не было моим. Оно тёплое, облачно-воздушное, пахнущее свежестью и цветами, присыпанное золотистыми искрами; словно созданное специально для кого-то с ямочками на щеках, нежной улыбкой и кристально чистым взглядом, в котором отражается травяная зелень.
Я же всегда казалась полной противоположностью этому. Темноглазая, угрюмая, остроносая. Меня было сложно разговорить, я почти никогда не улыбалась и не смеялась, а все дни проводила, занимаясь или рыбалкой, или чисткой рыбы, или её продажей на рынке. Став старше, я не сбегала из дома по ночам, чтобы погулять с деревенскими юношами и девушками, чей сдавленный смех смешивался со стрёкотом сверчков, и не отвечала на попытки кого-то из них познакомиться.
Меняться я не хотела. Я знала, что родные любили меня и так. «Солнце» отца и «жизнь» матери — это не про то, какой меня хотят видеть, а про то, кем я для них уже стала. Я была их личным спасением, а спаситель — не ходячая добродетель: он вполне может вырасти уставшим, раздражительным и чересчур серьёзным для своих лет.
Иногда по вечерам я украдкой смотрелась в зеркало, пытаясь привыкнуть к своей внешней отталкивающей мрачности, и, как считалку, бесконечно нашёптывала «Солвита», чтобы имя наконец-то идеально село на меня, как сшитое по фигуре платье. Я шевелила губами, пока они не пересыхали, двигая лицом, чтобы придать ему то самое правильное выражение — беззаботное и лёгкое, привлекающее внимание трепетной наивностью; но из зеркала всякий раз на меня смотрела всё та же девушка с выступающими скулами и тяжёлым взглядом исподлобья. Её освещал свет масляной лампы, но как-то лениво, с неохотой, даже с неприязнью: тусклые лучи не путались в её чёрных волосах и не отражались в надменно прищуренных глазах.
Я думала, что все всегда будут видеть в ней — во мне — нелюдимую отшельницу, чересчур агрессивно чистящую рыбу, вымазываясь в крови; чуть ли не ведьму, которая зачем-то читает книги и от которой лучше держаться подальше. И только одному человеку удалось разглядеть в ней — во мне — меня, Солвиту; и солнце, и жизнь, и любовь.
— Ты потеряла что-то на дне или ищешь то, чего нет на суше?
Я отложила выловленные раковины, подняла глаза и приставила ладонь ко лбу, покрытому песчинками и солью. Улыбка стоявшего рядом человека с крепкими ногами и загорелой кожей выглядела так, как я с детства представляла себе улыбку той самой настоящей Солвиты: искренняя, белозубая, беспричинно добрая.
Он сел на песок и повернулся ко мне, ожидая ответа, а я отодвинулась, подтянула колени к подбородку и уставилась на море, надеясь, что он уйдёт, так ничего от меня не услышав.
Но он не уходил.
— Что я должна на это ответить? — не выдержала я. Его внимательный, странно ласковый взгляд жёг сильнее огня. — Я раковины собираю! Не видишь, что ли?
— Вижу, — кивнул он. — Я таким тоже промышляю. Мне больше нравится нырять, чем рыбачить.
— Угу. И мне.
— Тебя Солвита зовут?
Я заёрзала на песке, сожалея, что не могу закопаться в него, как делают некоторые крабы и рыбы. Он продолжил:
— Мы с тобой дружили раньше. Я тебя сразу узнал.
На этих словах я тоже его узнала. И изо всех сил попыталась скрыть всколыхнувшееся в груди волнение, разозлившее меня до невозможности. И почему я вообще так отреагировала?!
— Я думала, ты умер, — сболтнул мой язык.
Хорошо ещё, что не додумалась сказать, что я по-детски молилась о его возвращении, пока не поняла, что это глупо...
Он засмеялся и рассказал мне о неудачной попытке его семьи переехать в город, не забыв во всех подробностях описать широкие улицы, разодетых людей, шум множества голосов и лавки, от которых голова идёт кругом, — я и сама не заметила, как заинтересованно придвинулась ближе.
— А ты... — начал он.
— Опять спросишь, что я искала в море?
Я фыркнула, снова безуспешно пытаясь замаскировать беспокойство. Вложить в это фырканье всё задуманное презрение не получилось — более того, изо рта вылетела капля слюны, и я стыдливо прикрыла его ладонью.
— Нет. — Он пожал плечами и пропустил его сквозь пальцы. — Отвечать сейчас не надо. Как поймёшь суть моего вопроса, тогда всё и расскажешь.
Я посмотрела на его руки, покрытые свежими мелкими царапинами и зажившими порезами, и почему-то не смогла отвести взгляд.
— Ты не изменилась, — сказал он, и я мгновенно ощетинилась, подбирая язвительный ответ, несмотря на то что его слова прозвучали задумчиво и тоскливо, а не издевательски. — Осталась настороженной и недоверчивой. Такой я тебя и помню. В детстве ты могла просидеть в тени целый день, начищая рыбу и крабов, но так и не решалась подойти поиграть.
Он снова начал улыбаться.
— А потом я сам к тебе подошёл, но ты не сразу поверила, что я просто хочу поиграть.
— Потому что ты был самым шумным и глупым, — буркнула я.
— Да. И мне нравилось, что ты была самой тихой и умной.
Я подскочила и гневно заглянула ему в лицо.
И чуть не свернулась в комок от нахлынувшей на меня застенчивости.
Потому что он смотрел на меня так, словно я была редкой раковиной, которую выносило на берег раз в столетие, с крупной чёрной жемчужиной внутри.
Никто на меня так не смотрел. Никогда.
— Не ври!
Он изумлённо захлопал длинными ресницами. В зелёных глазах рассыпалась золотая пыль, подсвеченная солнцем, и я сделала ещё пару шагов назад, чтобы случайно не разрушить столь прекрасную красоту своим присутствием.
— Ты что, у меня и в мыслях не было врать! Да и зачем? Я... — Его щёки зарумянились. — Ты мне правда понравилась... Кстати, может, покажешь, где обычно ныряешь? Если, конечно, не откажешь в компании самому шумному и глупому...
Он поднялся, отряхнул ладони и протянул правую мне. Я уставилась на его пальцы и молча смотрела на них так долго, что он заметно встревожился, а уголки его губ опустились.
В последний момент я схватилась за его руку и повела к месту, которым ни с кем не хотела делиться.
Первые две недели, проведённые вместе, пролетели в мгновение ока. Мы погружались под воду и выныривали в одно и то же время, собирали одно и то же количество раковин, путались в одних и тех же водорослях и восхищались одним и тем же косяком пёстрых жёлтых рыб. Как-то он подарил мне крупную раковину — красивую, витую, загадочно мерцающую перламутром — и сказал, что то ли она похожа на меня, то ли я на неё, потому что снаружи мы обе твёрдые и колючие, а внутри хранится настоящая ценность.
Но я практически не услышала ничего из его объяснений, потому что позволила себе неприкрыто залюбоваться — не раковиной, а им. Длинными волосами, тяжёлыми от воды и прилипшими к плечам и груди, будто бы посветлевшими от долгого ныряния глазами, ямочкой на подбородке, рассыпанными тут и там родимыми пятнами. В те моменты, когда мы находились у воды, он напоминал мне морское божество, в существование которого трудно поверить, а прикоснуться — боязно, и этот образ занимал особое место в моём сердце; но ещё больше мне нравилось, когда он становился истинным собой.
В эти редкие минуты он забывал про простые рубахи и заношенные штаны и облачался в бархатные платья, бережно хранящиеся в деревянном сундуке под кроватью, надевал по паре-тройке тонких браслетов, вешал на шею жемчужное ожерелье и брал в руку веер, которым сосредоточенно обмахивался, пока не заболит запястье. Я не спрашивала, откуда у него все эти вещи, и мне всегда было плевать на то, что в таком виде он похож скорее на мою сестру, а не, как я втайне надеялась, будущего жениха.
Какая разница, если он наслаждался этим так же, как нырянием и моим обществом? Какая разница, если я любила его любым, как и он меня, а подобное — далеко не повод для неприязни?..
Однажды я попросила его показать, что и как он рисует. Моя просьба его напугала, потому что он сам ещё ни разу не заикался о том, что увлекается рисованием.
— Откуда... Откуда ты знаешь?
Я пожала плечами.
— Твоя мать рассказала. Точнее, похвасталась, что её сын — настоящий художник с обязательно блестящим будущим.
Он смутился.
— Какое там...
— А я верю, — твёрдо сказала я. — И поверю ещё больше, когда ты продемонстрируешь мне свои работы! И обязательно все, без утайки!..
Я не знала, к чему приведёт этот, казалось бы, обычный разговор. Не знала, что он станет первым шагом в череде событий, ставших причиной того, что я всё потеряю.
Конечно же, я ни черта не смыслила в живописи. Единственным, что я видела, были уродливые и нечасто встречающиеся иллюстрации в зачитанных до дыр книгах. Но когда я увидела его картины, то подумала, что именно это и считается искусством. Да и как могло быть иначе, если люди, вышедшие из-под его кисти, выглядели живыми, море — настоящим, с перекатывающимися взад-вперёд волнами, а небо — могущественным и бесконечным?
А потом я заметила небольшой карандашный набросок, приколотой к стене булавкой. Она сидела на берегу и, конечно же, пристально смотрела на море, а рядом с её ладонью лежала горка раковин.
Я узнала её в первую же секунду. Это была та же девушка, которую я каждый вечер видела в зеркале, в свете лампы — только прелестная, даже обворожительная.
— Узнаёшь? — проницательно, непривычно тихим голосом спросил он. — Я нарисовал тебя в тот день, когда впервые увидел.
— И как долго... ты смотрел на меня? Чтобы нарисовать вот так?
— Долго, — серьёзно ответил он.
Я подумала, что мочки моих ушей отвалятся от жара, и поспешно отошла от наброска, чтобы не смутиться окончательно и не наговорить глупостей. Мы помолчали, слушая приветливый шум прибоя.
— Солвита, — позвал он.
Я обернулась.
Он поцеловал меня — сначала осторожно, потом ещё раз, уже смелее, — а его пальцы, знающие, как держать кисть, чтобы создать искусство, невесомо коснулись моей талии. Я опустила веки и вдохнула сладкий запах цветов, морской соли и чего-то ещё едва уловимого, неопределённого, но хорошо знакомого.
— Можно? — шепнул он — с волнением и страхом.
Вместо ответа я притянула его ближе.
Неприветливая хмурая Солвита и не знала, что так бывает. Что можно любить так сильно, что начинаешь растворяться в другом человеке, пробираться ему под кожу, путешествовать по его разуму. Что прикосновения к родинкам и шрамам, оставленным рыболовными крючками и острыми краями раковин, могут убедить в том, что настала пора перестать прятаться от окружающего мира, в котором ждёт множество открытий — ждёт не меня одну, а уже нас обоих.
— Ты дрожишь, — прошептал он, остановившись.
— Холодно, — соврала я.
Он понимающе усмехнулся.
— Не бойся. Я никуда не уйду.
Я хотела возмутиться и ответить, что я ничего не боюсь, что я уверена в нашей любви и её силе, — однако вдруг поняла, что это неправда. Я действительно боялась. Боялась поверить, привыкнуть, увидеть рассветные лучи в окне, потому что утро могло разрушить всё, что только-только было построено.
Но оно не разрушило.
Пока ещё.