Дважды не повесят

Тела загораются медленно, несмотря на то что я облила их остатками горючей жидкости, найденной в чулане. Огонь съедает платья, смокинги, потерявшие привлекательность укладки и напомаженную кожу.

В холле теперь пахнет не духами и табаком, а палёной плотью и волосами, но мои глаза почему-то не слезятся — видимо, слёзы попросту закончились, высохли без остатка. Зато Хозяйка рыдает так, как ещё никогда до этого; так, будто некая невидимая сила выдирает из неё душу по частям тупым ржавым крюком. Я сижу на коленях в шаге от тел и обессиленно смотрю на запертую парадную дверь.

— Плохо горит, — с досадой замечает Он. — Как сырые дрова.

— Мои близкие лучше горели? — огрызаюсь я.

Хозяйка давится всхлипом.

— Как ты можешь такое говорить?!

Я и сама не знаю.

Разумеется, произносить такое о погибших родных — более чем неправильно, более чем отвратительно, более чем преступно, но, как мне кажется, не время задумываться о словах, когда рядом горят полуживые, судя по хрипам и стонам, люди, а над тобой нависает безумец, готовый выпустить арбалетный болт тебе в лоб.

— Ладно... И так неплохо. Теперь слушайте. Ты, — Его палец упирается мне в макушку, — идёшь со мной в кабинет. А ты, С., поднимаешься к себе в спальню и не высовываешься оттуда, пока кто-то из нас за тобой не придёт.

Я пытаюсь сопротивляться.

— Если огонь станет сильнее, от этого дома быстро ничего не останется. Не лучше ли будет...

— У тебя же есть ко мне немало вопросов, не так ли? — обрывает Он меня на полуслове. — Хочешь узнать ответы — иди в кабинет. Не хочешь — оставайся здесь, и мы увидимся позже. Но вряд ли ты мечтаешь о новой встрече, учитывая, что ты с каждым разом выглядишь всё хуже и хуже... Ненависть отбирает много сил, и ты — точное тому подтверждение.

Хозяйка растерянно переводит взгляд то на Него, то на меня. Вопросы, донимающие её, отчётливо можно рассмотреть в её глазах, и самый главный — не сошли ли мы с Ним с ума окончательно?

Вообще да. Наверное, сошли. Я понимаю, как звучат Его слова со стороны — это почти несвязная речь, исходящая изо рта человека, без повода расстрелявшего гостей своего званого ужина; человека, убившего собственного сына; человека, имеющего власть не только над другими, но и над самой судьбой...

Впрочем о последнем Хозяйка и понятия не имеет. А я уже и не надеюсь, что у меня будет возможность всё ей объяснить.

Мы расходимся по комнатам, как Он и приказал. Хозяйка исчезает в своей спальне — дверца клетки-броши на её груди открыта и подрагивает, как мне кажется, со слышным скрипом, как самая настоящая дверь с заржавевшими петлями. Он поворачивает ключ в замке и прячет его во внутреннем кармане пиджака. Я воспринимаю это как вполне понятный знак: выпустить Хозяйку предстоит тоже Ему, а не мне.

Если Он в принципе планирует её выпустить ...

Он запирает и кабинет тоже, грузно усаживается в кресло и жестом приглашает меня сесть на стул напротив. Часть меня, ненавидящая Его, хочет ослушаться, но...

Я на самом деле хочу услышать ответы. Пока ещё есть немного времени.

— Ну, говори.

Он прищуривается. Я молчу, потому что не знаю, с чего начать.

— Давай же, — торопит Он. — Или, если хочешь... Можем ни о чём не говорить, а потом задохнёмся и сгорим все вместе.

Я набираюсь сил и выпаливаю:

— Когда ты вспомнил, кто я и чего хочу?

Он пожимает плечами.

— Я и не забывал. Ничего из того, что произошло. Всё осталось в памяти, чистое и ясное, как летний день.

— Почему... — Я мотаю головой. — Почему тогда ни разу...

— Почему не намекнул тебе об этом? Ну же, С. — Он называет меня по имени, и я громко клацаю зубами от странного чувства, гибрида ярости, испуга и отвращения, противно пощекотавшего живот изнутри. — Ты умная женщина и должна всё понимать.

— Не очень умная, раз всё дошло до этого разговора...

Громкий искренний хохот разрывает тишину, на миг воцарившуюся после моего ответа. Он хлопает в ладоши и тут же вновь становится серьёзным.

— По правде говоря, С., меня попросту одолевало обыкновенное человеческое любопытство. Ты с самого начала показалась мне... интересной личностью, и мне захотелось узнать, как далеко ты можешь зайти в своих изощрённых способах мести.

— И ради удовлетворения любопытства ты готов был наблюдать за тем, как умирают твои сыновья, — говорю я. Эти слова даются мне легко: я не поражена и не испытываю омерзение, а констатирую факт. Самый обычный факт о Его ублюдском характере. — И не боялся умирать сам.

Неожиданная мысль заставляет меня широко раскрыть рот. Он внимательно смотрит на меня, ожидая, когда я озвучу то, о чём раньше даже не догадывалась.

— Получается, ты... Ты всегда мне поддавался? — В горле встаёт твёрдый ком. — Ты давал мне... давал мне шанс расправиться со всеми из любопытства?

Он кивает и с состраданием отвечает:

— Раскусить твою маскировку и замыслы всегда было нетрудно. Тебе наверняка больно слышать, что все твои способы убийства, казавшиеся идеальными, таковыми не являлись, однако... Всё же признаю, что тебе удавалось меня удивить.

Я отрываю заусенец у ногтя указательного пальца. Кровь выступает сразу же, но больно не становится.

Он откидывается на спинку кресла и, подняв ладони, соединяет пальцы друг с другом.

— В этот раз, если ты не заметила, я решил вновь упростить тебе задачу, но, с другой стороны, и слегка её усложнить...

«Как» почти срывается с моих губ, но я вдруг всё понимаю сама.

Хозяйка.

— Милая дама, посетившая похороны из всё того же обыкновенного человеческого любопытства, дала тебе отличную подсказку, а ты, насколько я понимаю, так и не связала концы с концами. С. — вовсе не моя дочь, а, скорее, моя находка. Весьма отличная находка, должен признать, ведь её так хорошо удалось использовать против тебя!

— И где... — Гнев в горле булькает и лопается, как начинающая закипать вода. — Где ты её нашёл?

— О! — Он подскакивает от возбуждения. — Это самое интересное! Скажи, кого она тебе напоминает?..

Моего любимого человека, мою звезду, мою жемчужину.

Хозяина моего сердца.

Я не произношу всего этого вслух, но Он подтверждает:

— Твоего жениха, я прав? Это и неудивительно, ведь С. — это, кстати, не настоящее её имя — его прапрапра... — Он издевательски смеётся. — Ох, не скажу точно, сколько «пра» нужно добавлять. Времени-то прошло... Жуть!

Моё сердце останавливается и падает вниз, в чёрную пустоту, далеко за пределы этого тела, этого разума, этого мира.

Мне хотелось верить, что я полюбила её. Мне хотелось верить, что вселенная сжалилась надо мной и вернула мне кусочек того, что отняла, дала мне награду за множество попыток расправиться с Ним и тем злом, которое Он распространяет. Мне хотелось верить, что, несмотря на все наши склоки и мой скорый уход, мы можем быть счастливы — немного, недолго, нечестно, но всё же...

Лёгкие сжимаются, хотя огонь и дым ещё не добрались до Его кабинета.

Мы сгорим. Мы все здесь сгорим.

И я буду первой. Потому что уже начала гореть внутри.

— Ты... — Я сглатываю, и во рту появляется привкус ржавчины. — Специально... специально её нашел? Нарочно подсунул мне? Чтобы я...

Слова смешиваются с плотным комом. Я не могу говорить об этом. Не могу сказать прямо: чтобы я влюбилась. Чтобы обрела надежду — пусть даже и непонятно на что. Чтобы раскрылась, как раковина, из которой будет проще выскребать нежное нутро.

— Да, да и да. — Он наклоняет голову. В Его глазах пляшут весёлые искры. — Как бы ещё ты могла случайно встретить дальнюю родственницу своего покойного жениха в моём доме, как без моего участия? Да ещё настолько на него похожую. Да ещё и сумевшую занять место в твоём чёрством, выгоревшем дотла сердце! Считай, что она — мой тебе подарок.

Я зажимаю рот ладонью.

Теперь, когда я знаю правду, вся и без того колючая и опасная близость с Хозяйкой, которой я имела неосторожность наслаждаться, кажется ещё более ужасной. Меня тошнит от осознания, что каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое объятие, каждая улыбка, каждая совместная ночь — всё это было не последствиями наших решений, а частью Его плана. Я трахалась с Его марионеткой и отдала кусочки своей израненной души той, чья роль была целиком и полностью определена Им.

Я задыхаюсь от злости. Каким монстром надо быть, чтобы найти ребёнка, оторвать его от семьи и вырастить специально для полного морального уничтожения другого человека?!

— Ты... Ты чудовище... — шепчу я сквозь пальцы.

— Да? Спасибо. — Он довольно улыбается. — Забавно, что она тоже к тебе привязалась. Характер-то у неё и правда не сахар. Ишь, задумала избавиться от меня и братьев! Хотя, скажу честно, за этим тоже было интересно наблюдать. За всеми её уловками, фальшивыми истериками, сменой масок... Право слово, если бы не твоё желание отомстить, запечатавшее нас в цикле, я даже был бы рад сделать её своей настоящей наследницей! Она определённо бы дала фору всем моим сынишкам-идиотам... Ну да ладно, не о ней речь. Ты выглядишь так, будто испустишь дух с минуты на минуту, а мне этого совсем не хочется.

Из моей груди вырывается что-то похожее на хриплый смех.

— Неужели?

Он снова кивает.

— Да. Помнишь, что я сказал сегодня гостям? Я скоро умру.

— И кое-кто... поможет... — выдавливаю я.

— Я хочу уступить тебе напоследок, — весело говорит Он. — Я достаточно насмотрелся на твои попытки завершить цикл в условиях метаний между местью и любовью к моей ненастоящей дочери. Хочу сказать тебе спасибо! Это было увлекательное зрелище. Немного затянутое, но всё-таки завораживающее. Поэтому... В знак благодарности я разрешаю тебе убить себя. Только...

Он выставляет руку вперёд.

— Только сделай это изо всех сил, что у тебя остались. Используй всю свою злость, всю свою ненависть. Ты никогда не выкладывалась по полной, и поэтому мы ещё здесь и проживаем один и тот же сценарий из раза в раз...

Из жизни в жизнь.

— Я устал. И ты, вижу, тоже. Давай закончим. Это будет идеальный финал для нас обоих.

Нагнувшись, Он открывает ящик стола — не тот, где лежал пистолет, а самый нижний — и швыряет мне остро заточенный кинжал. Я ловлю его, задеваю пальцем лезвие и машинально слизываю с него каплю крови.

— Вперёд, — ровно командует Он. — Или у тебя ещё есть вопросы?

— Вопросов нет, — отвечаю я, сжав рукоятку. — Но я хочу сказать тебе кое-что. Ты надеешься, что умрёшь, а я умру с тобой, однако этого не случится. Я продолжу жить. Я останусь с ней, продолжу любить её и отхвачу себе новую жизнь благодаря этой любви. Пока ты будешь гореть в аду, я буду наслаждаться тем, что мне было положено. Пусть с опозданием, пусть с другим человеком, но я заберу всё мне предназначенное.

Я выдыхаюсь.

Всё сказанное мною — неправда. Но Ему знать об этом необязательно.

Моя рука взлетает в воздух, и я бросаюсь на Него со сдавленным криком. Он сидит в кресле с лёгкой полуулыбкой и ждёт. Без страха, без сожалений, без дрожи и опасений за собственную жалкую жизнь.

Он хочет окончания спектакля, и я опускаю занавес, воткнув кинжал Ему в горло. Я вгоняю лезвие глубоко, до упора, чувствуя, как оно рассекает плоть, как что-то похрустывает внутри. Его кровь заливает моё лицо, руки, шею, грудь, но мне мало, так мало, что даже смешно.

Я выдёргиваю кинжал и замахиваюсь снова. Лезвие распарывает левую щёку, затем — правую, затем — разрезает губы и опять проходит по горлу — поперёк, ещё глубже, чем было до этого, почти отделяя голову от туловища. Я в крови, всё вокруг — в крови, но я не останавливаюсь.

Мало, мало, мало.

Я бью его в грудь — раз, два, три, четыре — и сбиваюсь после десятого удара. Лезвие вскрывает грудную клетку, где, как и ожидалось, нет ни намёка на сердце; разрезает вены на руках и ногах, превращает живот в бесформенный кусок подрагивающего мяса, которое уже никогда не встанет, не засмеётся и не произнесёт ехидное: «Ну же, С., ты можешь куда лучше».

Я отсекаю все Его пальцы и смеюсь, потому что они похожи на уродливых червяков. А потом втыкаю кинжал в обе глазницы по очереди и любуюсь Его уродливой окровавленной слепотой.

Мои руки красные по локоть. Щёки и лоб отвратительно липкие, капли крови свисают с ресниц, как снежинки. Кинжал выскальзывает из ладони и падает в лужу.

— Я выложилась по полной, — шепчу я. — Изо всех сил, из всей ненависти. Ты доволен?

Удивительно, но я жду от Него ответа.

Ответа нет, и я, опрокинув кресло на пол, забираю ключ из Его пиджака. Помедлив, нагибаюсь, поднимаю кинжал, прячу его в глубоком кармане платья и бегу прочь из кабинета, чтобы освободить Хозяйку из запертой спальни.

А она уже стоит в коридоре, прямо за дверью. Слева — отсветы подбирающегося к нам пламени, отражающиеся в её округлившихся глазах. На её лице — ни следа прежнего испуга, ни слезинки, одна лишь пылкая решимость.

— Как... Как ты выбралась?

— Взломать замок — не так уж и сложно, — уклончиво отвечает Хозяйка и вскидывает подборок. — Гораздо важнее то, что я всё слышала. Ты хотела получить ответы от него, а я хочу получить их от тебя. Все до единого. Даже не вздумай придумывать оправдания.

Она показывает на окно в конце коридора по правой стороне от нас.

— Там есть лестница. Мы сейчас выберемся из этого пекла, и ты расскажешь мне всё с самого начала.

— Хорошо...

Хозяйка берёт меня за руку и ведёт к окну. Я вырываюсь, и она смотрит на меня с непониманием.

— Наверное, ты уже и так это поняла, — говорю я. Дыхание перехватывает — то ли от дыма, то ли от волнения. — Но я хочу сказать... Хочу представиться.

— Я так давно ждала этих слов, — тихо отвечает Хозяйка. — Говори, я слушаю.

— Меня зовут...

Я запинаюсь. Она утешающе гладит меня по щеке. Его кровь остаётся на кончиках её изящных бледных пальцев.

Я закрываю глаза и начинаю заново.

Меня зовут...